Пария / Pariah (роман)

Перевод из WARPFROG

wiki.warpfrog.wtf

Сейчас 41 тысячелетие. Более сотни веков Император без движения сидит на Золотом Троне Земли. Он – владыка человечества по воле богов и повелитель миллиона миров, его власть поддерживают несметные армии. Он – разлагающийся труп, видимость жизни в котором поддерживают силы, оставшиеся с Темных Веков Технологии. Он – Мертвый Властитель Империума, в жертву которому ежедневно приносят тысячи душ, чтобы он никогда не мог умереть по-настоящему.

Но и в этом состоянии между жизнью и смертью Император продолжает свое неусыпное бдение. Могучие боевые флоты пересекают пропитанные миазмами демонов глубины варпа, их путь среди далеких звезд освещает Астрономикан – зримое проявление воли Императора. Бесчисленные армии вступают в бой во имя Его во множестве миров. Величайшие из его солдат – Адептус Астартес, Космодесантники, генетически-измененные воины-сверхлюди. Нет числа их боевым товарищам: Имперская Гвардия и несчетные силы планетарной обороны, вечно-бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус, и многие, многие другие. Но и этих несметных сил едва хватает, чтобы сдерживать всепроникающую угрозу – ксеносов, еретиков, мутантов – и того, что еще ужаснее.

Быть человеком сейчас означает быть одним из бесчисленных миллиардов. Жить при самой жестокой и кровавой власти, какую можно представить. Вы слышали истории об иных временах. Забудьте о силе технологии и науки – слишком многое было забыто и безвозвратно утрачено. Забудьте обещания прогресса и понимания, потому что в мрачном мире будущего есть только война. Среди звезд никогда не воцаряется мир, есть лишь вечность резни и кровопролития, под смех вечно жаждущих жестоких богов.

Содержание

- 1 Первая часть истории, названная КОРОЛЕВА МЭБ

- 1.1 ГЛАВА 1

- 1.2 ГЛАВА 2

- 1.3 ГЛАВА 3

- 1.4 ГЛАВА 4

- 1.5 ГЛАВА 5

- 1.6 ГЛАВА 6

- 1.7 ГЛАВА 7

- 1.8 ГЛАВА 8

- 1.9 ГЛАВА 9

- 1.10 ГЛАВА 10

- 1.11 ГЛАВА 11

- 1.12 ГЛАВА 12

- 1.13 ГЛАВА 13

- 1.14 ГЛАВА 14

- 1.15 ГЛАВА 15

- 1.16 ГЛАВА 16

- 2 Вторая часть истории, названная ЦЕННЫЙ ТОВАР

- 2.1 ГЛАВА 17

- 2.2 ГЛАВА 18

- 2.3 ГЛАВА 19

- 2.4 ГЛАВА 20

- 2.5 ГЛАВА 21

- 2.6 ГЛАВА 22

- 2.7 ГЛАВА 23

- 2.8 ГЛАВА 24

- 2.9 ГЛАВА 25

- 2.10 ГЛАВА 26

- 2.11 ГЛАВА 27

- 2.12 ГЛАВА 28

- 2.13 ГЛАВА 29

- 3 Третья часть истории, названная ЛИХОРАДКА

- 3.1 ГЛАВА 30

- 3.2 ГЛАВА 31

- 3.3 ГЛАВА 32

- 3.4 ГЛАВА 33

- 3.5 ГЛАВА 34

- 3.6 ГЛАВА 35

- 3.7 ГЛАВА 36

- 3.8 ГЛАВА 37

- 3.9 ГЛАВА 38

- 3.10 ГЛАВА 39

- 3.11 ГЛАВА 40

- 3.12 ГЛАВА 41

Первая часть истории, названная КОРОЛЕВА МЭБ

ГЛАВА 1

В которой я позволю себе представиться

Я полагаю, что это повествование будет историей моей жизни, и оно начнется здесь. Вы не узнаете обо мне ничего нового, или узнаете все. Я пока не решила.

Но одно я знаю точно – история моей жизни заключает в себе множество других. Она составлена из них, словно канат, сплетенный из множества нитей, или мозаика, которая появляется из крохотных кусочков цветной смальты. Если угодно, я сама создана из историй. Мне придется пропустить многие из них, в противном случае я рискую не дойти до тех, которые по-настоящему имеют значение. Когда-нибудь, если останусь в живых, я расскажу некоторые из этих пропущенных историй. Но они – в основном, ложь или басни, и, кроме того, не думаю, что мне удастся выжить.

Имя моей семьи – Биквин, это имя я всегда использовала, когда хотела, чтобы меня считали мной. В свое время мне дали понять, что мою принадлежность к этой семье я могу подтвердить, побывав на кладбище в топях, потому что моя семья жила в этой болотистой местности, но мне никогда не приходило в голову проверить это, или навестить могилы моей родни. Я понимаю, что, рассказывая это, наверное, выгляжу доверчивой глупышкой. Но это не так. Кроме того, если в один прекрасный день мне все же придет фантазия прогуляться до местности, которая называется Врата Мытарств, и заглянуть на болота, я уверена, что этот могильный камень будет ждать меня на полузатопленной делянке, покрытый пятнами плесени, хотя, если подумать, должен был уже давно уйти под воду.

Еще мне говорили, что я очень похожа на мать. Но, сколько себя помню, я была сиротой – поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть эти слова.

То, что я осталась сиротой, объясняет все, что произошло потом. В совсем юном возрасте я оказалась на попечении города, и меня отравили в Схолу Орбус в холмистом пригороде Хайгейт, где я и росла до двенадцати лет, а потом, в мой двенадцатый день рождения, перевели в Зону Дня, чьи отгроханные без всякого плана строения вплотную примыкали к зданиям схолы. Это произошло потому, что меня сочли подающим надежды кандидатом. Большинство школяров на городском попечении по достижении двенадцати лет покидали школу и возвращались в город – с юридической точки зрения считалось, что в этом возрасте они уже могут работать. Подающие надежды кандидаты – один-два каждые несколько лет – попадали в Зону Дня. В общем, когда я вспоминаю то время, у меня создается впечатление, что я провела его в одном и том же торчащем на вершине холма, старом, продуваемом всеми сквозняками здании, или на его задворках.

Меня зовут Бета Биквин. Это имя – уменьшительно-ласкательное сокращение от полного имени Элизабета, а не просто экономия букв. Произносится с длинным «-е-», как в слове «берег», а не как в «беру» или в «бесплатный».

Меня нашли на болотах, когда я была совсем маленькой, один сердобольный путешественник обнаружил меня, когда я брела куда глаза глядят, после короткого расследования выяснилось, что моя мать умерла от чахотки. Воздух на болотах просто ужасный, он может причинить большой вред легким.

Если вы незнакомы с нашим городом, позвольте мне рассказать и о нем. Болота, о которых я упоминала, расположены южнее, довольно далеко к югу, за полуразрушенной громадой Врат Мытарств, где раньше туда-сюда сновали рабочие, обслуживавшие верфи. Но это было давно. Сестра Бисмилла рассказывала мне об этом, когда я была совсем юной. К тому времени, когда я жила в той местности, верфи были заброшены, только громадные рокритовые сараи через равные промежутки стояли около тех мест, где раньше на речном берегу находились стапели и наклонные пандусы для подъема грузов, а местность была частично осушена, а частично заболочена, превратившись в туманную серую низину, на которой тут и там торчали полумертвые от влаги деревья и низенькие убогие жилища. К западу от города за Хайгейтом, начинается местность, окруженная горами – все их так и называют: Горы, а к северо-востоку, за огромным, мрачным сооружением У′гольников лежат обширные пустоши, Сандерленд, чьи покрытые серой пылью равнины ведут дальше, к харрату – растрескавшейся вулканической лаве – покрывающей Багряную Пустыню.

Город называется Королева Мэб. Он относится к префектуре Геркула, расположенной в южной части мира, названного Санкур, который, в свою очередь, лежит в субсекторе Ангелус. Когда-то Королева Мэб была очень могущественным и важным городом, да что там – самым важным городом нашего мира, ее величественные башни и поражающие воображение ворота вызывали зависть всех прочих городов нашего мира и других планет. Война была источником ее могущества. Но война завершилась, а Королева осталась – брошенная и опустошенная. Сколько я помню его – и, похоже, задолго до этого – город производил впечатление старой, впавшей в маразм развалины. Он казался безнадежно-разрушенным и больным, потасканным, блеклым и увядшим. Многие районы пришли в запустение, некоторые – до такой степени, что никто не отваживался заглядывать туда, опасаясь, что от звука шагов на них рухнет половина стены, или кусок крыши. Этот город был стар и болен – с лужами под ногами, пылью во всех углах и холодными сквозняками с гор, задувавшими в каждую щель. С самого детства я хотела сбежать отсюда. Сестра Бисмилла часто говорила, что я смогла выплыть из сырых болотистых низин наверх, к холмам Хайгейта. Я отвечала ей, что это помогло мне стать сильным пловцом.

Она считала, что такие разговоры отлично помогают мне понять смысл метафор и научиться правильно использовать их.

В тот день, когда мне исполнилось двенадцать – и ни днем позже – я вступила в Зону Дня и начала личную программу обучения под руководством четвертой, тайной ветви благословенных Ордосов. Я была избрана для этого благодаря некоторым особенностям моего темперамента, которые наставник Заур счел проявлениями моего характера.

Я вступила в Зону Дня и весь город Королева Мэб стал моей классной комнатой.

ГЛАВА 2

В которой речь пойдет о сходстве и уподоблении.

В верхней комнате Зоны Дня было забавное приспособление – монокль, увеличительное стекло на ручке, глядя в которое, мы могли поразмыслить о тех, кто, сам того не ведая, становился нашими учителями. Готовясь к уроку, мы читали их жизни, как книгу. Я брала на себя труд пользоваться этим приспособлением только когда вместе со мной в помещении были Мэм Мордаунт или Секретарь. Они были самыми старшими из четверых менторов, которые занимались с нами в Зоне Дня. Монокль можно было использовать в любое время, даже когда нас никто не видел – но я этого никогда не делала. Это стекло выбивало меня из колеи. Оно показывало вещи, которые я не желала видеть.

В моей комнате было зеркало, маленькое ручное зеркальце в деревянной оправе. Оно не показывало никаких скрытых вещей, и мне оно нравилось гораздо больше, потому что в нем я видела только себя. Думаю, менторы конфисковали бы эту вещицу, если б узнали о ее существовании. Единственными зеркалами, которыми нам позволяли пользоваться, был тот монокль в верхней комнате и старинные, с серебряной амальгамой, зеркала в полный рост, которые стояли в гардеробной.

В общем, мое зеркальце было единственным, которому я могла полностью доверять. В нем я могла видеть свое лицо. Я видела черные, до плеч, волосы и симпатичный нос. У меня симпатичный нос, нос с характером. Мои губы нельзя назвать полными, или чувственными, как у каких-нибудь напудренных мамзелей, которых любят рисовать на романтических портретах – но у меня подвижный и выразительный рот, особенно привлекательно он выглядит, если уголки подняты вверх, или опущены вниз. Я тщательно изучила эти выражения в зеркале, так что, знаю, о чем говорю. От моего хмурого или неодобрительного взгляда люди иногда впадают в тревогу и рассыпаются в извинениях. Моя улыбка способна очаровать – особенно если я улыбаюсь широко и не прячу зубы. У меня темные, довольно большие глаза.

Я была высокой, выше Корлама или ментора Мерлиса, почти такой же высокой, как Мэм Мордаунт, которую я, пока росла, считала настоящей дылдой, и всегда отличалась худощавым телосложением, потому что следила за своей физической формой. Будучи Бетой Биквин, я никогда не задумывалась о том, находят ли меня привлекательной мужчины, или женщины – да это было и неважно, поэтому я никогда не пыталась проверить свою привлекательность. Зато я отлично знала, что могу быть привлекательной как для мужчин, так и для женщин, не будучи Бетой Биквин – и это было действительно полезно.

Зона Дня была школой. Ордос основал ее в Королеве Мэб много лет назад, планируя сделать ее местом, где проводится незаметное обучение для особенных людей. Я уверена, есть и другие такие же школы в других городах или других мирах. Они просто обязаны быть, не так ли?

Это не была школа в полном смысле этого слова, такая, как Схола Орбус. Там был дом для подкидышей, в задачи которого входило одевать и кормить этих беспризорников за счет города, учить их грамоте, счету и необходимому минимуму церковных текстов Экклезиархии. Чтобы попасть в Схолу Орбус достаточно было остаться сиротой.

Чтобы учиться в Зоне Дня, нужно было, чтобы тебя выбрали. Обычно мы поступали по одному, никогда больше двоих из каждой партии подкидышей. Не помню, чтобы у нас когда-то было больше двадцати учеников.

