Чума / Pestilence (рассказ)

Материал из Warpopedia

wiki.warpfrog.wtf

Архивраг заражает все мироздание. Но если мы не перестаем сражаться с этой болезнью здесь, внутри самих себя, то какой смысл переносить эту войну к звёздам?

Апотекарий Ингейн, «Трактат об имперской медицине»

I

Я верю, что память — величайший дар для человечества. При помощи памяти мы можем накапливать, хранить и передавать всевозможные знания, во благо человечества и к вящей славе нашего Бога-Императора, пусть Его Золотой Трон стоит вечно!

Как учат нас проповеди Тора: «Забыть ошибку — значит потерпеть поражение ещё раз». Сможет ли великий лидер спланировать кампанию без знания предыдущих побед и поражений? Смогут ли солдаты усвоить его доктрину и добиться успеха без этого дара? Сможет ли Экклезиархия нести свою миротворческую миссию по Вселенной, если люди не будут способны удержать в памяти её учение? Учёные, клерки, историки и летописцы — кто они, как не инструменты памяти?

И что есть забытие, как не отторжение памяти, гибель бесценного знания и забвение?

Всю свою жизнь, служа Его Высочайшему Величеству Императору Терры, я веду войну с забвением. Я прилагаю все силы, чтобы найти и вновь обрести забытое, вернув его под охрану памяти. Я тот, кто рыщет в потёмках, озаряет светом сумрак, переворачивает давно забытые страницы, задаёт вопросы, давно потерявшие свою значимость, вечно охотится за ответами, которые могли бы остаться невысказанными. Я — реколлектор, отбирающий забытые тайны у молчаливой Вселенной и возвращающий их под надёжные своды памяти, где они могут вновь послужить на благо нашей судьбе среди холодных звёзд.

Моей основной дисциплиной была наука о лекарственных веществах, ибо медицина человека — мое истинное призвание. Наше понимание собственных жизненных процессов обширно и достойно восхищения, но новые знания о своей биологии, способах её защиты, восстановления и улучшения никогда не будут лишними. Выживать в раздираемой войнами галактике — вот тяжкая доля человечества, и там, где идёт война, процветает и её свита — раны и смерть. Каждое продвижение фронта продвигает и медицину, если можно так выразиться. И как войска отступают и гибнут, так же забываются и пропадают достижения медицины. Эти потери я и пытаюсь восполнить.

Именно с такой целью я прибыл, в свои неполные сорок восемь лет, на Симбал Иота в поисках Эбхо. Для полноты картины позвольте добавить: шёл третий год Геновингской кампании в сегментуме Обскурус, и почти девять звёздных месяцев минуло после первой вспышки оспы Ульрена среди легионов Гвардии, расквартированных на самой Геновингии. Известная в народе как «кровавая пена», оспа Ульрена названа так в честь первой своей жертвы — флаг-сержанта Густава Ульрена. Пятнадцатый Мордианский, если память мне не изменяет. А я по праву горжусь своей памятью.

Если вы изучали имперскую историю вкупе с наукой о лекарственных веществах, то должны помнить оспу Ульрена. Разъедающая тело и душу смертельная инфекция, которая разрушает человека изнутри, сгущая обменные жидкости организма и истощая костный мозг, вдобавок покрывая кожу жертвы отвратительными волдырями и бубонами. Период между заражением и смертью редко превышает четыре дня. На поздних стадиях внутренние органы разрушаются, кровь сворачивается и выступает сквозь поры кожи, жертва впадает в глубокий бред. Кое-кто предполагает, что на этой стадии подвергается разложению даже самая душа жертвы. Почти в каждом случае смерть неминуема.

Вспышка болезни возникла на Геновингии неожиданно, и уже через месяц медики регименталис фиксировали по двадцать смертей в день. Не было найдено ни единого лекарства или метода лечения, чтобы хотя бы замедлить течение болезни. Не была выявлена природа заболевания. И что хуже всего, несмотря на усиленные меры карантина и санитарной обработки, не было найдено никаких способов остановить повсеместное распространение эпидемии. Не было обнаружено никаких переносчиков болезни и путей её распространения.

И как живой человек заболевает и слабеет, так и силы Имперской Гвардии в целом начали истощаться и слабеть, когда самых лучших из них стала уносить эпидемия. Через два месяца в штабе магистра войны Рингольда уже сомневались в жизнеспособности всей кампании в целом. К третьему месяцу оспа Ульрена вспыхнула также на Геновингии Минор, Лорхесе и Адаманаксере Дельта (на первый взгляд опять сверхъестественно и самопроизвольно, так как процесс распространения оставался неизвестен). Четыре независимых очага заражения, разбросанных вдоль линии наступления имперских сил в секторе. К тому времени заражение распространилось на гражданское население Геновингии, и администратум объявил о пандемии. Говорили, что небо над городами этого некогда могучего мира стало черным от трупных мух, а зловоние биологического загрязнения пропитало каждый клочок планеты.

Я в то время занимал бюрократическую должность на Лорхесе, и меня включили в экстренную группу, брошенную на поиски решения. Это был изнуряющий труд. Я лично безвылазно провел в архиве, не видя дневного света, больше недели, следя за методичными допросами этого обширного и пыльного сосредоточия информации. Первым, кто обратил наше внимание на Пироди и Пытку, оказался мой друг и коллега, администратор медика Ленид Ваммель. Он проделал впечатляющий труд, совершив настоящий подвиг изучения, использования перекрёстных ссылок и памяти. У Ваммеля всегда была отличная память.

По распоряжению главного администратора медика Юнаса Мейкера, более шестидесяти процентов состава нашей группы было выделено исключительно на дальнейший поиск данных о Пироди. Также были разосланы запросы в архивы других миров Геновингии. Ваммель и я, обрабатывая поступающие данные, всё больше и больше уверялись, что движемся в верном направлении.

Уцелевшие записи о событиях Пытки на Пироди подтвердили наши предположения, хотя и были весьма скупы. Всё-таки, это произошло тридцать четыре года назад. Выживших было немного, но нам удалось отследить сто девяносто одного кандидата из тех, кто, вероятно, был ещё жив. Судьба разбросала их по всему космосу.

