Мёртвым сном / The Sleep Of The Dead (рассказ)

Материал из Warpopedia

wiki.warpfrog.wtf

Граф Ротенбург с кривой ухмылкой закончил рассказ и откинулся в мягкие кожаные объятья своего кресла. Он смотрел на нас поверх бокала, и в его пронзительных голубых глазах плясали отблески огня. Граф озорно рассмеялся.

– Ну, что? Языки от страха проглотили?

Раздалось покашливание и смех: мы пытались прогнать охватившее нас безрадостное настроение.

– Скорее от скуки, – фыркнул один из джентльменов. – Мне уже приходилось слышать эту историю, и, по крайней мере, один раз – из ваших уст!

– Ага, – подчёркнуто зевнул другой. – Полагаю, вы сами же злоупотребили собственным гостеприимством.

Я с некоторым трудом заставил себя подняться с кресла и побрёл к окну. Винный погреб графа Ротенбурга являл собой предел мечтаний любого жителя Нульна, и большую часть вечера мы провели в попытках проделать в его запасах хотя бы небольшую брешь. Помутневшим от выпитого взором я обозревал залитый лунным светом декоративный сад графа и пытался прогнать от себя наиболее неприятные моменты его рассказа.

Всякий раз, когда мы встречались, главной темой наших разговоров становились истории о неслыханных ужасах и загадочных происшествиях. Сомневаюсь, что кто-либо из нас сумел бы указать на происхождение этой мрачной традиции, однако теперь, кажется, каждое наше собрание становилось только предлогом для того, чтобы снова и снова погружаться в глубины самых нелепых фантазий. Я поёжился.

Мы, разумеется, высмеивали даже самые шокирующие рассказы, но я не переставал размышлять о том, к чему всё это могло нас привести. От нашего жгучего желания перепугать друг друга мне становилось не по себе.

Страшные сказки имеют обыкновение возвращаться и преследовать рассказчика.

– У меня есть история, – пролепетал кто-то сзади, – правда... вот не знаю, правильно ли это... стоит ли рассказывать её.

Комната разразилась смехом.

– Ого! – воскликнул граф, подаваясь вперёд в своём кресле, – что ты за притворщик, Гормон! "Не знаю, правильно ли это". Каково, а!? У нас здесь не кружок жеманных девиц!

Я отвернулся от окна и обнаружил, что пресловутый Гормон был невысоким, невзрачного вида пареньком, которого я раньше как-то не замечал. По-видимому, он был жутко пьян, и его усадили подальше от света камина, в тёмный угол подле двери. Когда наша компания обратила на него своё внимание, он сел обратно в кресло, укрывшись в нём, словно загнанная в угол крыса. Кажется, он уже жалел, что открыл рот.

Судя по всему, наш гостеприимный хозяин был заинтригован.

– Ну-с, племянничек, – обратился он к молодому человеку, – чем ты хотел с нами поделиться?

– Я не думаю... не уверен, можно ли... – прошептал тот, нервно ёрзая в кресле.

Мы молчали в ожидании, когда он продолжит.

– Я, вот, кое-что принёс...

Снова раздался взрыв дружного смеха; один из гостей принялся отчаянно хлопать себя по ноге.

– Он что-то принёс! Что-то принёс! Говорите, юноша! Мы жаждем развлечений!

Я вгляделся в облако табачного дыма, чтобы рассмотреть Гормона. В его выражении лица было что-то затравленное, что нельзя было приписать выпивке – он явно разрывался между страхом и желанием произвести на нас впечатление.

Ещё пару минут он отнекивался, пытался отвертеться, но скоро шум и разглагольствование гостей стали такими оглушительными, что заволновались даже слуги.

– Что ж, прекрасно! – прокричал он посреди общего гула с торжествующим и в то же время испуганным видом. – Я расскажу!

Красивое лицо графа искривила ухмылка, в комнате стало тихо. Я оглядел это сборище внимающих лиц. Вино и отблески огня придавали нам облик голодных демонов, с вожделением взирающих на беззащитную жертву. Я очень хорошо знал, что окончание истории Гормона будет непременно встречено вежливыми насмешками, но в тот момент мы все до единого жаждали услышать эту историю.

– Умоляю только, пусть это останется между нами! – волнительно прошипел Гормон.

Граф закатил глаза, но всё же зашикал на слуг, и те вышли.

Мальчишка нервно откашлялся и, отвернувшись, принялся копаться в сумке.

– У нашей семьи вот уже несколько десятилетий один и тот же доктор, – начал он. – Густав Инсель. Вы, может, слышали?