Похоже, когда-то Зона Дня была чем-то вроде театра – в зале, который мы использовали в качестве столовой, сохранились остатки сцены, с этой сцены в подвал вело несколько люков, а в самом подвале были запасники для хранения всякой технической всячины вроде прожекторов, задников и подъемников. Славное театральное прошлое здания объясняло, почему гардеробная под завязку набита костюмами и прочим реквизитом.

Но теперь это такой же театр, как я была сироткой, или уличным посыльным, или горничной богатой мамзели, или помощницей рубрикатора, или подручной портового торговца – или кем-то еще, чьи роли мне приходилось играть.

Но я думаю, что первоначально это здание было храмом. Тайным храмом, построенным для отправления одного из старых культов, которые исповедовали в Королеве Мэб; возможно, его постройку спонсировал богатый торговец или землевладелец, который нашел альтернативу официальному культу Императора. Это было еще до войны.

На эту мысль меня навело название. Зона Дня. Я изучала тексты Старой Терры, точнее – Древней Терры, труды, которые были собраны в библиотеке Зоны. Некоторые из них относились к доимперским временам и датировались временем Великого Крестового Похода, Унификации, и даже Древней Ночи и Эпохи Технологий. Часто они были написаны на языке тех эпох, так что, я довольно быстро разобралась с Древней Франкой в степени, достаточной, чтобы читать тексты на этом языке. У меня способности к языкам. Думаю, это связано с образным мышлением. И именно по этой причине я пишу на анграбике – разговорном уличном жаргоне Королевы Мэб, а не на низком готике; сейчас почти никто не знает анграбик, поэтому немногие из тех, кто найдет этот текст, смогут прочесть его.

Так или иначе, я упомянула в разговоре с ментором Мерлисом, который был хранителем библиотеки и считался самым эрудированным среди менторов, что название Зона Дня вполне могло быть искаженным maison dieu, что на Древней Франке означало «дом божий».

Ментор Мерлис был не особенно стар – но казался хилым до полупрозрачности. Большую часть времени он проводил в экзоскелете, хотя, кажется, мог стоять самостоятельно. Вряд ли он был старше меня более чем на десять лет. У него было по-настоящему образное мышление, которое он использовал на всю катушку, так что я с моими способностями просто нервно курила в углу от чувства собственной неполноценности. Он изучал все, что видел. Его голова была набита информацией, которую он молниеносно собирал и так же молниеносно выдавал, когда была необходимость. Иногда я думала, что его ум – причина телесной немощи, потому что обработка такого огромного количества информации требовала такого количества умственных сил и знаний, что это отнимало у тела все силы.

Когда я сказала ему о моих предположениях, он улыбнулся этим мыслям и кивнул.

– Тут точно нет никакой зоны, Бета, – произнес он.

Время показало, что он ошибался – но не так, как можно было предположить.

Этот театр, или чей-то-там дом, или чем бы он ни был, построили из камня на вершине холма в Хайгейте, обратив фасадом к северо-востоку, и оконные стекла на этой стороне здания, постоянно казались закопченными от слоя серой пустынной пыли, которую несло от Сандерленда. Кислота и другие природные напасти изъязвляли камень и отщипывали куски кровли. Некоторые части знания были непригодны для жизни. Капли дождя и лунный свет проникали в дыры в потолке. Коридоры и полы были волглыми от дождей, запах в них стоял, как в старом чулане. Если когда-то это был храм, то, возможно, строители, возводившие его, построили и здание, где сейчас располагалась Схола Орбус – думаю, когда-то там было что-то вроде семинарии. Здание приюта располагалось на западе и севере, венчая гребень Хайтейтского холма и противостоя темной угрозе Гор. Оно прикрывало северную сторону Зоны Дня, защищая от холодных зим, которые с каждым годом продвигались на юг все дальше.

Здания подпирали друг друга своими каменными колоннами и переходили одно в другое. В некоторых местах – таких, как внутренние дворики или переходы – было видно, где раньше были стены; потом их снесли. Кроме того, их соединяло множество тайных переходов, любознательные школяры случалось, занимались их поисками после отбоя. Благодаря общему чердаку и подвалу, достроенным сравнительно недавно, почти невозможно было понять, где заканчивается одно здание и начинается другое.

У каждого из нас – «кандидатов», как нас называли – была своя, отдельная комната. Когда мне исполнилось двадцать четыре, я стала одной из троих самых старших в доме. Другие кандидаты – тогда их было восемь – были моложе: от двадцати одного года до тринадцати. За год до того было двое еще старше, чем я, Корлам и Фария – но они уехали. Их выбрали для службы и перевели в другое место. Больше мы никогда их не видели – да и не рассчитывали на это. Двадцать шесть или двадцать семь лет – в этом возрасте обычно заканчивали учебу и становились выпускниками.

Мы никогда не видели тех, кто покидал Зону Дня, никого… кроме Юдики.

Так вот, у нас были свои комнаты. Кроме них была еще верхняя комната, вроде зала для общих собраний, гардеробная, столовая, умывальни, личные апартаменты для четырех менторов и комната для обслуги, библиотека (которая, собственно, занимала не одно, а целых четыре помещения), кладовка и «глухомань» – епархия ментора Заура. Кладовка была укрепленной комнатой в подвале, где Заур хранил оружие и инструменты. Ее дверь, как многие в здании (в первую очередь – комната обслуги и апартаменты наставников) была гладкой, металлической и открывалась программками на наших манжетах.

Надо не забыть подробнее рассказать про манжеты.

«Глухоманью» мы между собой называли дальние, в основном разрушенные части Зоны Дня вдоль восточного крыла здания, где проводили физические тренировки и упражнялись в боевых искусствах. Несколько помещений на нескольких этажах, заброшенные и непригодные ни для какого другого использования. Только одна большая комната в глухомани, неподалеку от кладовки, была нормально защищена от непогоды, и в нее был проведен свет – мы чаще всего использовали ее для тренировок. Сами тренировки мы называли муштрой.

Именно во время муштры, когда мне пошел двадцать первый год я впервые увидела вблизи смерть человека. И, если уж совсем честно, эта смерть случилась из-за меня.

ГЛАВА 3

В которой я немного отвлекусь, чтобы подробно рассказать о смерти.

Позвольте мне сказать все, что я об этом думаю. А сказать по правде, я думаю об этом часто – потому что то, что я видела, шокировало меня и оставило свою отметину. Его смерть оказала влияние на все последующее развитие моего характера, так что, думаю, стОит написать об этом, хотя, думаю, лучше бы было сделать это событие частью другой большой истории. Впрочем, об этом стОит написать в любом случае, в соответствии с тем критерием, который я установила, чтобы решить, какие истории имеет смысл включать в эти записи, а какие – ни к чему.

Когда это случилось, я не осознала, что произошло. В тот момент это был просто шок.

Мне было двадцать три. Дело было к вечеру, темнело. Стояло лето – но в Королеве Мэб даже лето довольно хмурое, и сумерки, укрывшие Зону Дня, как всегда производили мрачное впечатление. Мне надо было спуститься в кладовку, взять там лазерный пистолет и потренироваться с ним. Сшибить несколько бутылок, стоявших на стене – на большее я не рассчитывала. Ментор Заур весьма критически относился к моей меткости, говоря, что я точно никогда не буду показывать такие результаты, как Корлам и Фария, и даже (подумать только!) Рауд, которому было всего пятнадцать. Кроме того, я совсем недавно весьма неуклюже завершила задание в Железном Квартале – получилось бы не так неловко, если бы я стреляла лучше. Там я… нет. Эта история здесь точно будет лишней. Мне надо было потренироваться в стрельбе. Это была задача на текущий момент.

Мне приходилось видеть, как умирают и гибнут люди. Давайте начистоту. Королева Мэб – жестокий город. Я видела драки. Я видела убийства. Мне приходилось применять оружие или использовать как оружие то, что было под рукой, чтобы защитить себя и других. Я наносила телесные повреждения разной степени тяжести. Более того, вполне возможно, что нанесенные мной раны привели к смерти, или, возможно, своими выстрелами я случайно угробила парочку мразей, даже не зная об этом.

Но я никогда не видела такую смерть.

Наша «муштра» проходила при свете. Зона Дня освещалась лампадами и свечами, а еще – старыми шарообразными светильниками, встроенными в потолочные панели. От старости шары покрылись желтыми пятнами, и шипели, когда их зажигали. В некоторых коридорах специально стояли палки, или ручки от швабр, чтобы, если понадобится, стукнуть в потолок, тряхнув светильники, и заставить их гореть как положено.

Наша «муштра» проходила при свете. Круглые светильники мерцали, словно солнца, которые вот-вот погаснут. Я пошла попросить ментора Заура перепрограммировать мой манжет, чтобы можно было пройти сквозь «болевой заслон» и взять из кладовки пистолет.

Наша «муштра» проходила при свете. Я услышала ворчание, пыхтение от натуги, и решила, что ментор Заур, похоже, оттачивает свое мастерство фехтования. Среди кандидатов я не знала никого, кто бы согласился тренироваться с ним.

Но он был занят другим. Он с кем-то дрался.

Они дрались на втором ринге – помосте, расположенном рядом с главным рингом, огороженным деревянными перилами; второй ринг был значительно ниже главного. Слева торчали чучела для фехтовальных упражнений, вблизи от них выстроился целый ряд стоячих щитов-павез, на вбитых в стены крючках висели керамитовые щитки-баклеры, которые полагалось надевать на руку, зажимая рукоятку в кулаке. Справа располагались две механических спарринг-машины, сейчас они были выключены и, казалось, спали, воздев многочисленные конечности, словно застывшие в оборонительной позиции пауки.

Я увидела капли крови на деревянных перилах; еще одна длинная полоса – размазанная лужица крови – тянулась поперек второго ринга, словно обличающая алая стрелка, указывавшая на бойцов, и я поняла, что это – не тренировка.

Один из мужчин тяжело дышал. Он был светловолос, довольно молод и….

Нет. Сначала про Заура. Заур в этой истории гораздо важнее, и, сказать по правде, самое большее, что я могу сделать для него сейчас – это упомянуть его имя.

Ментор Заур. Таддеус Заур. Преподаватель боевых искусств и оборонительной тактики. Он был высокий и крупный, как положено бойцу. Он внушал страх, и я всегда думала о нем как о чем-то цельном, монолитном, идеально приспособленном, чтобы противостоять жизненным бурям – он словно был сработан из материи, более плотной, чем другие люди, как нейтронная звезда. Его лицо было словно высечено из камня, он всегда был тщательно выбрит, кожа выглядела грубой и шероховатой. Его рот был узким и длинным – словно след от топора, а нос – коротким и приплюснутым. Глаза – маленькие, глубоко посаженные и с тяжелыми веками, которые, казалось, для того и выросли, чтобы закрывать глаза щитками, как у крупных рептилий. Он всегда выглядел как положено: тщательно выбрит, краток в выражении мыслей, ухожен без лишнего лоска, и только его волосы выбивались из картины – густая белая шевелюра, которая торчала в разные стороны, спадая ему на глаза и уши. Это был не изысканный серебристо-белый оттенок, как у благородного аристократа. Его волосы были тусклыми, желтовато-белыми, как выгоревшая на солнце солома или грязный снег. У него были мелкие зубы, а на левой руке не хватало мизинца. Пока я не встретила Смертника, его облик казался мне самым жутким и пугающим из всех, кого я когда-либо знала.

Я понятия не имела, сколько ему лет. Должно быть, он был в годах, я знала, что он ветеран военной службы. У него было небольшое брюшко – но это была дань возрасту, а не последствия недостатка физической подготовки. Он был зверски сильным и ужасно быстрым. В тот день, как и всегда, он был одет в свою рабочую одежду – боевой бронекостюм, облегавший его как перчатка, сапоги и защитные перчатки, все – темно-алое, оттенка бычьей крови.

Да, теперь о другом мужчине. Он был моложе и тоньше, со светлыми волосами, и весьма красив – аристократической, породистой красотой. Он был одет как обычно одеваются Анграбийские торговцы – сапоги, бриджи, тяжелые шерстяные одеяния, поверх которых – зимняя куртка, с виду неброская, но дорогая, поднятый воротник оторочен мехом гезла – но в ту же секунду я поняла, что все это лишь маскировка. Он был одет, как оделся бы кто-то, кто долго и тщательно изучал торговое сословие Королевы Мэб, чтобы казаться одним из его представителей.

Не могу точно сказать, какая деталь выдала его, но я поняла это за какую-то долю секунды. Возможно, это потому, что, отправляясь на задание, я не раз проверяла такие способы маскировки на себе. Он не допустил ошибок в своей маскировке, напротив, она была слишком безупречна.