Изучив наши выводы, главный администратор Мейкер санкционировал сбор личных воспоминаний — положение стало уже очень серьёзным, — и сорок из нас, все в чине старшего администратора и выше, немедля отправились в путь. Ваммель, упокой Император его душу, был послан на Гандийскую Сатурналию, прибыл туда в разгар гражданской войны, где и был убит. Нашёл ли он человека, которого искал, мне не известно. Память в этом месте не милостива.

А я... я отправился на Симбал Иота.

II

Симбал Иота — жаркое, богатое зеленью место, по большей части покрытое океаном глубокого розовато-лилового цвета (вследствие разрастания водорослей, как я понимаю). Вдоль экватора планету охватывает широкий пояс островов, покрытых тропическими лесами.

Я совершил посадку на плоской вершине потухшего вулкана, склоны которого облепили, словно ракушки, здания улья Симбалополис, откуда и был доставлен на тримаран, который вёз меня в течение пяти дней вдоль цепочки островов к Святому Бастиану.

Я проклинал медлительность судна, хотя, по правде говоря, оно скользило по розовому морю на скорости более чем в тридцать узлов, и несколько раз пытался вызвать орнитоптер или какой-нибудь другой воздушный транспорт. Но симбальцы — морской народ и не полагаются на путешествия по воздуху.

Стояла жара, и я проводил всё своё время на нижней палубе, читая инфопланшеты. Солнце и морской ветер Симбала жгли мою кожу, за долгие годы привыкшую лишь к свету библиотечных ламп. Поэтому, выходя на палубу, я каждый раз надевал поверх администраторского облачения широкополую соломенную шляпу, которая беспрестанно веселила моего сервитора Калибана.

На пятое утро над лиловыми водами океана возник остров Святого Бастиана — коническое жерло потухшего вулкана, облачённое в зелень джунглей. Над нашими головами закружилась стая бирюзовых морских птиц. Но, даже переплыв залив на электрокатере, перевёзшем меня с тримарана на берег, я не заметил каких-либо признаков жилья. Густое покрывало леса спускалось к самому берегу, оставляя по краю лишь узкую полоску белого пляжа.

Катер вошёл в небольшую бухту с древней каменной пристанью, выступающей из-под деревьев подобно недостроенному мосту. Калибан, жужжа бионическими конечностями, перенёс на пристань багаж и помог перебраться мне. Там я и остался стоять, потея в своём облачении, опираясь на посох — знак моей официальной принадлежности, и отгоняя жуков, кружащих во влажной духоте бухты.

Меня никто не встречал, хотя по дороге я несколько раз отправлял воксом предупреждение о своём прибытии. Я оглянулся на сурового симбальца, управлявшего катером, но тот, видимо, сам ничего не знал. Калибан прошаркал ко входу на пристань и обратил моё внимание на позеленевший от времени и морских брызг медный колокол, висевший на крюке, вбитом в столб пирса.

— Звони, — приказал я. Калибан осторожно стукнул своими обезьяньими пальцами по металлическому куполу колокола, затем нервно оглянулся на меня, пощёлкивая фокусировкой оптических имплантантов, расположенных под низким лбом.

Некоторое время спустя, появились две сестры Экклезиархии, одетые в безупречные белые одежды, жёсткие и накрахмаленные, как и двурогие апостольники у них на головах. Похоже, моё появление вызвало у них что-то вроде весёлого удивления, но они, не проронив ни слова, пригласили меня следовать за собой.

Я ступал на шаг позади них, Калибан с багажом шел за мной.

Мы двигались сквозь джунгли по тропинке, которая резко забирала вверх и вскоре пошла ступеньками. Копья солнечного света пронзали сплетённые кроны деревьев, влажный воздух был полон пения экзотических птиц и суеты насекомых.

За поворотом тропы передо мной неожиданно открылся Приют Святого отступника Бастиана. Величественное строение из камня, возведённое с простотой, характерной для раннего Империума, древние арки контрфорсов и мрачные стены почти скрывала зелень плюща и лиан. Я успел разглядеть главное здание в пять этажей, рядом — часовню, которая, похоже, была здесь самым старым сооружением, какие-то пристройки, кухни и отгороженный стеной сад. Вычурную железную калитку венчала обветрившаяся статуя возлюбленного нашего Бога-Императора, сокрушающего Архиврага.

Аккуратная дорожка вела от тронутых ржавчиной ворот через подстриженную лужайку, тут и там утыканную могильными камнями и обелисками. Провожаемый взглядами каменных ангелов и резных изображений Адептус Астартес, я последовал за сестрами к главному входу в приют.

Мимоходом я заметил, что окна двух верхних этажей здания забраны крепкими железными решётками.

Я оставил Калибана с пожитками на улице и вошёл внутрь вслед за сёстрами. Главный атриум приюта показался мне тёмным и безумно прохладным оазисом из мрамора; известняковые колонны терялись в сумраке высокого свода. Неожиданно я натолкнулся взглядом на стенку алтаря под разноцветным полукруглым витражом, на которой был изображён чудесный триптих, перед которым я тут же склонился в молитве. Триптих, шириной в размах рук человека, изображал три сцены из бытия святого. Слева, он в своем отступничестве скитался по пустыне, отвергая демонов воды и огня, справа — являл чудо над искалеченными душами. На центральном изображении, окружённый сиянием скорбящий Император держал на руках истерзанное тело святого, облачённое в синие одежды. Девять болтерных ран чётко выделялись на мертвенно-бледном теле мученика.

Восстав от молитвы, я обнаружил, что сёстры исчезли. Подсознание ощутило где-то неподалёку мысленное пение психического хора. Прохладный воздух вибрировал.

Позади меня стояла фигура высокого, похожего на статую человека. Его белые крахмальные одежды резко контрастировали с чёрной кожей. Он рассматривал меня с таким же весёлым удивлением, что и сёстры до этого. Сообразив, что на мне всё ещё надета эта дурацкая соломенная шляпа, я торопливо сдёрнул её, бросил на спинку скамьи и достал удостоверительную пикт-пластинку, которую мне вручил главный администратор Мейкер перед отъездом с Лорхеса.

— Я — Баптрис, — представился мужчина тихим и добрым голосом. — Добро пожаловать в Приют Святого.