С какими-то бумажками в руке и с вопрошающим выражением лица он обернулся к нам.

– Это его дневник. Вернее, некоторая его часть. Господа, обещаете ли вы хранить молчание?

– Да живее, юноша! – так повелительно прикрикнул на него граф, что тот даже затрясся.

– Да... что ж, прекрасно, – вымолвил он, – уверен, все собравшиеся понимают, что в этом деле следует проявить осмотрительность.

Мы нетерпеливо закивали хоть и не имели ни малейшего понятия, о чём он говорил.

– Да... Густав Инсель. Когда я был ребёнком, он лечил меня от всевозможных недугов и почти каждый год регулярно выкачивал деньги нашей семьи. До прошлого года, по крайней мере. До нас дошли слухи, что он уехал за границу или даже был убит, так что моему отцу пришлось озаботиться поисками нового семейного врача. Однако, всего несколько месяцев назад он вернулся, и перемены в нём были ужасны. – Почти комичное выражение испуга показалось на лице юноши. – Трудно было поверить, что человек может так измениться меньше чем за год.

– Я бы ни на йоту не поверил этим бумагам, – продолжил он, держа в руках листы дневника, – если бы описываемые события не имели под собой реального основания. Судовые журналы и прочие свидетельства, кажется, подтверждают его слова; и барон, которого описывает доктор – не выдуманное лицо – я наводил справки, и оказалось, что он не только существовал на самом деле, но и исчез при самых загадочных обстоятельствах. И тот чужестранец, Мансул, он тоже существует.

– Ну, нет, я этого не вынесу! – воскликнул граф и, устремившись через комнату, выхватив у Гормона бумаги. – Мы сляжем в могилу раньше, чем ты примешься за первый параграф! Позволь-ка, я сам прочту!

Кажется, Гормон был слишком взволнован, или слишком пьян, чтобы противиться графу, и Ротенбург прошествовал обратно к своему месту уже с дневником в руках. Повертев его немного, он принялся читать: "Лишь в назидание поведаю я эту мрачную историю".

Лишь в назидание поведаю я эту мрачную историю. Сам же я хотел бы навсегда изгладить из памяти своей это трагическое предприятие. Однако долг мой ясен, и я не могу позволить этим ужасным фактам уйти в небытие. Даже сейчас, спустя каких-то несколько месяцев по возвращении обратно на юг, события, которые ранее преследовали меня в кошмарах, становятся размытыми и нечёткими. Как будто рассудок простого смертного отказывается понимать столь ужасающие картины; они копошатся и извиваются в моём мозгу словно черви – скользкие, неуловимые – стремятся улизнуть от более пристального внимания. Но я постараюсь пригвоздить их к этим страницам своим пером, ибо история моя должна быть услышана.

В 2325 году мы отплыли из Эренграда на славном корабле под названием "Хельденхаммер". Как судовой врач и близкий друг нашего отважного нанимателя, барона Фаллона фон Кельшпара, я был удостоен отдельной каюты – мерзкой, но всё же пригодной для проживания. Постельное бельё постоянно намокало, в платяном шкафу гнездились крысы, но какая-никакая кровать всё же была, чего оказалось достаточно, чтобы вызывать ко мне неприязнь со стороны кислевских матросов. Те обидчиво поглядывали на меня из-под своих отороченных мехом капюшонов.

И всё-таки, если о чём я и вспоминаю с теплотой, то лишь о первых днях нашего треклятого путешествия. Барон производил впечатление человека одержимого большой идеей, его энтузиазм был заразителен, и, кажется, даже кислевиты поддались ему. Вся команда охвачена его рвением.

Впрочем, ходили слухи, будто бы Кельшпар бежал от какого-то скандала – насколько я понял, наша экспедиция на север была в равной степени исследовательской миссией и выгодным предприятием. И действительно, похоже его мало заботили родовые владения, которые он так неожиданно покидал; ещё он вежливо избегал любых расспросов о жене. Однако я в бароне не сомневался. Видеть, как он стоит на носу нашего корабля, нетерпеливо склонившись навстречу ледяному ветру, и таить в своём сердце подозрительность, было просто невозможно. Надо сказать, его заледенелая борода и оседающий на широких плечах снег создавали облик человека достойного доверия более чем кто-либо, кому мне доводилось служить. Моя вера в него была абсолютной.

Мы основательно продвинулись вдоль побережья Норски, когда во время шторма, бушевавшего вот уже пять дней, случилось первое из длинной череды несчастий. Корабль швыряло из стороны в сторону; пытаясь удержаться, я болтался в канатах на фока-рее, как вдруг за горизонтом, среди чёрных вздымающихся волн я заметил остроконечный силуэт.