Они дрались на коротких мечах. Ментор Заур орудовал прямым, с толстым лезвием, обоюдоострым кутро, который обычно висел у него на бедре. Его противник, незнакомец, явно не мог сравниться с ним в силе, опыте или скорости. Но я увидела, что он не упустил своего. В кобуре, сзади на поясе Заур обычно носил короткоствольный автоматический пистолет – а теперь оружие лежало на полу довольно далеко от них. На правом предплечье Заура, выше перчаточной краги, красовался глубокий порез; располосованный рукав висел лоскутом и хлопал при движении.

Он вытащил оружие первым, но удар меча разоружил его. Этот фехтовальный поединок случился от того, что Заур не смог воспользоваться пистолетом.

В руке у незнакомца был изогнутый салинтер – короткая сабля, которую он явно принес с собой. В наших краях… и вообще в нашем мире не пользовались таким оружием. Но он точно знал, как с ней обращаться. Кроме раны, нанесенной, чтобы выбить пистолет, он уже оставил Зауру отметины на подбородке и левом плече.

Заур старался все время стоять лицом к противнику. По опыту прошлых тренировок я знала, что это его обычная тактика. Он использовал такое постоянное, навязчивое внимание и контроль, чтобы спровоцировать поспешную реакцию, которая, в свою очередь, вела к техническим ошибкам. Противник поневоле сосредотачивался на том, чтобы защититься от его следящего взгляда. Это заставляло драться не только с Зауром, но и с собственными спонтанными, бессознательными реакциями. И сейчас Заур попытался разрушить техническое преимущество незнакомца.

Попытался – но не смог.

Сначала я подумала, что на моих глазах происходит нечто поразительное. Никто не мог победить Заура, ни в одном из боевых искусств. Следом, почти сразу, пришла другая мысль: почему? Почему они дерутся? Что нужно здесь этому человеку? Я видела кровь. Это точно не тренировочный поединок и не частный урок фехтования.

Они дрались всерьез.

Они обменивались ударами с бешеной скоростью. Незнакомец вкладывал в удары клинка всю силу и защищался, безупречно выверяя каждый шаг, расчищая пространство для маневра, где мог, и стараясь развернуться так, чтобы уменьшить зону поражения. Заур как мог мешал ему в этом, сохраняя короткую дистанцию, отражая удары незнакомца своим клинком и металлическими лентами, наклепанными по предплечью на его левый рукав. Он по-прежнему держался лицом к противнику, чтобы дать себе возможность блокировать удары и мечом, и металлическими лентами на рукаве.

Заур не собирался проигрывать. Он использовал свой рукав с металлическими полосами как наступательное оружие, заблокировав меч противника и одновременно делая выпад своим кутро. Когда он нанес удар, я решила, что он прикончит незнакомца прямо сейчас, потому что режущий удар был нацелен прямо ему в грудь.

Но его противник развернулся и быстро отступил назад, нанося ответный удар своим салинтером, отражая атаку Заура. Я увидела, как отрезанный отворот красивой зимней куртки незнакомца отлетел в сторону, а на одеянии под ней появился длинный разрез. В нем мелькнул металл – тонкая кольчуга, или такой же боевой костюм, как у Заура. Незнакомец оказался не так прост, как выглядел.

Заур, кажется, впал в краткое замешательство, обнаружив, что незнакомец не лишен защиты. В других обстоятельствах его удар однозначно был бы смертельным. Он неловко отступил, пытаясь блокировать ответный удар и при этом не потерять руку.

Но тщетно – незнакомец достал его; рубящий удар пришелся по черепу сбоку.

Я услышала мокрый хруст, когда металл встретился с плотью, звук был словно топором рубанули по спелому арбузу. Голова Заура мотнулась в сторону, тело развернулось следом. Брызнула кровь. Она окрасила его грязно-белые волосы. Он отлетел к перилам, огораживавшим верхний ринг, опрокинув бадью, которую обычно использовали как плевательницу. Он почти упал, но каким-то образом удержался на ногах – и все же было видно, что ему конец. Незнакомец следовал за ним, держа салинтер у горла беззащитного противника.

Вы должны помнить о скорости, с которой все произошло. Пожалуйста, примите во внимание что все эти события произошли практически в тот же момент, как я вошла в помещение и увидела поединок. Три, может быть, четыре секунды: и за это время они успели обменяться примерно двумя дюжинами ударов. А я успела только оценить ситуацию и увидеть, как Заур падает.

Мне никогда не нравился Таддеус Заур. И это еще слабо сказано – мои чувства к этому злобному ублюдку были куда сильнее и куда более недоброжелательными, чем то, что я написала. Но он был из Зоны Дня, и я тоже – и я не могла позволить случиться тому, что вот-вот должно было произойти.

Я рванула вперед. Заорав во все горло, я сдернула с крюка один из баклеров. Мой манжет окончательно отключился, так что, вся моя сила «затупленной» теперь не сдерживалась ничем – и я вложила ее в этот крик.

Встреча с бегущей вперед и орущей парией, чьи способности ничем не сдерживаются, как правило, похожа на пощечину. Даже для обычных людей, не слишком чувствительных к подобным воздействиям, столкновение с разумом, чистым, как белый лист, лишенным каких бы то ни было псайкерских способностей, порождает хотя бы минутное неясное и раздражающее беспокойство.

Незнакомец отпрянул в сторону. Его удивление было достаточно сильным, чтобы он прекратил резать Зауру глотку. Но я не собиралась останавливаться на достигнутом. Я метнула баклер, словно диск.

Маленький круглый щит пролетел мимо, но ему пришлось пригнуться. Заур, как оказалось, был отнюдь не мертв. Он изо всех сил ударил ногой и попал незнакомцу по внутренней стороне бедра – так, что того отбросило в сторону и он потерял равновесие.

Незнакомец приземлился на помост, выбросив руки перед собой, но был готов к атаке, и, когда Заур двинулся вперед, пришелец резко подбросил себя вверх и, развернувшись, сделал подсечку обеими ногами. Заур грохнулся на спину.

Я все еще бежала в его сторону. Мой бег превратился в прыжок с ударом ногами.

Он перекатился, падая с помоста на пол так, что мой удар пришелся в пустоту, и вскочил на ноги, а я – приземлилась и развернулась.

Кажется, он хотел что-то сказать мне, но не знал, что. Возможно, он собирался крикнуть, чтобы я бежала отсюда, не вмешиваясь в поединок, к которому не имела отношения, но он этого не сделал. Если он хотел прикончить Заура, ему пришлось бы сделать то же самое и со мной, или все обитатели дома сбежались бы сюда по его душу.

Я чувствовала, что в его душе борются противоречивые чувства. Безоружная, я снова ринулась к нему, используя его промедление. Одно дело сражаться с Зауром, но он, похоже, не желал вовлекать в это молодую женщину. Его контратака была довольно нерешительна. Он старался оттолкнуть меня как можно дальше. Он не пустил в ход свой клинок, хотя по-прежнему держал его в руке. Думаю, он рассчитывал как следует врезать мне рукоятью и, отправив в нокаут, вывести из игры.

Но я не позволила ему отделаться от меня так легко. Я вцепилась ему в запястье, вывернула его и, сжав другую руку в кулак, ударила, целясь в болевую точку у него на плече.

Салинтер вылетел из разжавшихся пальцев.

– Кто вы такой? – выкрикнула я.

Он нанес ответный удар обеими руками. Я отлетела назад и упала, сшибая стойку с деревянными палками для фехтовальных упражнений.

Я поднялась с пола, подхватив одну палку и пинками расшвыривая другие с дороги. Незнакомец отступил назад, подняв руки.

Я решила, что он собрался отказаться от своей затеи и сбежать.

И вдруг он согнулся пополам, потому что кутро Заура вонзился ему в спину. Меч прошел сквозь куртку, одеяния под ней, защиту, скрытую под ними, и вышел из живота на уровне талии. Заур выдернул лезвие, и кровь брызнула фонтаном, испятнав пол около помоста. Незнакомец пошатнулся, его голова мотнулась, словно он был мертвецки-пьян, ноги заплетались, в распахнутых глазах застыло изумление. Он схватился за живот обеими руками, но это не помогло закрыть рану. Кровь лилась, словно красное вино из опрокинутого кувшина. Его руки и рукава сплошь окрасились ею.

Он открывал рот, но не мог произнести ни слова.

Потом он упал навзничь. Заур просто стоял рядом, следя, как его противник истекает кровью, опустив окровавленный кутро.

Кровь растекалась огромным, темно-красным зеркалом по полу вокруг лежащего незнакомца. Зеркало росло, становясь все шире. Его куртка и одеяния под ней были пропитаны кровью, кровь покрывала его руки, испачкала лицо. Широко раскрытыми глазами он глядел в потолок, беззвучно открывая рот, его ноги конвульсивно подергивались.

Я склонилась над ним.

Возможно, он мог остаться в живых. Мы могли бы перевязать его раны и вызвать городскую охрану. Я попыталась зажать его жуткую рану, остановить кровь – но она оставалась открытой, зияя, как раззявленная собачья пасть. Мои руки были так же залиты кровью, как и его.

Внезапно он оторвал взгляд от потолка и ламп, и посмотрел на меня. Он моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Крошечные капельки крови застыли у него на ресницах.

– Что все это значит? Кто вы такой? – спросила я.

Он произнес всего одно слово. Оно едва слышно сорвалось с его губ – скорее, вздох, чем звук.

Я никогда раньше не слышала это слово.

Он сказал:

– Когнитэ.

А потом, прямо у меня над ухом, что-то оглушительно грохнуло; я подскочила, потому что это было внезапно, очень близко и громко до звона в ушах. В ту же секунду до меня дошло, что это выстрел. Я почувствовала, как его кровь брызнула мне на лицо, грудь и шею. Несколько брызг попали в глаза.

Ментор Заур еще раз – для ровного счета – выстрелил в лицо незнакомцу, а потом убрал в кобуру свой короткоствольный пистолет.

ГЛАВА 4

В которой речь пойдет о Таддеусе и покойнике

Я опустила глаза, оглядывая себя, увидела, сколько на мне крови, и инстинктивно поднесла руки к лицу. Но только размазала кровь кончиками пальцев. Казалось, я вся была покрыта ею.

– Иди вымойся, – произнес Заур.

Я посмотрела на него снизу вверх, все еще стоя на коленях.

– Делай что говорят, – приказал Заур.

– Кто это был? – спросила я.

Его губы изогнулись в едва заметной ухмылке.

– Ты слышала, что он сказал.

– Да, но…

Он отвернулся от меня и выругался.

– Мать твою в бога в душу, включи наконец свой манжет, – сказал он.

Так я и поступила. Я перещелкнула центральную ленту моего металлического манжета, включая лимитер, который маскировал мою псионическую пустоту. «Эффект парии» существенно затруднял общение: к его обладателям крайне трудно было испытывать симпатию или привязанность.

Он знал это. В тот момент, когда я снова включила лимитер, выражение его лица заметно смягчилось. Вообще-то лишь самую малость: Таддеус Заур вряд ли мог быть мягким.

– Ты мне здОрово помогла, девочка, – пробормотал он. – Этот ублюдок едва меня не угробил.

Я кивнула.

– Его техника, конечно, была недурна, – произнесла я. – Но, думаю, Вы все равно одержали бы верх, ментор. Вы находились под очень удачным углом, чтобы парировать, и достаточно низко для удара в пах.

– Возможно, – ответил он.

– Ну да. В бедренную артерию.

– Возможно, – повторил он.

– Думаю, так бы и случилось, – заверила я. Я говорила, кажется, чуть быстрее, чем обычно. Это компенсировало возбуждение от выброса адреналина.

– Вы его знаете? – спросила я.

Заур помотал головой.

– Он уже был здесь и бросился на меня.

Я поискала в карманах куртки и одежде убитого, стараясь не смотреть на то, что осталось от его головы.

– Брось. – произнес Заур. – Не пачкайся.

– Я и так уже перемазалась по уши, – ответила я. – У него могут быть какие-нибудь документы. А что ты имел в виду, когда говорил, что я слышала, что он сказал?

– Слово, которое он произнес, – сказал Заур. – Это и есть то, чем он был. Когнитэ. Еретическая мерзость. Перестань, Биквин, ты уже сделала все, что от тебя требовалось.

Но я уже нащупала что-то во внутреннем кармане куртки незнакомца – нащупала и вытащила. Это был бумажник, кожаный, довольно тяжелый. Я поднялась на ноги и открыла его.

Я с первого взгляда узнала круглый знак из полированного металла с эмблемой, хотя кровь затекла внутрь бумажника и испятнала его серебристую поверхность.

– Он из Ордоса, – в замешательстве произнесла я.

– Нет, – ответил Заур.

– Ордо Еретикус, – настаивала я. – Посмотрите. Его имя Вориет, он дознаватель.

Он забрал знак у меня, точнее – выхватил его из моей руки.

– Он не из Ордоса, – повторил Заур.

– Но…

– Это маскировка, тупая ты ведьма. Если бы тебе нужно было проникнуть в тренировочный зал, принадлежащий Ордосу, за кого бы еще ты себя выдавала?