— Старший администратор медика Лемуаль Сарк, — ответил я. — Моя специальность — реколлектор, недавно назначен на Лорхес, основное скопление Геновингия 4577 десятичное, в штат вспомогательного канцелярского архива кампании.

— Добро пожаловать, Лемуаль, — сказал он. — Реколлектор. Вот так да. Таких у нас ещё не было.

Тогда я не совсем понял, что он имел в виду, но сейчас, когда я оглядываюсь в прошлое, память об этом небольшом недоразумении всё ещё вызывает у меня досаду. Я спросил:

— Вы ждали меня? Я отправлял воксом предупреждение о своём прибытии.

— У нас в приюте нет вокс-передатчика, — ответил Баптрис. — Внешний мир нас не касается. Наши заботы направлены на то, что находится внутри... внутри этого здания, внутри нас самих. Но не волнуйтесь. Вы желанный гость. Мы с радостью принимаем всех, кто приходит сюда. Нет нужды предупреждать о своём прибытии.

Я вежливо улыбнулся столь загадочному ответу и побарабанил пальцами по посоху. Я-то рассчитывал, что к моему приезду всё будет готово, и я смогу приступить к работе незамедлительно. Неторопливый уклад жизни на Симбал Иота опять тормозил меня.

— Поспешим, брат Баптрис. Я хотел бы начать не откладывая.

Он кивнул:

— Разумеется. Почти каждый прибывший на Святой Бастиан горит желанием начать не откладывая. Позвольте мне проводить вас и предложить пищу и место для омовения.

— Давайте сразу отправимся к Эбхо. Как можно скорее.

Баптрис остановился в недоумении:

— Эбхо?

— К полковнику Феджи Эбхо, последнее место службы — 23-й полк Ламмаркских улан. Прошу вас, скажите, что он всё ещё здесь! Что он ещё жив!

— Он... жив, — Баптрис замолчал и впервые внимательно посмотрел на мою пикт-пластинку. Нечто вроде понимания появилось на его добродушном лице.

— Примите мои извинения, старший Сарк. Я неверно истолковал цель вашего прибытия. Теперь я вижу, что вы — настоящий реколлектор, присланный сюда с официальным визитом.

— Конечно! — резко ответил я. — Кем ещё я могу быть?

— Просителем, пришедшим сюда в поисках утешения. Пациентом. Каждый, кто прибывает на пристань и звонит в колокол, ищет нашей помощи. Других посетителей у нас не бывает.

— Пациентом? — недоумевающе спросил я.

— Разве вы не знаете, куда прибыли? — спросил он. — Это Приют Святого Бастиана, дом для умалишённых.

III

Сумасшедший дом! Такое начало задания не предвещало ничего хорошего. Согласно моим данным, Приют Святого Бастиана служил домом для святого ордена, дававшего пристанище и утешение тем отважным воинам легионов Императора, чьи тяжелые ранения и увечья не позволяли продолжать военную службу. Я знал, что здесь принимают людей, сломленных морально и физически, со всех зон боевых действий сектора. Но я и понятия не имел, что повреждения, по которым орден специализируется – это повреждения ума и рассудка! Это была больница для душевнобольных, для тех, кто добровольно пришёл к её воротам в надежде обрести избавление. И что хуже всего — Баптрис и сёстры приняли меня за такого просителя. Эта проклятая соломенная шляпа выдала меня за сумасшедшего, никого иного они, собственно, и не ждали! Мне ещё повезло, что меня без лишних церемоний не засунули в смирительную рубашку и не заперли под замок.

Поразмыслив, я пришёл к выводу, что должен был догадаться сам. Бастиан, которому был посвящён приют, был сумасшедшим, который обрел здравый рассудок в любви к Императору, и который впоследствии чудесным образом исцелял душевные болезни.

Баптрис дёрнул за шнур, призывая служителей, Калибана с багажом проводили внутрь. Оставив нас одних, Баптрис удалился, чтобы произвести необходимые приготовления. Пока мы ждали, в зал вошёл седовласый человек. Вместо левой руки у него была культя, покрытая рубцами старых шрамов. Он был абсолютно голым, если не считать пустой потрёпанной патронной ленты поперек груди. Тихонько кивая головой, человек окинул нас бессмысленным взглядом, потом двинулся дальше и исчез из виду.

Где-то в отдалении слышались рыдания и чей-то голос, настойчиво повторявший что-то снова и снова. Сгорбленный Калибан, опираясь костяшками пальцев в плиты пола рядом со мной, оглянулся с тревогой, и мне пришлось ободряюще положить руку ему на широкое волосатое плечо.

Вокруг задвигались какие-то фигуры, и вскоре мы оказались в обществе нескольких иссохших священников с тонзурами на головах и в чёрных длинных одеяниях Экклезиархии, а также безмолвной группы сестёр в снежно-белых одеждах и рогатых капюшонах. Сёстры, оставаясь в тени, выстроились по сторонам атриума и молча уставились на нас. Один из священников тихо зачитывал что-то с длинного свитка, который разворачивал из обитой железом шкатулки мальчик. Другой священник записывал что-то пером в небольшую книжицу. Третий раскачивал бронзовое кадило, распространяя сухой и резкий запах благовоний. Снова появился Баптрис:

— Братья, поприветствуйте старшего администратора Сарка, прибывшего к нам с официальным визитом. Отнеситесь к нему с любезностью и окажите всемерное содействие.

— В чём состоит причина вашего визита? — спросил старый священник с книжицей, подняв на меня пытливый взгляд. В его переносицу были встроены полукруглые увеличительные линзы, зёрна чёток обвивали морщинистую шею подобно цветочному венку победителя.

— Сбор воспоминаний, — ответил я.

— Касательно чего? — продолжал выпытывать он.

— Брат Жардон — наш архивариус, старший Сарк. Вы должны простить его настойчивость.

Я кивнул Баптрису и улыбнулся престарелому Жардону. Однако ответной улыбки не последовало.

— Вижу, что мы с вами родственные души, брат Жардон. Мы оба посвятили себя служению памяти.

Тот едва пожал плечами.

— Я здесь, чтобы побеседовать с одним из ваших... пациентов. Возможно, он обладает некоторыми фактами, которые могут спасти миллионы жизней в скоплении Геновингия.