– Земля по правому борту! – закричал я вниз на палубу, где наш капитан Хаузенблас вместе с остальной командой энергично вычерпывал воду.

Тот помчался на нос и прикрыл глаза от снега рукой. Даже со своего насеста, расположенного высоко на раскачивающемся взад-вперёд рангоуте, я разглядел, как ужасно побледнело лицо капитана. Он поспешил в свою каюту. Меня скрутило от страха, и я сполз по канату вниз.

Через минуту мы с бароном застали его над картами.

– Клар-Каронд? – в отчаянии пробормотал он. – Как же это?! Как мы забрались так далеко на запад?

Название мне ничего не говорило, но страх продолжал одолевать меня. Капитан просматривал карту за картой, я смотрел, как он разбрасывал бумаги по каюте, и думал, что это было там, посреди моря? Что привело Хаузенбласа в такое смятение?

Наконец, когда его бормотания и ругань почти перешли в истерику, Кельшпар решил вмешаться и невозмутимо положил руку ему на плечо.

– Капитан, – произнёс он, – быть может, вы хотели чем-то поделиться с нами?

Хаузенблас резко обернулся и оказался лицом к лицу с бароном. Сдержанный тон Кельшпара, кажется, немного успокоил его, но в глазах по-прежнему бродил диковатый огонёк, и когда капитан ответил, он не смог сдержать дрожи в голосе.

– На севере Империи сплошь дожди и штормы, барон, но в мои-то годы можно было, да направит мою руку Мананн, уйти от этой напасти...

Капитан затих и растерянно посмотрел в иллюминатор.

– Так? – произнёс через пару секунд Кельшпар.

Хаузеблас схватил мятый клочок пергамента и швырнул его барону.

– Полуостров Клар-Каронд! – пролаял он. – Из-за шторма нас отнесло слишком далеко на запад! Мы идём к Холодной земле, где живут эти мерзкие эльфы!

У меня внезапно перехватило дыхание. Наш корабельный плотник порассказал мне множество историй и легенд об этой загадочной, жестокой расе, а испуганный взгляд капитана окончательно прогнал остатки сомнений по поводу их существования.

– Через пару часов они сядут нам на хвост, – застонал Хаузенблас, тяжело опустившись в кресло, – у нас нет ни единого шанса.

Кельшпар постоял немного, словно о чём-то задумавшись, затем кивнул и решительно вышел за дверь навстречу ревущему шторму.

Наш капитан изо всех сил старался отвести "Хельденхаммер" от замеченного мною побережья, но, видимо, в тот день взор Мананна был обращён в другую сторону, и спустя несколько часов посреди шторма замаячили, словно призраки, зловещие силуэты. Поначалу, когда я вглядывался в снежную пелену, мне казалось, будто мы окружены огромными живыми существами, жуткими левиафанами, поднявшимися из глубин, с кривыми, рваными крылами и длинными, острыми когтями. Но стоило им подойти ближе, как я к изумлению своему понял, что это были корабли.

Корабли, каких я не видывал прежде.

Конструкция их представлялась мне творением непостижимого, чуждого человеку разума; однако, несмотря на отвратительный вид, им всё же нельзя было отказать в какой-то извращённой красоте. Крутые дуги и порывистые линии оказались неожиданно чувственны и грациозны.

Под влиянием харизматической натуры барона Кельшпара даже невозможное казалось достижимым, и каков бы ни был план, его люди из кожи вон лезли, чтобы претворить в жизнь любой его каприз. Да и глупцов среди них не было – экспедиция в безжалостные северные земли, откуда возвращались лишь немногие, требовала необходимого снаряжения. И вот из недр своих корабль исторг арсенал, которого хватило бы для обороны небольшого городка: мечи, пращи, мушкеты и прочее оружие было во множестве расставлено подле корабельных поручней, и воины приготовились встретить врага. Рядом с ними стояли свободные от вахты матросы – эти люди, живущие так далеко на севере, привыкли к тяготам войны и не собирались так просто расставаться ни с судном, ни со своими жизнями.

Впрочем, "Хельденхаммер" не был военным кораблём, поэтому ничего не могло помешать тёмным эльфам взять нас на абордаж. После недолгой игры в кошки-мышки крюки начали падать нам на палубу, и я собственными глазами узрел ужасающую природу нашего врага. Физические пропорции мало отличались от человеческих, однако на этом наше сходство и заканчивалось. Даже жуткий холод не смог привести меня в такое оцепенение, как их вытянутые, искажённые криком лица, а изогнутые линии витиевато расчеканенных доспехов заставили меня задохнуться от страха. На что нам было надеяться в борьбе с этими извращёнными созданиями? В тот момент я осознал, что нам не выстоять против этого бесчеловечного врага.