Я кивнула.

– То есть, это подделка? – переспросила я, показывая подбородком на знак в его руке.

– Само-собой.

– Вы уверены, ментор?

– Могу показать настоящий, сравни их, если хочешь.

– Нет, – ответила я.

Он сунул бумажник в подсумок у себя на поясе и огляделся вокруг, ища, чем бы прикрыть труп. Его белые волосы сбоку слиплись от крови. Удар незнакомца пришелся по касательной, но раны на скальпе обычно сильно кровоточат.

– Иди вымойся, – произнес он. – Кран рядом с кладовкой. Как следует отмой обувь, а то наследишь кровью по всему дому. Потом сбегай за Мэм Мордаунт. Скажи, что я жду ее здесь.

– Да, сэр, – ответила я, и еще раз посмотрела на мертвеца.

– Эти… Когнитэ, они всегда это делают? Проникают…

Он пристально уставился на меня.

– Я не понял, каким боком это тебя касается? – поинтересовался он. – Иди.

Несмотря на то, что Секретарь был самым старшим из менторов Зоны Дня, главой дома считалась Мэм Мордаунт.

Ее звали Эвсебия деа Мордаунт, но мы называли ее Мэм, вежливым сокращением от официального «мамзель». Она исполняла обязанности экономки, и к ее сфере ответственности относились вопросы снабжения Зоны Дня всем необходимым. Также она заменяла нам мать.

В большинстве случаев она казалась скорее мачехой, и, к тому же, находящейся на порядочном расстоянии. Впрочем, и в этих отношениях, случалось, мелькали проявления совсем материнской нежности.

Так произошло в этот раз. Когда я передала ей просьбу спуститься, она выразила беспокойство по поводу моего состояния и сообщила, что, если это будет необходимо, я могу зайти к ней посоветоваться.

Но в тот момент я была скорее взволнована и заинтригована происшедшим. Травма в полной мере проявилась позднее и оставила неизгладимый след.

Мэм Мордаунт была высока ростом и чудо как хороша собой, хотя невозможно было даже приблизительно определить ее возраст. Она пользовалась очень светлой пудрой, так что ее лицо походило на маску, красила губы алой помадой, прорисовывала свои высокие брови так, что они превращались в ровные полукружья и подводила глаза черным – ее облик вызывал у меня в памяти надменных цариц из древнегреческих трагедий. Ее черные волосы всегда были гладко зачесаны назад, открывая лицо, и заплетены в косу. Она всегда носила длинные, ниспадающие до пола черные платья, сотканные из тончайшего, как паутина, шелка. И она никогда не улыбалась.

– Ты поступила правильно, Бета, – сказала она. – Он был жестоким убийцей и мог бы всех нас отправить на тот свет.

Я не видела, что они сделали с трупом, но, насколько я знаю, никто так и не обратился в городскую охрану. Спустя некоторое время, я случайно услышала, как Мэм Мордаунт говорит Зауру, что нужно больше внимания уделять охране от «других» – и решила, что ее слова имеют прямое отношение к недавним событиям.

Никто больше не говорил о них… кроме Мэм Мордаунт, которая еще через некоторое время спросила, не беспокоят ли меня воспоминания о том дне. Она погладила меня по волосам – так она обычно делала, чтобы продемонстрировать материнское участие. Но в этом прикосновении не было ни капли нежности. Мне оно скорее напомнило, что все мы находимся в ее руках.

– Не говори об этом с другими кандидатами, – попросила она. – Мне бы не хотелось тревожить их.

Можно было не сомневаться – так я и поступила. Я привыкла молчать о многих вещах.

– Если у тебя возникнут вопросы или проблемы по этому поводу, – произнесла она. – Пожалуйста, обращайся ко мне или Секретарю, но так, чтобы кроме нас об этом никто не знал.

Ее рука задержалась на моей щеке, она посмотрела на меня – так, со спокойной нежностью, мать могла бы смотреть на дочь, которая напоминает ее саму в юности.

По крайней мере, я решила, что этот взгляд был рассчитан именно на такую ассоциацию.

Они старались, чтобы у меня не было ни одной свободной минуты. В течение дня я получала все новые и новые задания.

Они старались, чтобы я была слишком занята и больше не думала о том, что случилось.

ГЛАВА 5

Повествующая о заданиях, которые выполняли кандидаты

Город Королева Мэб, как я уже говорила, был нашей классной комнатой. Проходя обучение в Зоне Дня, каждый или каждая из нас должны были вступать в многочисленные сложные взаимодействия с различными социальными слоями городского населения, оттачивая навыки, необходимые для тайного наблюдения, выслеживания и скрытого проникновения куда угодно.

Полагаю, именно по этой причине Зона Дня располагалась именно на территории Королевы Мэб. Этот город всегда был столицей – головокружительно-сложной, ошеломляюще-яркой, сбивающей с толку, опьяняющей своей многоликостью и постоянным движением.

Выбор заданий, как мы называли их, обычно был очень широк – но в основе своей, в самой природе, они представляли собой одно и то же. Обман и мошенничество.

Для начала Мэм Мордаунт или Секретарь информировали нас о роли, которую нужно будет сыграть. Подготовительная работа часто предусматривала удаленное знакомство с объектом, используя монокль в комнате наверху, и также – иногда – наружное наблюдение, следуя за ним на улицах города. Ментор Мерлис знакомил нас с вопросами обычаев и языка, которые могли помочь нам, а Мэм Мордаунт – доводила до совершенства наши манеры и помогала в выборе подходящего костюма в гардеробной. Ментор Заур оттачивал любую технику нападения или защиты, которая могла бы понадобиться нам, после чего сам Секретарь просматривал законченную роль и наносил завершающие штрихи, прежде чем направить нас в лоно города, где мы должны были исполнить порученное нам.

Мы должны были изображать других людей, играть роли, притворяться и маскироваться. Мы входили в образ, становясь теми, кого изображали – и, благодаря этому, могли вступать в близкий контакт с выбранными жителями города в то время, как те даже не подозревали, что их обводят вокруг пальца. Довольно часто задание подразумевало осуществление конкретных действий: войти в круг семьи торговца Т*** и узнать секретный код от его сейфа; наняться на работу в городское имение мамзель Р*** и принести одну жемчужную пуговку с ее лучшего астаришского платья; проникнуть на фабрику промышленника Ф*** и узнать имена брокеров, с которыми он ведет дела на других планетах; устроиться официантом в ресторацию Тельфея на пешеходной улице Людовика, и подслушать, когда герцог Г*** в следующий раз прибудет туда отужинать, чтобы узнать интимное ласковое имечко, которым он называет свою новую любовницу.

Иногда эти задания выглядели абсолютно бессмысленными. Ласковое имечко любовницы? Секретный ингредиент, который использует пекарь в известной на весь город кондитерской? Количество минут, на которое отстают старинные часы в частной библиотеке? Я понимала, что это были просто задания ради заданий. Иногда же наши игры обходились вообще без них: тогда целью было просто определить, как долго ты сможешь оставаться в чужом облике и насколько далеко зайти прежде чем тебя раскроют и нужно будет смываться.

Каждое из этих заданий было соревнованием, любопытной задачкой, которую нужно было решить – и чем дольше мы выполняли их, тем более качественным было исполнение.

– Если даже с такой скромной подготовкой вы можете проникнуть куда угодно в Королеве Мэб и узнать что угодно, – говорил нам Секретарь. – вы сможете проникнуть куда пожелаете и за пределами Королевы Мэб.

Итак, мы учились быть актерами. Вернее, обманщиками, потому что самые убедительные обманщики – в сущности, те же актеры. Мы учились становиться другими людьми – до такой степени, что иногда и сами не вполне понимали, кто мы такие. Прежде чем заставить кого-то другого поверить в наш обман, мы сами должны были поверить в него.

По большей части мне нравилось все это. Мне нравилось видеть проблему и находить решение. Между кандидатами, конечно же, существовала конкуренция – но обычно она не выходила за рамки дружеского соревнования. Случалось, что один из кандидатов слишком рано прерывал задание – тогда могли послать кого-нибудь другого, чтобы улучшить достигнутый результат. Друг от друга мы узнавали, какая маскировка работает, а какая – нет. Мы делились друг с другом полученным опытом в части распознавания языка жестов и микромимики, мелкими деталями, которые могут существенно помочь в выполнении задачи и убедить объект в том, что было нужно нам.

Моей любимой частью подготовки к выполнению задания были посещения гардеробной. Благодаря театральному прошлому Зоны Дня, она была под завязку набита костюмами. Когда мне давали задание и определяли роль, я бежала туда, чтобы выбрать маскировку, которая помогла бы мне войти в нужный образ. И гардеробная никогда меня не разочаровывала. Не имело значения, какой причудливый облик мне нужно было примерить на себя – все нужные мне предметы одежды я находила на бесконечных вешалках гардеробной. Это казалось почти пугающим – хотя я подозревала, что Мэм Мордаунт пополняла гардероб теми вещами и реквизитом, которые могут понадобиться.

Я думаю о месяце, который провела в особняке маркиза Сентвурма, на пересечении двух широких проспектов неподалеку от Волшебных Врат. С первого взгляда он распознал во мне преподавателя изобразительного искусства и нанял, чтобы учить его старшую дочь. Корлам очень хотел это задание, и, несомненно, произвел бы отличное впечатление в облике молодого преподавателя, дающего частные уроки, облаченного в строгий черный костюм и широкополую шляпу. Смею заметить, что дочь аристократа вполне возможно влюбилась бы в своего красивого учителя. Но я гораздо лучше него умела рисовать красками и карандашом – так что, задание досталось мне. В конце месяца я доподлинно знала, что род Сентвурмов подвержен врожденной аллергии – напасти, избежать которой старались всеми силами, используя возможности фамильной кухни и способности искусных шеф-поваров. Информация о роковой болезни, которую не преминули бы использовать в своих интересах наемные убийцы или вымогатели, стала достоянием Зоны Дня. Сам маркиз, его семья и его огромная промышленная империя теперь были полностью уязвимы для рычагов влияния, которые я заполучила, когда во время урока живописи трепалась о пустяках с болтливой, неосмотрительной девчонкой.

Еще я думаю о другом задании, которое я выполняла в качестве младшей портнихи во дворце Серебряной Графини. Уверена, вы слышали о Серебряной Графине. Одна из влиятельнейших фигур среди аристократического сословия Королевы Мэб, она, по слухам, принадлежала к узкому кругу людей, пользовавшихся благосклонным вниманием и поддержкой таинственного Желтого Короля. Она была прекраснейшей из женщин, которых мне когда-либо доводилось видеть – но я видела ее лишь пару раз и только на расстоянии. Ее наряды – великолепные во всех отношениях – были самыми изысканными и кропотливо исполненными во всем городе, да что там – на всей планете. Они были абсурдно роскошными и дорогими – так что гофмейстер графини держал их в отделении гардероба, которое охранялось так же тщательно, как денежное хранилище в банкирском доме, под присмотром Хранителя Гардероба и целой армии младших портных. Каждое платье, каждый наряд подвергались пристальному осмотру и подробной описи, когда она снимала их, каждую ниточку проверяли, каждая – даже мельчайшая – неполадка подлежала немедленному устранению. Наряды чистили, часто используя крайне замысловатые, слабо доступные пониманию методы, при этом каждый драгоценный камешек, каждое страусиное перо, каждую застежку из слоновой кости или ювелирное изделие, украшавшие платье, спарывали один за другим, проверяли их комплектность по гроссбуху и возвращали в хранилище в гардеробной комнате. Иногда целый день уходил на то, чтобы выбрать, отметить в учетной книге, и пришить на место все украшения, относящиеся к тому или иному платью, – и еще один день на то, чтобы освободить от украшений другой наряд, убрать его в шкаф и переписать снятое с него. Если терялся хотя бы один камешек, имя последнего, кто видел его, обязательно фиксировали в записях. Младших портных за такие недосмотры увольняли – и, думаю, даже наказывали.

Я взяла драгоценный камень, зеленый гранат размером с миндальный орешек, впаянный в золотое колечко, и не вернула его. Но ни Серебряная Графиня, ни ее Хранитель Гардероба не заметили пропажи. Другой зеленый гранат занял его место, украсив складки черного шелкового крепа – в нем был спрятан миниатюрный вокс-передатчик.

А еще я вспоминаю Кордатуса, фабриканта железных изделий – он был хранителем и рассказчиком своих собственных историй. Я работала на него, выполняя задание в покрытых патиной развалинах дворца неподалеку от Угольников. Он был еще одной загадкой, которую я смогла разгадать, благодаря этим заданиям.

Но я решила, что не буду рассказывать эти истории. Они – просто пример.

Вместо них я поведаю историю, которая действительно будет к месту. Историю о задании в торговом доме «Блэкуордс», о Смертнике и новой напарнице Сестры Бисмиллы. Историю, которая является началом всех остальных.