Жардон закрыл свою книжицу и уставился на меня, ожидая продолжения. Главный Мейкер приказал мне как можно меньше распространяться о пандемии: вести о подобном бедствии могут вызвать волнения. Но я понимал, что мне придётся сказать им больше.

— Магистр войны Рингольд возглавляет крупную военную экспедицию в скоплении Геновингия. Болезнь, называемая оспой Ульрена, поразила наши войска. Исследования показали, что она похожа на чуму, известную как Пытка, опустошившую мир Пироди около тридцати лет назад. Один из переживших эпидемию находится здесь. Любые подробности о случившемся, которые он сможет поведать мне, могут оказаться полезными в поисках лекарства.

— Насколько всё серьёзно там, на Геновингии? — спросил священник с кадилом.

— Всё... под контролем, — соврал я.

Жардон фыркнул:

— Ну, конечно, всё под контролем. Потому-то старший администратор и проделал такой путь сюда. Ты задаёшь совершенно глупые вопросы, брат Жиро.

Заговорил ещё один священник. Сгорбленный и полуслепой, он был самым старым из всех, его морщинистую голову усеивали старческие пятна. На плече, вцепившись в одежду тонкими механическими лапками, сидел слуховой рожок.

— Меня беспокоит то, что расспросы и нарушения режима могут встревожить приют. Я не желаю, чтобы проживающих здесь что-либо беспокоило.

— Твоё замечание принято к сведению, брат Ниро, — сказал Баптрис. — Я уверен, что старший Сарк будет благоразумен.

— Вне всяких сомнений, — заверил их я.

Было уже далеко за полдень, когда Баптрис наконец-то повёл меня наверх, в самое сердце приюта. Калибан следовал за нами, нагруженный несколькими ящиками из моего багажа. Сёстры, похожие на привидения в двурогих капюшонах, наблюдали за нами из каждой арки и тени.

Лестница привела нас в большой зал на четвёртом этаже. Воздух здесь был спёртым. Десятки пациентов бродили там и тут, но ни один из них даже не взглянул на нас. Некоторые были одеты в выцветшие, бесформенные халаты, другие всё ещё носили старые, изношенные комбинезоны или обмундирование Имперской Гвардии. Все знаки различия, нашивки и эмблемы были срезаны; ремней и шнурков также не наблюдалось. У окна двое сосредоточенно играли на старой жестяной доске в регицид. Другие, сидя прямо на дощатом полу, играли в кости. Кто-то невнятно бормотал, разговаривая сам с собой, кто-то застыл, уставившись в пространство бессмысленным взглядом. Голый мужчина, которого мы видели в атриуме, сидел на корточках в углу и заполнял свою патронную ленту стреляными гильзами. У многих имелись следы заживших боевых ран и шрамы, уродливые и подчас гротескные.

— Они... безопасны? — шепотом спросил я Баптриса.

— Мы предоставляем самым спокойным свободу в передвижении и пользовании этим общим залом. Само собой, их лечение находится под тщательным наблюдением. Все, кто находится здесь — «безопасны», так как все прибыли к нам по доброй воле. Конечно, есть и такие, кто скрывается здесь от каких-то событий, сделавших обычную жизнь для них невозможной.

Это не прибавило мне спокойствия.

Пройдя в дальний конец общего зала, мы вошли в длинный коридор, по обеим сторонам которого располагались палаты. Двери некоторых были заперты снаружи на засов. Некоторые были закрыты решётками. На всех дверях имелись задвижки смотровых окошек. Везде ощущался запах дезинфицирующего средства и нечистот.

Мы прошли мимо запертой двери, в которую кто-то (или что-то) тихо стучал изнутри. Из-за другой двери слышалось пение.

Некоторые двери были открыты. Я увидел двух служителей, обтирающих губками древнего старика, привязанного к металлической койке матерчатыми ремнями. Старик жалобно плакал. В другой палате, дверь которой была открыта, но внешняя решётка крепко заперта, мы увидели огромного, мускулистого человека, который сидел на стуле и пристально глядел сквозь решётку. Его тело покрывали вытатуированные эмблемы полка, девизы, цифры убитых. Глаза светились маниакальным огнём. Из нижней челюсти торчали имплантированные клыки какого-то хищника, настолько длинные, что заходили на верхнюю губу.

Когда мы поравнялись с камерой, он бросился к решётке и попытался достать нас сквозь прутья огромной рукой. Из горла слышалось сдавленное рычание.

— Успокойся, Иок! — приказал Баптрис.

Дверь, бывшая целью нашего путешествия, шла следующей за палатой Иока. Она была открыта, сестра и служитель поджидали нас. Внутреннее убранство камеры скрывала полная темнота. Баптрис коротко переговорил со служителем и сестрой, затем повернулся ко мне:

— Эбхо отказывался, но сестра всё же смогла его убедить, что поговорить с вами будет правильнее. Внутрь вам входить нельзя. Пожалуйста, присядьте у двери.

Служитель принёс табурет, и я уселся у дверного проёма, подобрав длинные полы облачения. Калибан тут же раскрыл ящики и установил на треногу механический летописец.

Я вперил взгляд в темноту комнаты, пытаясь разглядеть внутреннее убранство, но не смог ничего увидеть.

— Почему внутри так темно?

— Эбхо, помимо всего прочего, страдает светобоязнью. Он требует, чтобы была абсолютная темнота, — пожал плечами Баптрис.

Я хмуро кивнул и прочистил горло.

— Милостью Бога-Императора Терры я прибыл сюда по Его священному заданию. Моё имя — Лемуаль Сарк, старший администратор медика, приписанный к Администратуму Лорхеса.

Я взглянул на летописца. Тот негромко застрекотал и выдал начало пергаментного свитка, который, как я надеялся, вскоре станет длинным и полным записей.

— Я разыскиваю Феджи Эбхо, бывшего полковника Двадцать третьего полка Ламмаркских улан.

Тишина.

— Полковник Эбхо?

Голос, тонкий как лезвие ножа и холодный как труп, проскрипел из тьмы комнаты:

— Он — это я. Что вам нужно?

Я подался вперёд:

— Я хочу поговорить с вами о Пироди. О Пытке, которую вы пережили.