Словно демоны они обрушились на нас. Выпрыгивая из слепящих снежных вихрей, эльфы принялись рубить и колоть. Безжалостная сталь клинков поблескивала на холодном свету. Наши закоченевшие пальцы отчаянно сжимали рукояти мечей, горячая кровь хлестала на покрытую льдом палубу. Я сражался вслепую, снег залеплял мне глаза, и от страха я бездумно раздавал удары каждому силуэту, которому случилось показаться возле меня. Да простит меня Зигмар, но тогда, в панике я не знал, по кому или по чему приходились мои неуклюжие выпады. Тот бой мало напоминал баталии во имя чести и славы, о которых я так много читал – скорее то был неуклюжий фарс, когда одни оступались и падали на скользком льду и замёрзшей крови, а другие и вовсе натыкались на собственные мечи.

Поэтому, когда меня огрели чем-то по затылку, я ощутил нечто вроде облегчения. Проваливаясь в гостеприимно распахнутые объятия смерти, мне отчего-то подумалось, что, выбыв из схватки так скоро, я чудом ушёл от гибели.

В замёрзших пустошах севера небеса переливаются странными огненными всполохами, судорожно освещающими отвратительного вида ландшафт; помимо этого, куда не кинь взор – всюду тьма.

Я не погиб на качающейся палубе "Хельденхаммера", но бредя сквозь бесконечную ночь Хар-Ганета, по белой, скованной льдом тундре, что лежит много севернее нашей славной Империи, мне подумалось, что хорошего в том было мало. Сейчас, окидывая мысленным взором всё, что я узнал с тех пор, я понимаю, что судьбе было бы милосерднее дать мне умереть ещё тогда, не позволив узреть все те ужасы, что случились после.

Ни кто иной, как сам барон вытащил меня из-под груды мёртвых тел. Глядя, как он шагает по колено в снегу, я не переставал удивляться его выносливости. Битва с эльфами была жестока, и хотя мы вышли из неё победителями, досталась эта победа нам нелегко. Немногие из людей Кельшпара выбрались с "Хельденхаммера" живыми – на льды проклятых пустошей сошла лишь жалкая горстка выживших, но барон, судя по всему, решимости по-прежнему не утратил.

Что же до остальных из нашей компании, то вперёд, через нарастающий холод нас двигала лихорадочная жажда наживы. Я очень хорошо помнил живую, тёплую атмосферу, царящую в гостиной барона, и ту страсть, с которой он поведал мне свой рассказ. Это была легенда о хунгах – свирепых кочевниках, странствующих по бесплодному северу – они поклонялись коварным богам и питались плотью своих же умерших братьев. Это была легенда о землях скованных льдами, о неизведанных краях, но что важнее – это была легенда о золоте.

За последние несколько лет я собственными глазами перевидал у Кельшпара немало престранных посетителей, путешественников с востока, подносивших ему в дар экзотические специи и зловещие стихи. Они потчевали простодушного барона рассказами о несметных богатствах бесконечных северных степей. Особенно мне запомнился один – невысокий, суетливый гадатель по имени Мансул – он будто по секреты рассказывал барону о величественном городе Иньчи, расположенном далеко в землях хунгов. Нашёптывал ему о высоких башнях из золота и слоновой кости, вздымающихся ввысь среди заснеженных гор, об улицах, устланных богатствами, которые варвары скопили долгие века. Я отвернулся тогда, чтобы налить барону и его гостю ещё каркасонского бренди, и на гранях хрустального бокала передо мною предстала зловещая картина: раздробленная на несколько отражений комната и Мансул, который, наклонившись к Кельшпару, сунул ему скомканную карту. С того момента любопытство ни на секунду не отпускало меня, и участь моя была предрешена.

Остальные члены нашего отряда тоже грезили несметными богатствами, и все до последнего были охвачены жадностью.

Нас было семеро, не считая собак, у нас были санки, припасы и другая экипировка, также загадочный сундук, который, как уверял барон, откроет нам путь в легендарный город. Из его намёков я заключил, что в сундуке был порох или какой-то волшебный огонь, который он, вероятно, намеревался использовать как отвлекающий манёвр. По правде говоря, я не стал тогда расспрашивать его о деталях плана – я знал, что он у него есть, и для моего отравленного алчностью рассудка этого было довольно.