ГЛАВА 6

О дороге скорби

Прошел год, или, может быть, чуть больше, с тех пор, как у меня на глазах во время «муштры» погиб незваный гость. Никто больше не упоминал ни об этом событии, ни о Когнитэ. Я прилежно трудилась – но чувствовала, что Мэм Мордаунт и Секретарь не спускают с меня внимательных, озабоченных взглядов. Я приближалась к своему двадцатипятилетию.

Однажды нам объявили о новом задании. Меня выбрали для его выполнения – вместе с Фарией, Корламом и Мафродитом, который был, пожалуй, круче всех. Нужно было проникнуть в торговый дом «Блэкуордс». Проникнуть – и добыть информацию.

Завершив подготовку к заданию – она заняла два или три дня – я, как обычно, отправилась в город, чтобы окольными путями достигнуть места назначения.

Посреди Королевы Мэб, если вы пока не знаете об этом, тянутся переходящие одна в другую улочки, которые называют дорогой скорби. Это святое место, улицы огромного города, которые знамениты тем, что по ним шагал Святой Орфей, когда он прибыл на этот мир много столетий назад, совершая свое благословенное паломничество. Тогда он сошел с небес, неся с собой их дар – священный огонь. Улицы, по которым он проходил, были закрыты для движения как священный путь, несущий отпечаток боли и скорби подвижника, и жители Королевы Мэб сторонились этой святости. Постепенно улицы превратилась в пристанище бедняков и Слепошарых Вояк.

Эти улицы делят город напополам, и, кроме того, разделяют его во многих других смыслах. Эти две половины не имеют друг с другом практически ничего общего, хотя между ними лежит, в сущности, всего одна длинная улица (правда, по этой улице никто не ходит). В нескольких местах есть мосты и туннели, построенные, чтобы пересечь дорогу скорби – но, если бы я решила воспользоваться ими, для этого нужно было бы дать большого крюка и потерять довольно много времени.

И мне всегда нравились эти места. Улицы и здания, возвышавшиеся по бокам от них, не перестраивали и не ремонтировали с тех пор, как жители покинули их, и только время оставило на них свои следы. Тихие, покрытые пылью, практически потерявшие цвет, облупившиеся, постепенно превращающиеся в песок под натиском столетий и непогоды. За мутными оконными стеклами виднелись комнаты, которые выглядели так, словно жители только что вышли, встав посреди обеда или игры в карты. За покрытыми паутиной витринами магазинов все еще можно было увидеть остатки выцветших и пропыленных товаров.

Поклонение Имперскому святому заставило обитателей этих домов покинуть их за одну ночь, они сбежали, словно жители города, получившие предупреждение о скором извержении вулкана – и по сей день сила святости охраняла дорогу скорби, делая ее недоступной для непосвященных.

Но это не останавливало отбросы общества. Они приходили сюда в поисках укромных мест, где можно было спрятаться от городской стражи – и, насколько я понимаю, они приходили сюда, чтобы приобщаться к святости, осенявшей это место после того, как здесь побывал подвижник, чтобы получить благословение, или исцеление, или спасение.

Ну, и, конечно же, здесь ошивались Слепошарые Вояки. Говорят, что сам святой приказал сломленным ветеранам великой войны отрешиться от душевных мук и неукротимой жажды насилия – жажды, которую они не могли утолить с тех пор, как вернулись к мирной жизни – и посвятить себя охране священного пути. Слепошарые Вояки – стражи этой тропы. Их банды и племена следили за этим местом, прячась в засаде, убивая или вышвыривая вон тех, кто приходил без спросу. Бедняки и бродяги, видя Слепошарых, старались не попадаться им на глаза.

Кандидаты из Зоны Дня использовали дорогу скорби, чтобы незаметно и беспрепятственно путешествовать через город. Конечно же, это было категорически запрещено – но все наше образование было направлено на то, чтобы оставаться невредимыми во всяких запретных местах и выходить оттуда в целости и сохранности – так что, такой способ передвижения представлялся не только практичным, но и полезным. Хотя это было небезопасно, мы отключали наши манжеты – так что, наша «затупленность» отпугивала от нас тех, с кем мы не желали встречаться. Никто не хотел иметь с нами дела – даже самые бешеные, увешанные аугметикой бандиты из Слепошарых Вояк.

В результате всех этих мер, я, бывало, прогуливалась по дороге скорби, словно на экскурсии. Мне не было нужды уходить, прятаться, или оперативно отступать. Я любовалась покинутыми зданиями, которые никто не осматривал целую вечность. Слепошарые точно не видели смысла приглядываться к ним. Они вообще ничего не видели, кроме размытой, с неровными краями, панорамы окружающей обстановки, поверх которой четко прорисованы прицельные метки, в красном тумане ярости и убийственной агрессии, которые были вызваны боевыми стимуляторами и никогда не прекращались из-за полученных ими психических травм.

Итак, одетая как представитель закупщика товаров с одного из близлежащих миров, я прогуливалась по центральной части дороги скорби, неторопливо продвигаясь к югу в направлении торгового дома «Блэкуордс», когда увидела его.

И поняла, что он тоже видит меня.

Это было просто чудовище, здоровенная тварь в человеческом облике. Я никогда не видела воинов из легендарных Адептус Астартес, но, увидев его, решила, что они должны выглядеть примерно так, как он. Высокий, с широченной грудной клеткой, в его плечах и руках чувствовалась огромная сила.

Его аугметизированное тело защищал доспех из керамитовых пластин, кольчуги и кожи. Он выглядел немыслимо-старым – один из ветеранов, каким-то чудом доживших до наших дней со времен великой войны. Кольчужное плетение и пластины брони, тоже старой и сплошь исцарапанной, столько раз чистили, чтобы удалить ржавчину и следы коррозии, что они были стерты до металла и неокрашенного керамита. Металлические части тускло поблескивали, словно серовато-зеленый камень. Длинный плащ-пыльник обвивал верхнюю часть его тела, трижды перекинутый через его плечи – такая манера напомнила мне одеяния жителей Сандерленда. Я видела их на иллюстрациях в книгах по этно-истории.

По красным шевронам на его наплечнике я поняла, что он из банды Слепошарых Вояк, которые называют себя Кривыми Клыками. Его имя было выведено краской на боковой стороне визора, закрывавшего его глаза, прямо под мерцающим, жужжащим оптическим прицелом. Я прочитала корявые, наползающие друг на друга буквы на анграбике – «Смертник».

Ниже края рваного плаща я видела его кулаки – они были покрыты вживленными прямо в плоть лезвиями. Даже на расстоянии я чувствовала запах, запах отбросов, гнилую вонь падали, которой он питался.

У его ног сидела собака – под стать хозяину, огромный уродливый пес; его шкура была покрыта полученными в боях шрамами, старые аугметические импланты, стимулирующие агрессию, были вырезаны, или выдраны из тела зверя. Увидев меня, пес зарычал, дрожа всем телом.

Я остановилась. Конечно же, мне не стоило этого делать. Напротив, мне нужно было бежать отсюда как можно быстрее. Мне нужно было бежать, потому что он видел меня, несмотря на настройки моего манжета. Бандиты никогда не смотрели на парий, когда мы появлялись на их территории – даже головы не поворачивали в нашу сторону. Во всяком случае, я никогда не слышала, чтобы такое когда-либо случалось.

Мне нужно было бежать, потому что он видел меня – но сам факт того, что он смог меня увидеть, заставил меня застыть на месте, я обернулась к нему, завороженная его взглядом.

Смертник. Имя было известно – и пользовалось дурной славой. Один из самых жестоких Слепошарых Вояк, вожак банды убийц. Это действительно был он?

Рычание пса не прекращалось, звук был словно от фраг-гранаты, катящейся по рокриту. Порывы ветра гнали через улицу пыль и клочки бумаги.

Я сделала шаг к нему, потом еще один… Его плечи слегка приподнялись – он встревожился.

Или, возможно, приготовился к бою.

Оптический прицел на его визоре зажужжал громче, в такт охватывающей его ярости, маленькая янтарная метка задвигалась с одного края прицела к другому. Я увидела, что ниже визора его губы и подбородок сплошь покрыты рубцами – словно связанными вместе и перекрученными полосками красной лакричной пасты.

Что мне было делать? У меня не было оружия, кроме небольшого кинжала, спрятанного в складках плаща. Если даже я смогу опередить Слепошарого Вояку – вряд ли у меня получится сбежать от его пса.

– Ты видишь меня. – произнесла я на уличном жаргоне мабисуаз.

Прицел жужжал. От Вояки невыносимо воняло.

– Ты меня видишь? – повторила я.

Жужжание.

– Я – Бета. – представилась я. Понятия не имею, почему я назвалась Бетой, а не Лаурелью Ресиди, персонажем, в чьем облике я была сейчас.

Мне ответил его пес. На секунду его горловое рычание, казалось, сменило тональность, превратившись в «смеррр» и «ррртник». Клянусь – именно так все и было, хотя я не верю в говорящих собак.

– Смертник. – повторила я. Пес перестал рычать и пару раз громко фыркнул на пятно на земле.

Я вежливо поклонилась в ответ.

– Приятно было познакомиться, – произнесла я.

Развернулась, собираясь уйти. Снова услышала жужжание.

Но так и не дождалась выстрела в спину.

ГЛАВА 7

Лаурель Ресиди посещает «Блэкуордс»; наблюдатель в школе

Мое сердце все еще бешено колотилось после встречи со Слепошарым; я покинула дорогу скорби неподалеку от выхода к Центральному холму и вышла на оживленные улицы Ропберна. Это был старый, но тщательно ухоженный жилой квартал, дома, словно серые утесы, поднимались над расположенными на первых этажах магазинами и маленькими обслуживающими фирмами. В некоторых частях Королевы Мэб до сих пор работало старое трамвайное сообщение: лязгающие медные вагоны с железными колесами, обшитые снаружи ярко окрашенными деревянными панелями, громыхали по участкам путей, которые еще пребывали в рабочем состоянии, перевозя фабричных рабочих – на очередную смену и со смены домой, покупателей – за покупками на рынок и с покупками обратно, слуг из богатых домов, отправленных с поручениями. Вечерами вагоны освещались изнутри газовыми лампами, превращавшими их в небольшие, теплые, сверкающие коробочки с драгоценностями, которые, трясясь и погромыхивая, двигались по погружающимся в темноту улицам, но я знала, что они – исчезающий вид. Когда-то трамваи ходили до самых Волшебных Врат, за город в южном направлении – до Врат Мытарств и рокритовых сараев на верфях, и до самого Мыса Ученых. Но трамвайные линии постепенно изнашивались, сейчас для движения были пригодны лишь небольшие отрезки путей, которые поддерживали в сносном состоянии остатки транспортных гильдий – пережитками былого оживления в медленно умирающем городе. Каждый раз, когда я видела старые серебристые рельсы, почти потонувшие в булыжной мостовой, я понимала, что в этом квартале еще ходят трамваи. Я невольно представляла, что трамвайные пути – это нервные волокна в булыжном теле города, немногочисленные нервные волокна, которые еще отзываются на раздражение в теле, которое уже затронуто трупным окоченением.

Трамвайные пути в Ропберне напоминали о жизни – но в этом квартале я видела и другим напоминания. В свое время самый красивый и широкий проспект Ропберна – Авеню Парнас, по обеим сторонам которой тянулись подстриженные деревья-фепены и железные скамьи, – была местом публичных наказаний и казней. Гладкие каменные плиты, потускневшие от времени черные железные платформы с автоматическими люками все еще были здесь, а длинные перекладины и блоки виселиц возвышались над улицей, словно флагштоки, с которых сняли знамена.

Торговый дом «Блэкуордс» находился на улице Гельдер, в самом конце проспекта, угол, на котором они пересекались, отмечал особенно жутко выглядевший помост для казней – собранный из темных просмоленных досок, скрепленных стальными болтами. Когда-то здесь ревела толпа черни, ее вопли заглушали последние слова осужденных диссидентов и предателей. Мальчишки-барабанщики выбивали ровный монотонный ритм до последнего, оглушительного удара, с которым открывался люк внизу – и придушенного выдоха затихшей толпы.

У торгового дома было одно громадное окно-витрина, день и ночь светившееся теплым золотистым светом, как светильники, которыми освещались трамваи. Каждый день в витрине менялась экспозиция, но говорили, что никто никогда не видел, чтобы сотрудники торгового дома входили в витрину и меняли выставленные в ней вещи. «Они делают это поздно ночью, когда никто не видит», – считали одни. «Это происходит с помощью колдовства», – настаивали другие. Я не испытывала желания вслушиваться в эти сплетни и запоминать их – хотя даже такая тихая улочка, как Гельдер, подобно всей Королеве Мэб, никогда не засыпала.