— Мне нечего сказать. Я не буду ничего вспоминать.

— Бросьте, полковник. Я уверен, вы вспомните, если постараетесь.

— Вы не поняли. Я не сказал «не могу». Я сказал «не буду».

— Вы уверены?

— Да. Я отказываюсь.

Я вытер губы и понял, что язык у меня пересох.

— Почему, полковник?

— Из-за Пироди я здесь. Тридцать четыре года я стараюсь всё забыть. И не хочу возвращаться к этому снова.

Баптрис глянул на меня и бессильно развёл руками. Видимо, он намекал, что всё кончено и мне следует сдаться.

— На Геновингии люди умирают от болезни, которую мы называем оспой Ульрена. Эта болезнь носит все признаки Пытки. Всё, что вы сможете мне рассказать, может спасти жизни людей.

— Я не смог тогда. Пятьдесят девять тысяч человек умерло на Пироди. Я не смог спасти их тогда, хотя старался изо всех сил. С чего сейчас будет по-другому?

Я посмотрел в сторону невидимого собеседника:

— Я не знаю. Но думаю, что стоит попробовать.

Долгое молчание. Летописец стрекотал вхолостую. Калибан кашлянул, и машина записала этот звук легким перестуком клавиш.

— Сколько?

— Прошу прощения, полковник. О чём вы?

— Сколько людей умирает?

Я глубоко вздохнул:

— Когда я отбыл с Лорхеса, там было девятьсот умерших и ещё полторы тысячи заболевших. На Геновингии Минор – шесть тысяч умерших и вдвое больше больных. На Адаманаксере Дельта — двести, но там всё только началось. На самой Геновингии... два с половиной миллиона.

Раздался потрясённый вздох Баптриса. Мне оставалось надеяться, что он будет держать язык за зубами.

— Полковник?

Тишина.

— Полковник, прошу вас...

Холодный, скрипучий голос раздался вновь, ещё резче, чем раньше:

— Пироди была бесполезным миром...

IV

Пироди была бесполезным миром. Мы не хотели туда идти. Но Архивраг, захватив восточный континент, разрушил города-ульи, и северные города оказались под угрозой.

Магистр войны Гетус отправил нас — сорок тысяч ламмаркских улан, почти весь наличный состав ламмаркских частей, двадцать тысяч фанчовских танкистов с их машинами и полную роту астартес, серо-красных Орлов Обреченности.

Место, куда мы прибыли, называлось Пироди Полярный. Бог знает какое древнее. Циклопические башни и колонны зелёного мрамора, высеченные в древние времена руками, которые я не уверен, что были человеческими. Была какая-то странность в геометрии этого места, как будто все углы выглядели неправильно.

Было чертовски холодно. Нас защищала зимняя униформа – белые плотные стёганые шинели с меховыми капюшонами, но холод добирался до оружия, истощая батареи лазганов, а чёртовы фанчовские танки вечно отказывались заводиться. И был день. Всё время был день. Ночей не было — не то время года. Мы были слишком далеко к северу. Самым тёмным временем суток были короткие сумерки, когда одно из двух солнц ненадолго садилось, и небо окрашивалось в цвет розовой плоти. И снова начинался день.

Два месяца мы то сражались, то нет. В основном это были артиллерийские дуэли на больших дистанциях, которые лишь перемалывали ледовые поля в мелкое крошево. Из-за бесконечного дневного света спать не мог никто. Я знал двух солдат, выдавивших себе глаза. Один из них был ламмаркцем, что не прибавляет мне гордости. Второй был с Фанчо.

Потом пришли они. Чёрные точки среди ледовых полей, тысячи точек, с развевающимися штандартами, настолько мерзкими, что...

Неважно. Мы были не в том состоянии, чтобы сражаться. Доведённые до безумия светом и бессонницей, ослабленные странной геометрией места, которое защищали, мы стали лёгкой добычей. Войска Хаоса разгромили нас и загнали обратно в город. Гражданские, численностью примерно в два миллиона, были даже хуже чем бесполезны. Слабые, вялые существа, лишенные интересов и аппетита. Когда пришёл их час, они просто сдались. Осада длилась пять месяцев, несмотря на шесть попыток Орлов Обреченности прорвать окружение. Господи, как они были страшны! Гиганты, перед каждым боем с лязгом скрещивающие свои болтеры, орущие на врага, убивающие пятьдесят там, где мы убивали одного.

Но это было всё равно, что воевать с приливом. Даже со всей их мощью, астартес было всего шестьдесят.

Мы требовали подкреплений. Гетус обещал их нам, но сам давно уже был на борту своего корабля, прячась за флотским охранением на случай, если что-то пойдёт не так.

Первым, кто на моих глазах пал жертвой Пытки, был капитан моего семнадцатого взвода. Однажды он просто свалился с лихорадкой. Мы поместили его в инфирмиум Пироди Полярного, которым заправлял Субъюнкт Валис, апотекарий роты Орлов Обреченности. Час спустя капитан был мёртв. Его кожа покрылась пузырями и язвами. Глаза вытекли. Он попытался убить Валиса куском железной койки, который вырвал из настенных креплений. А потом он просто вытек.

Знаете, как это? Его тело истекало кровью через каждое отверстие, через каждую пору. Когда всё закончилось, от капитана осталась только пустая оболочка.

Через день после его смерти заболели сразу шестьдесят человек. Ещё через день — двести. Ещё через день — тысяча. Большинство умирали через два часа. Другие умирали медленно... несколько дней, покрытые язвами, агонизирующие в страшных мучениях.

Люди, которых я знал всю жизнь, превращались в покрытые волдырями мешки с костями прямо на моих глазах. Будь ты проклят, Сарк, за то, что заставил меня вспомнить это!

На седьмой день болезнь добралась и до солдат Фанчо. На девятый — до гражданского населения. Валис вводил всевозможные карантины, но бесполезно. Он работал без перерыва весь бесконечный день напролёт, пытаясь найти лекарство, стараясь обуздать беспощадную болезнь.

На десятый день заболел один из Орлов Обреченности. В муках Пытки, выплёскивая кровь сквозь решетку лицевого щитка, он убил двух своих товарищей и девятнадцать моих солдат. Болезнь преодолела даже печати чистоты астартес.