До того как я ступил на эту проклятую земля, мне казалось, я знал, что такое холод... но я ошибался.

Хуже всего приходилось ночью. Между палаток выл ветер, а мы, съёжившись, сидели без сна, на неразобранных постелях, поскольку забираться внутрь было слишком холодно. Наши желудки сжимались в судорогах от жирной пищи, которую мы были вынуждены есть.

Здесь не всходило солнце, поэтому мы вставали в произвольный час и пытались накинуть рюкзаки, но к этому времени наша верхняя одежда твёрдостью уже не уступала доспехам, а капюшоны – примерзали к лицам. Мы тяжело брели вперёд, напоминая пресытившихся чудовищ, хромая и спотыкаясь в белой пурге. Дыхание замерзало и пребольно щипало наши бороды, под слоями мантий и плащей даже пот обращался льдом. Без той искры жадности, что пылала глубоко в моём мозгу я, наверное, просто опустился бы на землю в мягкие снежные объятья, и забылся мёртвым сном.

Но даже и тогда не испытал я сотой доли того ужаса, что был уготован мне в этом путешествии.

Несмотря на пережитые кошмары лишь на двадцать первый день нашего тягостного, мучительного перехода мы заглянули в глаза подлинному страху. Собаки первыми оповестили нас о том, что мы более не одни в этих снегах. Вначале они просто нервничали, лаяли больше обычного и мешкали там, где ранее ступали вполне уверенно. В бледном свете луны всеохватная белизна удушала и стесняла нас, а волнение животных быстро наполнило наши сердца страхом перед неизвестным. Молодые члены нашего отряда вздрагивали каждый раз, как им чудилось, что среди сугробов маячили какие-то тени, и даже барон, казалось, немного ускорил темп.

Скоро собак стало невозможно удержать. Они выли и повизгивали от смертельного ужаса, очевидно опасаясь за свои жизни, и как бы барон не бранил и не пинал их, ничто не могло заставить их идти дальше. В снежной буре гавканье звучало приглушённо и как-то зловеще. От страха у меня пересохло во рту.

Затем внезапно шум прекратился, собаки припали к земле, шерсть на загривках вздыбилась, и они принялись негромко, жалобно подвывать... звучало это чертовски тоскливо.

Мы решили подождать.

Стук сердца так громко отдавался у меня в ушах, что я был уверен, что остальные тоже слышали его.

Я поглядел на Кельшпара, его руки нервно сжимали длинные сабли. Что-то блеснуло в глазах. Страх или просто нетерпение? Покрытый коркой льда капюшон мешал мне разглядеть.

Воцарилась тишина, я почувствовал, как мускулы каждого подле меня напряглись от ожидания. Я был готов закричать, только чтобы прервать эту страшную тишину.

Затем среди снегов показалось чудовище из самых жутких моих детских кошмаров. Мой разум раскололся словно стекло; зрелище, представшее перед моими глазами, безжалостным ударом сокрушило все представления о том, что логично и естественно в нашем мире. Будто падающее дерево чудовище обрушалось на нас из белой пурги. Огромное – не менее трёх метров в высоту; но не размер его исторг из моей глотки крики дичайшего ужаса, то был его облик: постоянно меняющаяся, извивающаяся груда мышц и клыков, которой не было места в логическом мире. Звериные морды стонали и завывали на его кроваво-красной плоти, они принимали неописуемо отвратительные формы; прямо из ниоткуда являлись беспощадные когти.

Большего, боюсь, я рассказать не в состоянии, ибо разум мой неспособен был ухватить подлинную суть этой твари, подобно тому, как рука не может схватить падающий снег. Моя психика не выдержала столь чудовищной атаки; к стыду своему должен сказать, что колени мои подогнулись, и я упал наземь.

К счастью остальные каким-то чудом не утратили решимости и обнажили оружие. Стоящий рядом со мной здоровяк мидденхеймец поднял ледоруб на возвышающуюся над ним громадину, но та без труда увернулась от удара. Мы с содроганием смотрели, как несколько пар лап подняли смельчака в воздух, и с влажным звуком рвущейся ткани разодрали того ровно на две половины. Другой воин с диким криком бросился к зверю, замахнувшись молотом на то, что казалось, мордой чудовища, но оно разорвало его, как перезрелый плод, и внутренности бедняги парящей грудой пали на снег.

Я понял, что нашей экспедиции пришёл конец... что смерть близка... я приготовился к боли.