Я представляла, как каждую ночь в один краткий миг вдоль огромного окна торгового дома опускается занавес, а потом, через несколько минут поднимается снова, являя новую сцену, преображенную мастерством искусных декораторов – все это напоминает живые картины, которые можно увидеть на театральной сцене.

Я подошла к двери и позвонила в медный колокольчик. Мой манжет был включен. Теперь я была Лаурелью Ресиди, представителем коммерсанта с одного из отдаленных миров.

Я ждала, когда меня впустят, и смотрела на окно-витрину.

Сегодня выставка в витрине была очень простой: помещение, затянутое серым шелком, как сцена без декораций. Пространство за толстым и слегка неровным хрустальным стеклом было освещено газовыми лампами и маленькими круглыми светильниками, расположенными по внутренней стороне подоконника.

Экспозиция состояла из двух кукол. Хотя, возможно, более подходящим названием для них было «манекены». Они были высотой примерно в четверть человеческого роста – так что, взрослый мог бы посадить такую куклу на колени, как ребенка. Их стеклянные глаза, изумительно выполненная имитация, пристально глядели из витрины на улицу. Личики – белые, с нежно-розовыми щеками. У них были большие рты, я заметила тонкие щели, спускавшиеся к подбородкам – спрятанный внутри механизм позволял им открывать и закрывать рот, подражая человеческой мимике. Эти куклы были марионетками для представлений чревовещателей. Они были старыми – я видела это – очень старыми и довольно пугающими. Они не выглядели живыми и не производили приятного впечатления – но их пристальный взгляд поневоле привлек мое внимание, а выражение, в котором застыли их губы, было не улыбкой и не неодобрительным поджатием, а, скорее, угрожающей гримасой.

Одна кукла была мальчиком, вторая – девочкой. Вообще-то, их лица выглядели совершенно одинаковыми, выполненными одним и тем же мастером, но один был одет в копию бархатного костюма аристократа, а вторая – в изысканное платье, какие носят леди. На головке "джентльмена" была нарисована гладкая лаково-черная шевелюра, у "леди" на голове красовался шиньон, сделанный – я уверена – из настоящих человеческих волос.

Они сидели на миниатюрных старинных стульях – мебели для детской Орфеанского Периода, словно позируя для портрета. Я могла видеть прелестные крохотные башмачки на их ножках.

Дверь торгового дома отворилась.

– Я – Лупан, – произнес владелец магазина. – Добро пожаловать.

– Я – Лаурель Ресиди, – ответила я, протягивая мою визитку. – Меня ожидают.

– Все верно, – согласился он с очень вежливой улыбкой. – Нам известно, что ваш наниматель – страстный коллекционер. Для «Блэкуордс» большая честь приветствовать его представителей в этих стенах.

– Мой наниматель, – отвечала я. – знает, что «Блэкуордс» – лучший в этом классе торговых домов на этой планете. Я совершила длительное путешествие, чтобы выполнить его особое поручение.

Еще несколько минут мы продолжали в том же духе, каждый отвечал на изысканно-предупредительную реплику собеседника своей – столь же изысканной и предупредительной, осыпая комплиментами моего нанимателя и его торговый дом. Именно этого требовал обычай. Лупан, облаченный в серый костюм с высоким белым воротничком, говорил на безупречном низком готике. Я, словно сгорая от желания продемонстрировать мой энтузиазм, отвечала на анграбике, уснащая его едва заметным гудрунитским акцентом и делая небольшие ошибки в словах или в использовании форм глаголов. Мой «наниматель», известный промышленный магнат из Сектора Скарус, конечно же, ничего не знал обо мне – но мы выбрали его для этого задания из-за его репутации коллекционера, а еще потому, что его рекомендательные письма легко можно было подделать. Когда я создавала образ Ресиди, мне пришло в голову, что она будет стараться говорить на местном языке, чтобы снискать расположение тех, с кем ей нужно будет работать. Я видела агентов вроде нее в торговых домах по всему городу – они вели себя именно так. Готовясь играть эту роль, я также поняла, что агент такого класса скорее всего, должен быть старше меня, поэтому наложила косметику так, чтобы создавалось впечатление, что мой облик – результат работы дорогих ювенантов, и вела себя так, чтобы походить на шестидесяти– или семидесятилетнюю кокетку.

Лупан повел меня внутрь. Он был невысоким, чопорным человечком. Его движения были быстрыми и довольно нервными. Сервиторы с фарфоровыми лицами принесли нам солановый чай и бисквиты-нафар; их элегантные механизмы издавали звук, похожий на тиканье старинных напольных часов. Лупан говорил, не умолкая, переходя от одной темы к другой.

Торговый дом представлял собой запутанный лабиринт комнат и залов, обрамленных витринами или застекленными шкафами. Здесь царил многозначительный полумрак. Лупан установил висячие круглые светильники так, чтобы осветить отдельные объекты, к которым он рассчитывал привлечь мое внимание; чтобы показать мне некоторые из них, он извлек их из-под защитных стеклянных колпаков. Он поднимал их затянутыми в перчатки руками или выкладывал на расстеленные квадраты черного сукна.

Крупные экспонаты стояли у стен на подставках или свисали со стропил. Все это напоминало большой антикварный музей, который попытались втиснуть в маленький особняк – казалось предметы старины наполнили его до краев и вот-вот начнут выпадать наружу.

Здесь были куклы, книги, информационные планшеты, стеклянные безделушки, бутылки, изделия из серебра, старинные велосипеды, ювелирные украшения, скульптуры, мебель, образцы искусства таксидермистов (я рассмотрела довольно побитое жизнью чучело… кажется, акулы), старинное оружие, образцы древних технологий, карты, картины, меццо-пикты, симулякратическая живопись, древние астрономические армиллярные сферы и тканые молитвенные коврики.

Мы провели почти четыре часа, рассматривая эти предметы. Все это время я не видела ни сотрудников торгового дома, ни других клиентов. Пару раз мне казалось, что я слышу вдалеке отзвуки детских голосов – но я не была уверена в этом. Были и другие звуки: внезапный перезвон или бой часов, бормотание старинных запоминающих устройств, мелодии музыкальных шкатулок и механических пианино, гул древних силовых установок.

Я делала отметки в информационном планшете, внося в них те предметы, которые показались мне особенно интересными – и которые, как я полагала, могут заинтересовать и моего нанимателя. Я условилась, что завтра приду взглянуть на них еще раз, объявив, что мне необходимо нанести визит доверенным брокерам, чтобы уладить все формальности по переводу средств для совершения покупки.

– Позвольте показать вам вот это, – настойчиво произнес он, когда я уже собралась уходить. Он достал из застекленного шкафчика и выложил на ткань три небольших бежевых предмета. Когда-то они были белыми, но потемнели от времени, словно были сделаны из кости. Их поверхность была вытертой и исцарапанной, но я различила серебристые полоски на соплах двигателей и красные метки вдоль фюзеляжей.

– Игрушки? – спросила я.

Он кивнул.

– Да, они предназначены для игры. Модели для детских забав.

– Это модели оружия? Снарядов?

– Ракет. – произнес он. – Ракет для космических путешествий. Не удивляйтесь, мамзель Ресиди. Первые шаги с Терры в космическое пространство были сделаны именно на таких кораблях, использовавших химическое топливо.

– Я знаю историю, сэр, пусть даже многие ее частности, касающиеся древних эпох, потеряны. Но это действительно так? Они действительно летали на топливе из нефти?

Он снова улыбнулся.

– Не думаю, что эти штучки когда-нибудь летали, – произнес он. – Полагаю, это сильно упрощенные модели машин, которые действительно могли существовать. Примитивное воплощение идеи об их полетах. Но я показываю их вам из-за их возраста. Насколько я знаю, ваш наниматель – большой любитель древностей.

– К какому времени они относятся? – спросила я.

– Это можно установить лишь приблизительно, – ответил он. – Незадолго до века Битв и Технологий. Думаю, они из До-Системного века, это примерно первое тысячелетие Эпохи Терры.

– Как? Тридцать восемь или тридцать девять тысяч лет назад?

– Возможно. Космические корабли, которые выглядели так, уносили первых представителей нашего вида к неизведанному, – произнес он. – Благодаря им возник «Блэкуордс». Семья основателей нашего бизнеса возвысилась благодаря этим путешествиям.

– Я уверена, что мой наниматель оценит их по достоинству, – заверила я. – Какую цену вы хотите?

– Меньше, чем они стоят на самом деле, – сообщил он.

– А эти метки на бортах ракет, – спросила я. – Красные буквы С.С.С.Р. Что они означают?

– Никто не знает, – ответил он. – Никто не помнит этого.

Вечером я возвращалась в Зону Дня. Я шла, поднимаясь на Хайгейтские холмы, а последние лучи закатного солнца насквозь пронзали тускло-черные громады доходных домов и жилых многоэтажек по обеим сторонам Шоссе Бородина и огромного, глубокого, как каньон, Спуска Орфея.

У парапета на западной стене Схолы Орбус я заметила группу сестер – они собрались около выстиранных простыней, развешанных для просушки на северном ветру. В своих красных одеяниях и накрахмаленных белых апостольниках они казались крохотными фигурками, выставленными на краю обветшавшей серой стены – но Сестра Бисмилла увидела меня и приветственно помахала рукой.

Я всегда любила встречаться с нею, когда представлялась возможность – посидеть, выпить по стаканчику чая и поболтать о прошлых временах, или просто окликнуть, чтобы поздороваться. Она ведь, в сущности, воспитала меня.

Я поднялась по каменной тропе, осклизлыми уступами вгрызавшейся в край холма, и миновала подъездной путь – платформу из растрескавшихся каменных плит, которая когда-то была частью внешнего двора обширного комплекса зданий. Вместо того, чтобы повернуть направо, вступив в пределы Зоны Дня, я свернула налево и одолела еще один лестничный пролет, оказавшись за западной стене схолы.

Северный ветер бил в лицо. Впереди, словно кусок ночного неба, высились застывшие в сонном оцепенении Горы. В воздухе пахло крахмалом и тщательно выстиранной хлопчатобумажной тканью. Сестры работали быстро и слаженно, снимая высохшие простыни и складывая в корзины, чтобы отнести вниз.

– Бета, – произнесла Сестра Бисмилла. Она поцеловала меня в обе щеки и ласково сжала мою руку в своих.

– Ходила по делам? – спросила она.

– Да, сестра, – ответила я.

– Как учеба? Все хорошо?

– Как всегда.

– Я нечасто вижу тебя, – заметила она.

– Ну, у меня не так много свободного времени. Я не заходила сюда уже довольно давно. Как детки?

– У них все отлично, как обычно. Не так давно появилось несколько новеньких. Бедняжки.

Белоснежные накрахмаленные края апостольника наискось поднимались над ее лицом, словно воздетые крылья чайки. Они резко контрастировали с ее смуглой кожей.

– Вижу, у тебя появились и новые сестры, – произнесла я.

Сестра Бисмилла повернулась, кивнув одной из своих напарниц, которую я не видела раньше. Эта сестра была высокой и стройной, со спортивной фигурой, и держалась очень прямо, почти надменно. У нее была бледная кожа, угловатое, с резкими чертами лицо и зеленые глаза. В алом одеянии и белом головном уборе она выглядела весьма эффектно – но меня не покидало ощущение, что в ее облике было нечто неправильное. Ей куда более подошел бы изысканный наряд аристократки, чем аскетическое монастырское облачение.

Я привыкла играть роли. Так что, отлично понимала, когда то же самое делал кто-то другой, и отмечала малейшие детали, которые шли вразрез с созданным образом.

– Это Сестра Тарпа, – сообщила Сестра Бисмилла. – Она прибыла сюда из миссии в Зуске.

– Надеюсь, вы будете счастливы здесь, – произнесла я. – Так же, как и я.

– Я счастлива, когда исполняю мой долг, – ответила Сестра Тарпа. Она говорила не с зускийским акцентом – хотя и с очень похожим. В ее выговоре чувствовался аромат иных, еще более отдаленных краев.

– Это Бета, – представила меня Сестра Бисмилла. – Я воспитывала ее, когда она была совсем крохой.

Сестра Тарпа кивнула. Потом вернулась к своим трудам – но я чувствовала, что она наблюдает за мной.

Она не спускала с меня глаз и десять минут спустя, когда, попрощавшись с Бисмиллой, я двинулась по неровным, стертым ступеням вниз, к входу в Зону Дня.

ГЛАВА 8

В которой речь пойдет о Секретаре.

Я вернулась к себе, вымылась и собиралась ужинать, когда мне сообщили, что меня хочет видеть Секретарь.

Мы сидели в столовой – все, кроме Византи, которая еще не вернулась со своего задания. Корлам и Рауд играли в регицид на старой, вытертой доске ментора Мерлиса. Мафродит, который был очень ловким и обладал отличной моторной памятью, помогал Фарии выучить па кадрили, которые вскоре должны были пригодиться ей при выполнении очередного задания. Младшие ученики хихикали, наблюдая за их действиями.