Я пришёл к Валису в надежде на добрые вести. Он организовал лабораторию в инфирмиуме; образцы крови и срезы тканей бурлили в перегонных кубах и отстаивались в склянках с растворами. Он заверил меня, что Пытка может быть остановлена. Объяснил, как это необычно для эпидемии — распространяться в таком холодном климате, где недостаточно тепла для инкубации и процесса разложения. И ещё Валис считал, что болезнь не развивается при свете. Поэтому он приказал развесить фонари в каждом закоулке города, чтобы нигде не оставалось темноты.

Не оставалось темноты. Там, где её не было от природы. Был изгнан даже полумрак глухих помещений. Всё сияло. Наверное, теперь вы понимаете, почему я не выношу света и сижу в темноте.

Зловоние сгнившей крови было страшным. Валис делал всё, что мог, но мы продолжали умирать. Через двадцать один день я потерял тридцать семь процентов своего полка. Фанчо вымерли практически полностью. Двенадцать тысяч пиродийцев умирали или уже были мертвы. Девятнадцать Орлов Обреченности пали жертвой болезни.

Вот вам ваши факты: чума выживает в климате, который должен был бы убить её; она не передаётся обычными путями; она не поддаётся никаким попыткам сдерживать или контролировать её распространение, несмотря на все меры усиленного карантина и санитарную обработку заражённых мест огнемётами; она невероятно заразна, даже печати чистоты астартес для неё не преграда; её жертвы умирают в страшных мучениях.

А потом один из Орлов Обреченности расшифровал мерзкую надпись на одном из штандартов Хаоса, развевавшихся снаружи у стен.

Там было...

Там было одно слово. Одно грязное слово. Одно проклятое, мерзкое слово, забыть которое я пытаюсь всю свою жизнь.

V

Я вытянул шею в темный проём двери:

— Слово? Какое слово, полковник?

С сильнейшим отвращением он произнес его. Это было даже не слово. Отвратительное бульканье, почти целиком состоящее из согласных. Имя, символ самого демона-чумы, одно из девяносто семи Богохульств, Которые Нельзя Облекать В Слова. При его звуках я свалился с табурета, тошнота скрутила мне внутренности. Калибан пронзительно заверещал. Сестра упала в обморок, служитель бежал. Баптрис сделал несколько шагов прочь от двери, развернулся — и его театрально вырвало.

Температура в коридоре упала на пятнадцать градусов.

Дрожа, я пытался поставить перевёрнутый табурет и поднять летописца, сбитого служителем. В том месте, где машина напечатала это слово, пергамент начал тлеть.

Крики и стоны из разных палат эхом заметались по залу.

А затем вырвался Иок.

За соседней дверью, вжав испещрённую шрамами голову в прутья решётки, он слышал каждое слово. И теперь дверь решётки выскочила из креплений и грохнулась на пол коридора. Огромный обезумевший бывший гвардеец продрался наружу и развернулся в нашу сторону.

Я уверен, он убил бы меня: я был потрясен, ноги мне отказали. Но Калибан, благослови Император его храброе сердце, преградил Иоку путь. Мой верный сервитор поднялся на короткие задние конечности, предупреждающе подняв усиленные бионикой передние. От кривых ступней до вытянутых пальцев рук Калибан достигал трёх метров в высоту. Он ощерил стальные клыки и пронзительно заверещал. Истекая пеной из клыкастого рта, Иок одним мощным ударом отбросил Калибана в сторону. Сервитор оставил на стене внушительную выбоину.

Иок двинулся на меня.

Я дотянулся до своего официального посоха, крутанул его и утопил скрытую под набалдашником кнопку.

С конца посоха раздался треск электрических разрядов. Иок задёргался в конвульсиях и упал. Судорожно извиваясь, он валялся на дощатом полу и непроизвольно испражнялся. Баптрис уже был на ногах. Звучала тревога, и служители торопливо сбегались в коридор, неся смирительные рубашки и шест с петлёй.

Я поднялся на ноги и оглянулся на тёмный проём.

— Полковник Эбхо?

Дверь с треском захлопнулась.

VI

Брат Баптрис ясно дал понять, что сегодня, несмотря на мои протесты, никаких допросов больше не будет. Служители сопроводили меня в гостевую келью на третьем этаже. Белёные стены, чистая обстановка, жёсткая деревянная кровать и небольшой столик-скрипториум. Решётчатое окно выходило на кладбище и джунгли позади него.

В сильном волнении я мерил комнату шагами из угла в угол, пока Калибан распаковывал мои вещи. Я был так близок к цели, уже потихоньку начав вытягивать сопротивляющегося Эбхо наружу. Лишь чтобы оказаться лишённым возможности продолжить как раз в тот момент, когда стали открываться по-настоящему тёмные секреты!

Я замер у окна. Ослепительное красное солнце погружалось в лиловый океан, отбрасывая на густые джунгли чёрные изломанные тени. Морские птицы кружились над бухтой в лучах умирающего солнца. На тёмно-синем краю неба появились первые звёзды.

Успокоившись, я понял, что каким бы ни был мой внутренний беспорядок, беспорядок в самом приюте был гораздо сильнее.

Стоя у окна, я слышал многочисленные вопли, рыдания, крики, хлопанье дверей, топот ног, звон ключей. Богохульство, произнесённое Эбхо, взбаламутило хрупкие умы обитателей этого сумасшедшего дома подобно раскалённому куску железа, который опустили в холодную воду. Теперь, чтобы успокоить пациентов, требовалось приложить огромные усилия.

Я присел ненадолго к скриториуму, просматривая записи. Калибан задремал на скамье у двери. Эбхо много упоминал о Субъюнкте Валисе, апотекарии Орлов Обреченности. Я просмотрел копии старых свидетельств с Пироди, привезённые с собой, но имя Валиса значилось только в списках личного состава. Выжил ли он? Ответ мог дать только прямой запрос в цитадель ордена Орлов Обреченности, но это могло занять месяцы. Замкнутость астартес, а иногда и откровенное нежелание сотрудничать с Администратумом, были печально известны. В лучшем случае, запрос повлёк бы за собой вереницу формальностей, волокиты и согласований. Но, даже не смотря на это, я всё же решил оповестить моих собратьев на Лорхесе о возможной зацепке. Будь проклят Святой Бастиан, здесь ведь нет вокс-передатчика! Я даже не могу переслать сообщение в астропатический анклав Симбалополиса, чтобы они отправили его за пределы этого мира.