Впрочем, у барона было другое мнение. Безумный ли, преисполненный ли решимости он устремился к дьявольскому отродью с мушкетом наперевес, и прежде чем воющая громадина заметила его, выпустил заряд крупной дроби прямо ей в морду.

Рёв твари внезапно превратился в пронзительное, жалобное причитание, и на долю секунды, когда кровь потоком хлынула из её головы, форма чудища перестала меняться. Мы все замерли, в страхе таращась на него, и только лишь барон сумел воспользоваться моментом, – вытащив сабли, он спокойно шагнул вперёд и погрузил их прямо в студенистые глаза твари.

Чудовище заметалось от боли, орошая окрестности кровью и оглушая нас своим рёвом. В этот самый момент остальные воины, вдохновлённые бесстрашием своего командира, устремились вперёд и принялись колоть ставшую на время стабильной тушу.

По всей видимости, для чудища это было слишком – с громовым рёвом бессильной ярости, оставляя за собой потоки крови и внутренностей, оно скрылось во тьме, откуда до этого появилось.

– Кровавый зверь, – тихо произнёс барон, вытирая кровь с лица и оружия.

С тех пор, боюсь, я стал обузой для своих товарищей. Мой разум был безнадёжно помутнён, и любая, даже самая лёгкая работа казалась мне невыполнимой. Теперь я мог лишь волочить ноги за остальными подобно умственно отсталому, бессвязно бормотать и пугаться каждой тени.

Удивительно, но мы мало говорили о нападении. Тела павших захоронили в вырытых наспех могилах, и мы молча пошли дальше. Слишком страшно было даже вспоминать о том чудище; да и что толку? Мы были здесь одни. Что мы могли сделать? Кроме того загадочного высказывания после бегства зверя, барон не говорил ничего по этому поводу.

Кровавый зверь. Что могло значить это слово? Оно словно язва терзало мои путаные мысли. Откуда барон мог знать название этого монстра? Над какими богохульными книгами просиживал он, чтобы наткнуться на него? Меня так и подмывало расспросить его об этом, но я опасался, что наш разговор, даже начнись он с логичной и связной речи, неизбежно скатится в хныкающее бормотание. Поэтому я, подобно живому механизму, просто действовал и ждал, когда жестокая смерть, которая, я был уверен, поджидала нас в этих снегах, настигнет меня.

На четвёртой неделе нашей экспедиции мы стали наблюдать перемены в пейзаже. По всей видимости, мы пересекали огромное плато, и сквозь пробелы в затяжных снегопадах периодически замечали нечто вроде вершин какого-то горного хребта. Решимость Кельшпара не упала ни на йоту, напротив, завидев горные пики, он ускорил шаг. Стал чаще сверяться с картой Мансула, а когда подгонял нас вперёд, в голос его закрадывались новые нотки настойчивости. "Неужели мы были так близко к цели", – думал я. И подобно давно позабытой песни, ко мне вновь вернулась искорка жадности. Я почувствовал, как во мне снова зарождается смелость. Тщетные мысли о том, чтобы лечь на холодную снежную перину и уснуть, были отброшены.

Однако перемены мои оказались недолговечны. Утром тридцать первого дня нашей отчаянной экспедиции я проснулся от кошмара. Когда мы с бароном неуклюже выбрались из палатки, чтобы разбудить остальных, то увидели только хлопающие на ветру изодранные клочья, тела наших спутников были также разорваны и лежали на кровавом снегу.

Все трое были мертвы.

Зрелище было невыносимо и меня вырвало. Останки можно было с трудом опознать, без сомнения то была работа чудовища, которого Кельшпар назвал кровавым зверем.

Я искал их головы несколько часов, но так и не смог их найти.

Теперь, кажется, я был окончательно ввергнут в пучину безумия. Я деградировал до бессвязно бормочущей развалины. Лёг на землю и принялся звать зверя, чтобы тот забрал меня. Я молил о смерти.

Однако из спутников барона я был последним, поэтому он решительно отшлёпал меня по щекам и настоял на том, чтобы я взял себя в руки и вспомнил, что я не какой-нибудь сумасшедший дикарь, но подданный Империи. Скорее из страха перед гневом барона, нежели из подлинного самообладания я напустил на себя сдержанный вид.

К счастью собаки чудесным образом уцелели, и я стал умолять барона одуматься и вернуться к побережью. Мы условились с Хаузенбласом о встрече, и если бы поторопились, то сумели бы избежать тех ужасов, что поджидали нас среди снегов.

– Что?! – вскричал Кельшпар, его глаза сверкнули в темноте. – Ты хочешь повернуть назад? Теперь, когда мы зашли так далеко?