Ментор Мерлис вошел в помещение, некоторое время постоял, любуясь танцем, а потом, подойдя ко мне, сообщил, что меня вызывает Секретарь. Я немедленно отправилась к нему. Секретарь не требовал ежедневных докладов и не говорил с нами после каждого задания, но некоторые из выполняемых нами миссий считались важными – и тогда он ожидал личного отчета участников.

Я постучала в дверь его комнаты и услышала приглашение войти. Яркий огонь приветливо потрескивал за железной каминной решеткой, вся комната, как обычно, была завалена книгами. Это были его книги – вернее, тетради и блокноты, исписанные его рукой. Всех форм и размеров – думаю, он заказывал их у разных торговцев канцелярскими принадлежностями и переплетчиков. Я не знаю, по какому принципу он вносил те или иные записи в те или иные книги, не знаю, по какому принципу он классифицировал и различал их и какой системе следовал при этом. Тома, или главы его записей не были пронумерованы или отмечены другими опознавательными знаками. Я понятия не имею, как он искал ту или иную информацию, когда она была ему нужна.

Больше в этой комнате не было никаких других книг – ни изданных типографским способом, ни книг других авторов; не было ни информационных планшетов, ни валиков для запоминающих устройств. Его блокноты, всех размеров, форм, цветов, старые и новые, выстроились в ряды на полках, вдоль плинтусов, занимали стеллажи, стояли, прислоненные к боковым поверхностям мебели, лежали на кофейном столике, письменном столе и на подставках для комнатных растений. Они были разложены по ящикам, задвинутым под длинный, с высокой спинкой, диван и под небольшую кушетку-канапе, они были сложены в непрочные, колеблющиеся башни у стен между книжными шкафами и высились, словно строения города-улья, разоренного войной враждующих кланов.

– Входи, Бета, – произнес он, жестом указав на кресло. Я сняла с сидения груду блокнотов, чтобы освободить место. Он устроился на канапе, держа в руке стило для записей, а на коленях – открытый блокнот.

Он уже поужинал. Я увидела поднос с тарелками, которые ждали, когда их уберут. Он довольно часто ел раньше, чем все остальные – чтобы после этого снова сосредоточиться на работе. Бутылка амасека возвышалась рядом с ним на маленьком сервировочном столике в компании крохотной фарфоровой чашечки-наперстка с тоненькой изящной ручкой. Время от времени ему нравилось пропустить немного амасека. И, думаю, это была его единственная слабость. Он не использовал никакие другие одурманивающие вещества – даже папиросы лхо, к которым испытывала пристрастие Мэм Мордаунт. Мы никогда не видели, чтобы она курила их – но чувствовали запах от ее волос и платья.

– Как все прошло сегодня? – поинтересовался он.

Я рассказала все, стараясь не упускать ни единой подробности – впрочем, я не упомянула ни Слепошарого Вояку, ни встречу с Сестрой Бисмиллой, полагая, что это вряд ли будет представлять для него интерес. Я говорила о торговом доме «Блэкуордс», стараясь показать, что полностью поняла задачу, которая была на меня возложена. Старый бизнес семьи, которая владела «Блэкуордс» – торговля тем, что они называли «предметами для коллекционирования», предполагал приобретение множества необычных артефактов, пусть даже через некоторое время их передавали покупателю. Ордос уже давно полагал, что они торгуют запрещенными предметами. Целью моего задания было выяснить, является ли такая торговля преднамеренной, или ее ведут лишь по недосмотру – и определить, какую опасность могут представлять эти предметы. Я знала, что в облике Лаурели Ресиди буду посещать их еще несколько дней, проверяя их операции и товары под предлогом формирования портфолио для эксцентричного и богатого коллекционера с другой планеты.

Выслушав мой подробный рассказ, Секретарь кивнул и сделал несколько заметок в блокноте. Он задал несколько вопросов, самым странным из которых стал:

– Тебя кто-нибудь заметил сегодня?

Вопрос застал меня врасплох. Если мы понимали, что нас выследили, или что за нами наблюдают во время задания – мы были обязаны сообщить об этом.

– Нет, сэр, – ответила я.

– Может быть, по дороге на задание, или обратно? – спросил он.

– Нет, вообще ни разу.

Он кивнул.

– Есть какая-то причина, по которой вы об этом спрашиваете? – произнесла я.

Он покачал головой и кашлянул. Я услышала странный, потрескивающий звук. Это было его особенностью, отличительной чертой. Точнее – его единственной отличительной чертой.

Самым подходящим определением для Секретаря было – «обычный человек». Насколько я могла определить «на взгляд», ему было около пятидесяти, он был среднего роста, обычного телосложения, с ничем не примечательным цветом волос, незапоминающимися глазами и самым обычным лицом. Он носил темные костюмы, его голос всегда был ровным и негромким. В нем не было ничего запоминающегося или привлекающего внимание – кроме, конечно, его беспорядочной коллекции блокнотов.

И его кашля.

Не думаю, что кашель был следствием какой-то болезни. Скорее, это была нервная реакция или привычка. Просто время от времени он прочищал горло. Но, когда он делал это, кроме обычного покашливания слышался другой звук – залегавший ниже, звучавший, словно эхо или тень. Потрескивание. Я не могу подобрать другого слова: колючее потрескивание, словно помехи, которые можно слышать в сигнале вокса, как статические разряды, как звук от сминания чего-то очень сухого и хрупкого.

Это было странно и необычно. Это было первое, что привлекло мое внимание к Секретарю. Первое – и последнее.

Секретаря звали Эбон Настранд. Но мы обращались к нему только по его должности.

Он снова кашлянул, я снова услышала потрескивание, похожее на статический шум в воксе. Казалось, он пытается вытолкнуть из своего горла что-то сухое, колючее, как песок, и рыхлое, как синтетическое волокно.

– У меня есть причина, Бета, – начал он. Но тут открылась дверь, и в комнату без стука вошел молодой мужчина.

– Прошу прощения, Секретарь, – произнес он. – Я не думал, что вы не один.

Я замерла, это было настоящим сюрпризом. Этот вломившийся без стука парень был никем иным, как Юдикой Совлом.

– Юдика? – произнесла я.

– Бета, – он улыбнулся, но улыбка получилась неуверенная и довольно нервная – так улыбается кто-то, кого застукали за чем-то недозволенным. Он бросил взгляд на Секретаря, словно ожидая подсказки, что делать дальше.

– Ты вернулся, – произнесла я, вне себя от изумления. Сказать по правде, я была настолько удивлена, что не обратила особенного внимания на выражение неловкости, появившееся на его лице, когда он вошел и увидел меня.

– Ну да, – ответил он с веселым смехом и улыбкой… улыбкой, которую я так хорошо помнила.

– Сюда еще никто не возвращался, – заметила я. Это было правдой. На моей памяти и насколько я могла судить по рассказам других студентов, которые уже были старшекурсниками, когда я только поступила сюда, ни один из учеников Зоны Дня не возвращался сюда после выпуска.

Юдика Совл был старше меня на три года, он завершил обучение и покинул школу две зимы назад. Должна признать, я была не на шутку увлечена им. Он был необычайно талантлив и сногсшибательно красив. Он и сейчас оставался высоким и стройным, но его длинные черные волосы были острижены довольно коротко и превратились в аккуратную, практичную прическу. Он тоже всегда был добр ко мне и терпеливо переносил мою неуклюжую и излишне прямолинейную «страсть», как называл это Мафродит. Он никогда не относился ко мне как к ребенку и не позволял насмешек над моей бестолковой и капризной влюбленностью, которая была для всех очевидна.

– Закрой дверь, Юдика, и присаживайся, – скомандовал Секретарь. Потом повернулся ко мне.

– Возвращение одного из наших учеников – действительно крайне редкое явление, – заметил он. – Юдика прибыл сегодня вечером, так что у нас не было возможности представить его другим студентами и поприветствовать его здесь, в его и нашем доме. Я хотел отвести его в верхнюю залу, но тебе стОит услышать хорошие новости раньше других, Бета.

Мой разум перепрыгивал от одной мысли к другой, перебирая возможности и пытаясь представить обстоятельства, которые привели его обратно. Я знала, что всех нас ждет одна судьба – служение Ордосу. Неужели Юдика был признан непригодным для этого служения? Может быть, его отправили обратно в Зону Дня, для дополнительных тренировок, которые помогут ему лучше справляться с возложенными задачами?

– Я здесь по делу, – начал Юдика. Он говорил очень осторожно, словно подбирая слова и тщательно обдумывая, о чем можно говорить, а о чем – нет.

– Его работа привела его сюда, – сообщил Секретарь. Он снова прочистил горло. Я услышала потрескивание статики.

– Ты ведь служишь в Ордосе, да? – спросила я.

– Само-собой, – усмехнулся Секретарь.

– И это… – я смутилась. – Это действительно так захватывающе и вообще здорово, как ты думал?

– Это точно стоящее дело, – твердо произнес он.

– Куда тебя отправили?

– Мне нельзя рассказывать об этом.

– Ты служишь у какого-нибудь известного инквизитора?

– Об этом мне тоже нельзя говорить, Бета.

Я кивнула. Конечно, нельзя.

– Ну, а можешь ты сказать, в каком ты сейчас звании? – спросила я.

Юдика кинул быстрый взгляд на Секретаря.

– Дознаватель, – произнес Секретарь. – Юдика уже заслужил звание дознавателя. Мы им очень гордимся. Хотя совсем не удивлены.

Секретарь пристально посмотрел на Юдику. Теперь, когда я вспоминаю этот взгляд, я понимаю, что он был довольно насмешливым и язвительным – но тогда я этого просто не заметила.

– Я как раз говорил Бете о том, как важно соблюдать меры предосторожности, – сообщил он.

– Правда? – ответил Юдика. Он уселся в старое, скрипучее красное кожаное кресло и теперь устраивался поудобнее. Он закинул ногу на ногу и разгладил полы плаща поверх колен. – Думаю, это разумно.

– Она начала задание, – продолжал Секретарь. – оно связано с семьей Блэкуордс и их знаменитым торговым домом.

– А. – произнес Юдика, словно это все объясняло.

Секретарь перевел взгляд на меня.

– Тебе с самого начала необходимо знать, Бета, – начал он. – …что твое нынешнее задание очень важное. Некоторые из заданий – это всего лишь практика, тренировки, чтобы оттачивать навыки наших студентов.

– Но это задание – не из таких, – подтвердила я.

Он кивнул.

– Верно, совсем не из таких. Я не говорил тебе, но это задание связано с некоторой опасностью.

– Риск не пугает меня, – ответила я.

– Очень хорошо, – заметил Секретарь.

– Но, – добавила я. – …предупрежден – значит вооружен. У Вас была причина не говорить мне об этом?

– Только опасение, что знание может выдать тебя. – ответил Секретарь. Он изящным жестом поднял свою крохотную чашечку и сделал маленький глоток. – Зная это, ты могла бы стать излишне бдительной, предпринимать слишком заметные усилия, чтобы защититься – и тебя бы разоблачили.

Я понимала его опасения, хотя мне было очень досадно предположение Секретаря, что я могу быть настолько неловкой.

– И какую же опасность может представлять семья Блэкуордс? – поинтересовалась я.

– В сущности, никакой, – произнес Юдика. – В самих Блэкуордс нет ничего особенного. Но, если они действительно виновны в тех преступлениях, в которых мы их подозреваем, у них есть контакты, которые могут нас заинтересовать.

– Бета, – произнес Секретарь. – Мы подозреваем, что здесь, в Королеве Мэб, действует крупное еретическое сообщество. Похоже, они достают через торговый дом «Блэкуордс» нужные им реликвии, или используют торговый дом, чтобы выполнять эту работу. И похоже, они обманом и прельщением получили возможность влиять на все слои городского общества. Вполне возможно также, что они знают о существовании Зоны Дня.

– О… – только и произнесла я.

– Для школы и учеников, выполняющих задания, это должно оставаться в строжайшей тайне, – сказал Юдика. – Если Зону Дня обнаружат, мы должны принять все меры, чтобы обнаружить и уничтожить предателей, проникших сюда, или нам придется прекратить нашу работу и перенести школу в другое место.

– В другую часть города? – не поняла я.

Секретарь и Юдика переглянулись.

– На другую планету, – ответил Секретарь.

– Если Зону Дня раскроют, – произнес Юдика. – …это будет необходимо. Подготовка агентов, подобных тебе, слишком ценно для Священного Ордоса, чтобы идти на какой бы то ни было риск.

– И что теперь будет? – спросила я.

– Пока продолжаем все как было, – ответил Секретарь. – Юдику направил сюда Ордос – да благословит его Трон – чтобы контролировать ситуацию. Он будет наблюдать за школой и оценит степень возникшего риска.

– Если повезет, я смогу найти и обезвредить врага, – пообещал Юдика.