Сестра принесла поднос с ужином. Как только я закончил трапезу, а Калибан зажёг светильники, в келью вошли Ниро и Жардон.

— Братья?

Жардон, уставившись на меня сквозь полукруглые линзы, перешёл сразу к делу:

— Собрание братства приюта решило, что вы должны покинуть нас. Завтра. Последующие обращения будут отвергнуты. Наше судно отвезёт вас в рыбачий порт на острове Мос. Оттуда вы сможете добраться до Симбалополиса.

— Вы расстраиваете меня, Жардон. Я не хочу уезжать. Моя работа ещё не завершена.

— Вы уже сделали достаточно! — огрызнулся он.

— Приют никогда прежде не был так растревожен, — негромко проговорил Ниро. — Случилось несколько драк. Два служителя ранены. Три пациента попытались покончить с собой. Годы работы погублены за несколько минут.

Я склонил голову:

— Сожалею о причинённом беспокойстве, но...

— Никаких но! — рявкнул Жардон.

— Мне очень жаль, старший Сарк, — произнёс Ниро, — но всё уже решено.

На узкой койке спалось плохо. Я без конца прокручивал в памяти подробности разговора с Эбхо. Несомненно, случившееся серьёзно потрясло и травмировало его. Но было что-то ещё. За всем, что он рассказал мне, я чувствовал какой-то секрет, какую-то скрытую в глубине его памяти тайну.

Они не смогут так просто отделаться от меня. Слишком много жизней поставлено на кон.

Калибан крепко спал, когда я тихо покинул келью. По тёмной лестнице на четвёртый этаж пришлось пробираться наощупь. В воздухе чувствовалось беспокойство. Проходя мимо запертых палат, я слышал стоны спящих и бормотание тех, кто страдал бессонницей.

Время от времени приходилось нырять в тень, пропуская служителей с фонарями, совершавших дежурный обход. Дорога до блока, где содержался Эбхо, заняла почти три четверти часа. Мимо запертой на засов двери Иока я прокрался с особой осторожностью.

Смотровое окошко распахнулось от моего прикосновения.

— Эбхо? Полковник Эбхо? — негромко позвал я в темноту.

— Кто это? — отозвался неприветливый голос.

— Это Сарк. Мы не закончили.

— Уходите.

— Я не уйду, пока вы не расскажете мне всё до конца.

— Уходите.

Я лихорадочно поразмыслил, и необходимость придала мне жестокости:

— У меня в руках фонарь, Эбхо. С мощной лампой. Хотите, посвечу вам через окошко?

Когда он заговорил снова, голос его был полон ужаса. Да простит мне Император этот шантаж.

— Чего вам ещё? — спросил он. — Пытка распространялась. Мы умирали тысячами. Мне жаль всех этих людей на Геновингии, но я не смогу им помочь.

— Вы так и не рассказали, чем всё закончилось.

— Разве вы не читали отчёты?

Я оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что мы в блоке всё ещё одни.

— Читал. Они довольно... туманны. Там сказано, что магистр войны Гетус приказал сжечь противника с орбиты, а затем отправил в Пироди Полярный корабли к вам на выручку. Отчёты потрясают количеством жертв эпидемии. Пятьдесят девять тысяч умерших. Потери среди гражданского населения никто даже не подсчитывал. Также там говорится, что к моменту прибытия спасательных кораблей, Пытка уже была ликвидирована. Эвакуировано четыреста человек. Согласно записям, из них до сегодняшнего дня дожил сто девяносто один.

— Вот вам и ответ.

— Нет, полковник, это не ответ! Как она была ликвидирована?

— Мы обнаружили источник заражения и провели санитарную обработку. Вот как.

— Как, Эбхо? Во имя Бога-Императора, как?

— Пытка была в самом разгаре. Тысячи мёртвых...

VII

Пытка была в самом разгаре. Тысячи мёртвых, повсюду трупы, реки крови и гноя из отвратительно сияющих зданий.

Я снова пришёл к Валису, умоляя о новостях. Он был в инфирмиуме, работал. Проверял очередную партию вакцины, как он сказал. Последние шесть не подействовали и, похоже, даже наоборот — усилили воздействие болезни.

Люди сражались между собой, убивая другу друга от страха и отвращения. Я рассказал об этом Валису, и он замолчал, работая с горелкой у железного стола. Он был, конечно, огромен... Астартес, на полторы головы выше меня, красная сутана наброшена поверх брони Орлов Обреченности. Он вынул из нартециума склянки с образцами и поднял их, держа напротив вездесущего света.

Я был уставшим, таким уставшим, что вы не поверите. Я не спал много дней. Бросив огнемёт, которым проводил санитарную обработку, я опустился на табурет.

— Мы все сгниём? — спросил я огромного апотекария.

— Славный, доблестный Эбхо, — ответил он со смехом. — Бедный маленький человечек. Нет, конечно. Я не дам этому случиться.

Он повернулся ко мне и наполнил шприц из закупоренного флакона. Несмотря на долгое знакомство, он всё ещё внушал мне благоговейный страх.

— Ты — один из счастливчиков, Эбхо. Всё ещё здоровый. Я не хотел бы увидеть, как тебя одолеет болезнь. Ты был мне верным помощником все эти горькие дни, помогая распространять мои вакцины. Я непременно сообщу об этом твоему командованию.

— Благодарю, апотекарий.

— Эбхо, — сказал он, — я думаю, будет честным, если я скажу, что мы не сможем спасти тех, кто уже заражён. Остаётся надеяться, что мы сможем защитить от инфекции только здоровых. Я приготовил для этого сыворотку и собираюсь привить её всем ещё здоровым. Ты поможешь мне. И сам будешь первым. Так я смогу быть уверен, что не потеряю тебя.

Я смутился. Он подошёл ко мне со шприцем в руках, и я начал задирать рукав.

— Расстегни куртку и рубашку. Игла должна пройти сквозь стенку желудка.