Внезапно я почувствовал, что боюсь его больше, чем всего того, что пряталось в этом замёрзшем аду. Едва сдерживаясь, он схватил меня за грудки и заглянул в глаза.

– Ты что, спятил?! Мы в нескольких днях пути от таких сокровищ, которые тебе даже не снились, и ты хочешь повернуть назад?

Барон швырнул меня на землю и положил руку на рукоять пистолета.

– Мы идём дальше, Густав, – прорычал он. – Мы идём дальше.

С того дня я стал для барона чем-то вроде вьючного животного. Его неприязнь ко мне была мучительно очевидна. Теперь, кажется, я был нужен ему лишь для того, чтобы тащить ящик с взрывчаткой и прочие вещи, пока барон прокладывал нам курс.

Пережитые ли мною резня и безумие? Недостаток ли пищи? Или же сам воздух – ручаюсь, так и было – начинал искажать мои чувства? Кажется, мой собственный разум постепенно становился мне чужд. Чьи-то чужие мысли, смысл которых был мне непонятен, охватывали меня, когда мы продвигались по снегу на санях. Воображаемые сцены насилия и мощи сменялись униженным страхом перед тем, что лежало впереди. Теперь, когда я видел эти горы через пробел в снежной буре, они казались близкими и необычайно зловещими. Что-то в самой их структуре было не от реального мира – напротив они казались некой эфирной материей из видений и снов.

Мой дрейфующий, капризный мозг начал расстраивать даже и память. Подробности моей прежней жизни порой ускользали от меня, уступая место мрачным воспоминаниям, заполненным кровью и жаждой войны. Я опасаюсь, что к тому моменту рассудок полностью оставил меня, и мне остаётся лишь признать, что дальнейшее описание не следует рассматривать как продукт полностью здорового разума.

По мере того, как мы приближались к горным вершинам, алчность барона росла. Теперь его нельзя было принять за того воспитанного, вежливого джентльмена, которого я встретил год назад в Нульне. Его лицо превратилось в заледенелую маску алчности. Мне никак не удавалось заглянуть ему в глаза, и с течением дней я начал бояться его всё больше.

Не знаю, сколько прошло дней или недель, ужасающие искажения моего разума достигли теперь критической точки. Очертания горных хребтов более не казались мне неизменными, они предстали меняющейся массой и во многом напоминали то мерзкое существо, которое дважды нападало на нас. Кое-где казалось, что камень складывался в чудовищных размеров черепа с разверстыми пастями, в других местах скалы превращались в неправдоподобно высокие мрачные башни, словно когти вонзающиеся во тьму. Мне чудилось, что я вижу лики созданий настолько жутких и невообразимых, что не могу даже описать их; они неясно вырисовывались над горными пиками и манили нас.

Наконец, я решил, что с меня хватит. Я понял, что барон ведёт нас не к славе и богатству, но к безумию и смерти. Да простит меня Зигмар, но я задумал убить его.

Разумеется, я рассчитывал разработать коварный план, который позволил бы мне без затруднений убить своего прежнего покровителя, однако из-за своей расшатанной психики, едва заметив, что он чем-то отвлёкся, я неуклюже набросился на него с ножом. Барон возился с санями, на которых лежал тяжёлый ящик с взрывчаткой. Я напал на него, и мы кубарем покатились вниз с крутого сугроба, вслед за нами полетел и ящик.

Мы молча кувыркались на рыхлом, белом снегу, а когда остановились, я заметил две вещи: во-первых, нога барона вывернута под ужасающе неестественным углом и, очевидно, была сломана, и, во-вторых, деревянный сундук Кельшпара разбился при падении, и его содержимое теперь было раскидано по снегу.

Я встал как вкопанный.

Вместо пороха я узрел отрубленные и к тому времени уже изрядно замёрзшие головы трёх наших спутников.

– Так это вы, – едва выдохнул я. – Вы убили их?

– Разумеется, – рявкнул барон, пытаясь подняться на здоровой ноге, – а как ещё можно добыть пропуск во владения Кровавого Бога, как не при помощи черепов?

Мой разум помутился. В ту же секунду я осознал, что Кельшпар не хотел просто разграбить какой-то там мифический город, подобно обыкновенному вору, он желал ни много ни мало присягнуть на верность самим Тёмным Богам. Должно быть, годы исследований народов севера развратили его разум. Этот человек еретик!

Увязая в снегу, я побрёл к нему с ножом в руке, но даже на одной ноге барон оказался проворнее и нацелил пистолет мне в голову.

– Глупец, – зло рассмеялся он, – ты мог быть рядом со мной в раю.

Он нажал на спусковой крючок. Я пошатнутся, но боли не почувствовал.

Я поглядел вниз, но не обнаружил следов крови. Подняв глаза, я увидел, что Кельшпар был в растерянности. Судя по ярости и разочарованию на его лице, я предположил, что курок в пистолете намертво замёрз.

Я воспользовался ситуацией, выбил его здоровую ногу и вонзил нож глубоко ему в грудь.

С торчащим из туловища оружием барон задергался, и я в страхе я отпрянул от него. Его крики и ругательства стали невыносимы, поэтому я зажал руками уши и, пошатываясь, побрёл прочь.

Развернув сани, я направился на юг, до меня долетали крики барона, причудливо отдающиеся эхом в темноте – даже спустя несколько часов эти ужасные звуки не утихали, укоряя меня с каждым криком боли и ярости.

Сидя здесь у тёплого очага, я начинаю ставить под сомнение всё, в чём ранее был столь прочно уверен. Даже своё мнение о бароне. Быть может, он просто хотел отыскать сокровище и вернуться на юг, и лишь когда мы ступили на эту трижды проклятую землю, его разум обратился к безумию и злобным богам севера. В одном я был точно уверен – никакого города хунгов не было; если бы я последовал за ним к тем зловещим горам, то, полагаю, оказался бы в совершенно ином измерении. Да простит меня Зигмар, но с тех пор как я бежал к побережью и встретился с "Хельденхаммером", я не перестаю думать о тех горах и всё спрашиваю себя, что мог бы обнаружить там, на другой стороне.

Начинаю замечать, что сплю дольше обычного, и во снах барон всё ещё зовёт меня; но теперь в его криках нет прежней злобы и боли, скорее это слова того, кто обрёл желанное и просто хочет поделиться им. Я просыпаюсь, простыни сыры от пота, а в голове эхом звучит его голос: "Ты мог быть рядом со мной в раю".

Он зовёт меня.

Дни тянутся, и то, что было мне столь дорого, блекнет. Мне всё труднее противиться его зову.

В комнате повисла тишина, которую даже граф Ротенбург долго не решался нарушить.

Наконец, спустя несколько минут этого неловкого молчания, он заговорил – но привычной уверенности в голосе не было.

– Откуда у тебя этот дневник?

Гормон заговорщицки улыбнулся, явно наслаждаясь напряжённой атмосферой, которую породил его рассказ.

– Из отцовского кабинета, – хвастливо ответил он. – Он-то думает, что бумаги надёжно заперты у него в сейфе, но от меня ничего не утаишь.

Граф пристально посмотрел на него.

– И где этот "Густав" теперь?

– Что ж, – Гормон поднялся с кресла и с самодовольным видом принялся расхаживать по комнате, – когда Густав пришёл к нам, выглядел он прескверно, и отец из жалости взял его в дом. Только вскоре ему пришлось об этом пожалеть. Судя по всему, у этого человека совсем помутился рассудок – мы, бывало, слышали среди ночи, как он воет, словно побитый пёс – и его присутствие в доме стало дурно сказываться на нервном состоянии моей бедной матушки. Но потом, два дня назад он, хвала небесам, исчез также неожиданно, как и появился, оставив все свои вещи, включая и этот дневник.

Граф буквально потерял дар речи – ни до, ни после этого случая мне не случалось видеть такого – он просто таращился на Гормона, будто видел того в первый раз. История звучала настолько пугающе правдоподобно, что заставила нас, наконец, умолкнуть, и даже граф, казалось, не мог обратить рассказ своего племянника в шутку. Он принялся молча перечитывать дневник, словно позабыв, что вокруг сидели гости. Он вчитывался в слова, и его лицо принимало всё более сосредоточенное и хмурое выражение.

Вскоре гости один за другим начали расходиться, в неловкой тишине они накидывали плащи и исчезали во тьме холодной зимней ночи.

Чуть позже я стоял в прихожей и застёгивал плащ, как вдруг заметил, что граф повёл племянника к своим покоям. Они свернули за угол и пропали из виду, но я сумел расслышать обрывок разговора.

Тогда он показался мне простой болтовнёй, но сейчас, когда граф Ротенбург так загадочно исчез, я то и дело припоминаю те слова. По правде сказать, они крутились у меня в голове так часто, что я сомневаюсь, что когда-либо буду способен забыть их.

– Расскажи, ещё раз, – обратился тогда граф к племяннику, – что тебе известно о карте и человеке по имени Мансул.

Книга загружена из Warpopedia - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000

wiki.warpfrog.wtf