Я потянулся к застёжкам рубашки. И вот тогда увидел его. Малюсенький. Совсем-совсем крошечный. Жёлто-зелёный пузырёк. Прямо под правым ухом Валиса.

VIII

Эбхо умолк. Воздух был словно заряжен электричеством. Пациенты в соседних камерах беспокойно метались, кто-то начал рыдать. В любой момент могли появиться дежурные служители.

— Эбхо? — позвал я в окошко.

Его голос упал до испуганного шепота, шепота человека, который просто не в состоянии произнести то, что преследовало его все эти долгие годы.

— Эбхо?

Неподалёку загремели ключи. Под дверью общего зала заметались блики света. Иок начал биться в дверь камеры и рычать. Кто-то плакал, кто-то причитал на непонятном языке. Воздух был насыщен запахами фекалий, пота и дикого страха.

— Эбхо!

Времени оставалось совсем мало.

— Эбхо, прошу вас!

— Валис был заражён Пыткой! Он был заражён ею всё это время, с самого начала! — скрипучий голос Эбхо был полон страдания. Слова, резкие и смертоносные, выскакивали из окошка, словно выстрелы лазгана. — Он распространял её! Он! Через свою работу, через свои вакцины и лечение! Он разносил чуму! Его разум был извращён болезнью, и он не понимал, что делает! Его бесчисленные вакцины не действовали, потому что они и не были вакцинами! Они были новыми видами Пытки, выведенными в его инфирмиуме! Это и был разносчик: злобная, алчущая болезнь, принявшая облик благородного человека, убивающая тысячи, тысячи за тысячами!

Я похолодел. Никогда в жизни я не слышал ничего подобного. Смысл дошедшего до меня был чудовищен. Пытка была не просто смертельной болезнью, она была разумной, живой, мыслящей... планирующей и совершающей действия через инструменты, извращённые ею.

Дверь камеры Иока выгнулась наружу и разлетелась на куски. Отовсюду неслись вопли паники и страха. Весь приют сотрясался от вырвавшихся на свободу психозов.

В дальнем конце блока замелькали огни. Заметив меня, служители с криками бросились в мою сторону. Они бы схватили меня, если бы Иок не вырвался снова, обезумевший и брызжущий слюной. Развернувшись к служителям, всей своей огромной массой он яростно бросился на них.

— Эбхо! — закричал я в окошко. — Что вы сделали?

Он закричал, голос его дрожал от сдавленных рыданий:

— Я схватил огнемёт! Император, сжалься надо мной, я поднял его и окатил Валиса огнём! Я убил его! Я убил его! Я уничтожил красу и гордость Орлов Обреченности! Я сжёг его дотла! Я уничтожил источник Пытки!

Служитель проковылял мимо меня, горло его было разорвано звериными клыками. Его товарищи увязли в отчаянной борьбе с Иоком.

— Вы сожгли его.

— Да. Пламя перекинулось на химикалии инфирмиума, склянки с образцами, колбы с бурлящей заражённой жидкостью. Всё это взорвалось. Шар огня... О боже... ярче, чем этот бесконечный дневной свет. Ярче, чем... огонь повсюду... жидкий огонь... пламя вокруг меня... везде... о... о...

Коридор наполнился яркими вспышками и треском лазерных выстрелов.

Дрожа, я сделал шаг назад от двери Эбхо. Мёртвый Иок лежал среди трёх искалеченных служителей. Несколько других, раненных, стонали на полу.

Брат Жардон, с лазпистолетом в костлявой руке, протиснулся через набившихся в общий зал санитаров и экклезиархов, и ткнул оружием в мою сторону:

— Мне следует убить тебя за это, Сарк! Как ты посмел?

Баптрис вышел вперёд и забрал оружие у Жардона. Ниро смотрел на меня с усталым разочарованием.

— Посмотрите, что с Эбхо, — приказал Баптрис сёстрам, стоящим неподалёку. Те отперли дверь и вошли в палату.

— Вы уедете завтра, Сарк, — сказал Баптрис. – Я вынужден буду подать жалобу вашему начальству.

— Жалуйтесь, — ответил я. — Я не хотел всего этого, но я должен был добиться правды. И теперь вполне возможно, что, благодаря рассказу Эбхо, способ борьбы с оспой Ульрена окажется у нас в руках.

— Надеюсь, что так, — сказал Баптрис, с горечью осматривая побоище. — Он дорого нам обошёлся.

Служители провожали меня обратно в келью, когда сёстры вывезли Эбхо из камеры. Пытка памятью убила его. Я никогда не прощу себе этого, неважно сколько жизней на Геновингии было спасено. И я никогда не забуду его облик, наконец-то явленный свету.

IX

На следующий день я отбыл на катере, вместе с Калибаном. Из приюта никто не вышел попрощаться или проводить меня. С острова Мос я передал отчёт в Симбалополис, откуда при помощи астропатов через варп он достиг Лорхеса.

Была ли уничтожена оспа Ульрена? Да, со временем. Моя работа поспособствовала этому. Кровавая оспа была сродни Пытке, сконструированная Архиврагом и столь же разумная. Пятьдесят два офицера медицинской службы, такие же распространители заразы, как Валис, были осуждены и обращены в пепел.

Я не помню, скольких мы потеряли в целом по скоплению Геновингия. Сейчас я многое уже не могу вспомнить. Память уже не та, что прежде, и временами я благодарен ей за это.

Я никогда не забуду Эбхо. Никогда не забуду его тело, которое сёстры вывезли из палаты. Он попал в огненную ловушку тогда, в инфирмиуме на Пироди Полярном. Лишённая конечностей, высохшая оболочка, висящая в суспензорном кресле, поддерживаемая в живых внутривенными катетерами и стерилизующими аэрозолями. Искалеченное, отталкивающее воспоминание о человеке.

Он был слеп. Это я запомнил наиболее отчётливо. Огонь выжег ему глаза.

Он был слеп, но до сих пор всё ещё страшился света.

Я по-прежнему верю, что память — величайший дар для человечества. Но, клянусь Золотым Троном, есть вещи, которые я никогда не хотел бы вспоминать снова.

Книга загружена из Warpopedia - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000

wiki.warpfrog.wtf