– На некоторое время Юдика будет нашим ангелом-хранителем, – заключил Секретарь. Он снова кашлянул. Снова раздалось статическое потрескивание.

– Значит, завтра… – начала я.

– Возвращайся к работе, – подхватил Секретарь. – …и продолжай задание. Необходимо продолжать все задания, словно ничего не произошло. Ты – не единственная из учеников, которые участвуют в чем-то большем, чем обычное практическое занятие.

– А вечером, когда вернешься, – произнес Юдика. – …может быть, подготовишь краткий доклад для меня и Секретаря? Будем делать это ежедневно начиная с сегодняшнего дня. Эбон будет ждать тебя.

– Конечно, – уверила я. Честно говоря, я была просто ошарашена, когда услышала, что он назвал Секретаря по имени – словно они были старыми друзьями, или, по крайней мере, равными по положению.

– А сейчас тебе нужно хорошо отдохнуть, – заключил Секретарь. – Хочешь спросить еще что-нибудь прежде, чем поужинаешь и ляжешь спать?

– Да, Секретарь, – произнесла я. – Это Когнитэ?

ГЛАВА 9

В которой речь пойдет об опасениях и мрачных предчувствиях.

Они безмолвно уставились на меня.

– Ты только что произнесла слово, – начал Секретарь. – Бета, что это было за слово, которое ты использовала?

– Это слово «Когнитэ», сэр, – ответила я.

– И почему же… почему ты использовала именно это слово, Бета? – поинтересовался он.

– Это всего лишь мое умозаключение, сэр, – открыто призналась я. – Вы говорили о влиятельном и могущественном еретическом сообществе. Насколько я поняла, Когнитэ именно таковы. Поэтому я и спросила.

– Когда ты слышала это слово? – сухо спросил Юдика.

– В этом году, – ответила я.

Мне совсем не понравился его тон. Казалось, сейчас он начнет ругать меня на чем свет стоит. Секретарь мог сделать это. Как и любой из менторов – кроме, разве что, Мерлиса, который, сказать по правде, вообще не был способен на какие бы то ни было проявления грубости. Но у Юдики Совла не было такого права. Даже несмотря на то, что теперь он был важной персоной и дознавателем.

Я взглянула на Секретаря.

– Когда в этом году сюда проник какой-то человек и напал на ментора Заура. Перед смертью он произнес это слово. Ментор Заур сказал, что это название прОклятого и нечестивого общества. Я рассказала обо всем этом Мэм Мордаунт.

– Все правильно, – произнес Секретарь, обращаясь к Юдике. – Вне всякого сомнения, так она и поступила. Это был крайне неприятный инцидент, но, мы надеемся, он не будет иметь никаких последствий.

Он снова перевел взгляд на меня. Он кашлянул, но так и не смог избавиться от странного статического потрескивания.

– Бета, – произнес он, осторожно подбирая каждое слово. – Я не думаю, чтобы Таддеус или Мэм Мордаунт много рассказывали тебе о Когнитэ. Но ты утверждаешь…

– Это было лишь умозаключение, сэр, – повторила я. – Я связала воедино те факты, которые мне известны, и на их основе сделала вывод. Мне не нужно было этого делать? И не нужно было спрашивать?

– Ничуть, – уверил меня Секретарь. – Напротив, мне кажется, ты поступила совершенно правильно. Это доказывает, что ты – одна из лучших, а твое умение держать себя в руках достойно всяческих похвал.

Я заметила, что Юдика смотрит на меня с большим недоверием. Думаю, ему не слишком нравилось слушать, как меня осыпают комплиментами. В свое время я находила его глаза восхитительно-красивыми, но теперь они стали темными и холодными, и выглядели не живее медных монет, которые кладут на глаза покойникам в морге у Волшебных Врат.

– Больше не упоминай это слово, когда будешь разговаривать с кем-нибудь, – произнес Секретарь, обращаясь ко мне. – Я подготовлю для тебя информацию – заметки, которые ты сможешь изучить завтра. Небольшие подсказки, которые, возможно, пригодятся.

– Благодарю вас, сэр, – ответила я.

– Ты ведь успела заметить, что Когнитэ выдают себя за других? – спросил Юдика.

– Да.

– Они стараются сделать все, чтобы эффективно проникать туда, куда им нужно, – и они отлично подготовлены, они знают то же, что мы изучаем здесь, в Зоне Дня.

– Мне тоже так показалось, – согласилась я. – Более того, они способны выдавать себя даже за служителей Священных Ордосов.

– Так и есть, – ответил Юдика. – Поэтому будь начеку. Если столкнешься с кем-то, кто покажет тебе знак, подтверждающий его или ее полномочия – не верь им.

– Не буду, – заверила я.

– Но как мне поступить в этом случае? – после краткого раздумья осведомилась я у Секретаря.

Секретарь медлил с ответом, и Юдика ответил за него.

– Убей их, – произнес он.

Я ковырялась в тарелке, но почти ничего не ела – у меня пропал аппетит. Впрочем, похоже, никто не заметил этого, потому что Секретарь вошел в помещение вместе с Юдикой, чтобы все могли его увидеть. Фария, Корлам, Византи (которая к этому времени уже вернулась) и Мафродит застали время, когда он учился здесь – так что, они вскочили с мест, чтобы поздороваться и засыпать его вопросами. Он вежливо улыбался и отвечал уклончиво.

Во время разговора он, тем не менее, почти не отрываясь, следил за мной. Его глаза оставались холодными, словно монеты на веках покойников.

Я поднялась в мою комнату, чтобы лечь спать. Из столовой до меня доносились смех, голоса, потом – звуки виолы и барабана-тамбора.

Спустя некоторое время Зона Дня погрузилась в тишину.

Я проснулась глубокой ночью, в кромешной тьме. Весь дом спал, огни были погашены. Вечером я рухнула в койку и заснула поверх книги, которую читала, а в моей лампе выгорело топливо, и она погасла. И мне снился сон. Во сне я видела бесконечные пыльные полки, заставленные всякой рухлядью – уверена, что эта часть сна выросла из моего визита в торговый дом «Блэкуордс». Еще там были куклы, которых я видела в витрине – теперь они были включены и говорили со мной, вернее – беззвучно открывали свои механические рты. Я чувствовала взгляд, наблюдавший за мной в течение всего сна. Я не видела лица наблюдателя – но глаза казались холодными, как медные монеты, поэтому я решила, что это был взгляд Юдики Совла.

Тут следует заметить, что я никогда не придавала снам особого значения. Я не слишком доверяла тому, что делают толкователи снов или онейрокритики, и не верила в пророческую природу сновидений – хотя отлично знала, что многие сильные мира сего на протяжении долгой истории Империума Человечества в своих деяниях руководствовались ясными и отчетливыми видениями, которые посещали их во сне.

Но для меня, по моему личному опыту, сновидения не имели никакой особой ценности – и я не доверяла тем, кто полагал иначе. Сны всегда были для меня чем-то эфемерным, неясным, преходящим. В сущности, это были лишь дневные впечатления, разобранные на части и снова соединенные дремлющим разумом в странном, неправильном порядке – а потом предстающие в беспорядочном кружении, словно палые листья на осеннем ветру, и именно это кружение создавало иллюзию того, что они живут собственной жизнью, и заставляло искать в них некий скрытый смысл.

Сны – это всего лишь отдых разума и воспоминания о неких событиях, которые произвели на человека особенное впечатление. Это что-то вроде перезагрузки той вычислительной системы, которой я считаю человеческий ум. В них нет никакого тайного смысла и их не следует принимать во внимание.

Все это, впрочем, не мешает им волновать и тревожить нас.

Итак, я проснулась в полной темноте и с обманчивой уверенностью, которую дают сновидения, почувствовала, что взгляд из сна все еще устремлен на меня.

Это было очень странное и любопытное ощущение. Несколько секунд я лежала тихо, воображая, что мой сон шутит надо мной шутки. Я думала, что скоро это ощущение исчезнет, как это обычно происходит со снами.

Но оно не уходило. Я чувствовала, что не одна, или, точнее – ощущала чужеродное назойливое присутствие в Зоне Дня, присутствие некой враждебной силы, которая проникла сюда, воспользовавшись нашим сном, и теперь наблюдала за нами.

Я вылезла из кровати и накинула одежду – первое, что попалось под руку в этой кромешной темноте. Было холодно, этот холод я ощутила особенно остро. Зона Дня находилась на возвышенности – так что, ночью здесь бывало холоднее, чем в других местах, особенно когда ветер с Гор налетал на холмы Хайгейта, но этот холод был необычным, в нем чувствовалось нечто странное.

Я чиркнула спичкой – не для того, чтобы зажечь лампу, а чтобы взглянуть на пламя. Огонек мерцал и клонился от сквозняка.

Я так и знала. Зона Дня была старым зданием со своим характером и особенностями. Если прожить в этом месте достаточно долго, начинаешь понимать их. Я знала, что в моей комнате огонек может колыхаться только если ветерок дует по коридору от западной лестничной площадки, а единственная возможность для такого ветерка – это оставленная открытой нижняя входная дверь.

Я потушила спичку. Потом надела ботинки и вышла в коридор, осторожно закрыв за собой дверь комнаты.

В коридоре было так же темно, но мои глаза уже привыкли. Едва заметный свет звезд проникал сквозь застекленную кровлю и потемневшие от смога окна, окружая предметы бледным серебристым контуром. Все остальное тонуло в иссиня-черной мгле. Теперь я отчетливо ощущала сквозняк – слабое, но постоянное веяние холодного ветерка.

Я была полностью уверена, что никто не проникал внутрь. Скорее всего, кто-то просто забыл закрыть дверь внизу. У Зоны Дня были отличные системы безопасности – его защищали ограды и безотказные автоматические системы охраны, сенсоры и детекторы движения и взрывные устройства с растяжками – их устанавливали в основном в «глухомани». В общем, Зона Дня точно не была местом, куда кто-то мог запросто проникнуть, оставаясь незамеченным.

Кроме, разве что, безжалостного убийцы, агента Когнитэ, который смог сделать это.

Эта мысль успокоила меня. Ключевое слово не прозвучало. Если бы кто-то проник сюда – сработали бы системы охранной сигнализации. И пусть даже убийце из Когнитэ удалось обойти их – ментор Заур нашел его прежде чем тот вышел за пределы тренировочного зала.

Я дошла до лестницы. Кинув взгляд вниз, вдоль поблескивающих перил, на глубокий, длинный пролет деревянного лестничного марша, я почти ничего не видела. Я ожидала увидеть бледный луч света, проникший в открытую дверь внизу. Но никакого света не было. Я снова ощутила сквозняк – легкое дуновение коснулось моей щеки.

Я двинулась вниз, преодолев все шесть маршей к двери внизу лестницы. Мне удалось сделать это совершенно бесшумно. Я знала, на какие старые, расшатанные ступеньки не следует наступать – потому что они жалобно стонали под любым весом – и как нужно ступать по другим, чтобы они не скрипели.

Я спустилась и подошла к двери. Здесь я поняла, почему с лестницы не было видно ни проблеска света – дверь не была открыта, даже не приотворена. Она была захлопнута и заперта на засов с моей стороны, то есть – изнутри. И здесь не чувствовалось никакого сквозняка. Даже холодный ветерок, тонкий, как нож, не тянулся из щелей по краям двери.

Я начала подниматься обратно, вверх по лестнице. Сказать по правде, я ощущала некоторое беспокойство. То, что я увидела, опровергло все мои здравые, рациональные объяснения.

Итак, я поднималась вверх по лестнице. Преодолев половину из шести маршей, я оступилась и ступенька заскрипела под моей ногой. Я замерла. Я ожидала. Никакого движения. Ни звука в ответ. Я медленно выдохнула и мысленно выругала себя. Беспокойство сделало меня неосторожной и вынудило совершить ошибку. Беспокойство порождает поспешность, – как учил нас ментор Заур, – а поспешность приводит к неосторожности. Неосторожность – вот ваш злейший враг. Неосторожность – не больше и не сильнее вас, сама по себе она даже не представляет никакой угрозы, но именно она способна привести вас к скорой погибели. Знание – напротив, ваш союзник. Используйте знание – оно защитит вас и поможет возместить утраченное. Не позволяйте Неосторожности хотя бы на миг отвратить вас от Знания.

Я знала этот дом. Я знала Зону Дня в мельчайших подробностях – и это Знание было моим союзником. Но предательская Неосторожность вынудила меня забыть об этом Знании и ступить на деревянную ступеньку, которая своим скрипом могла выдать меня.

Отругав себя, я возобновила подъем – теперь с большей уверенностью и решимостью.

Оказавшись на лестничной площадке, откуда я начала мой спуск, у двери в мою прихожую, я на секунду остановилась. Я снова отчетливо ощутила дуновение ветерка. Но, как я уже установила, он не мог идти снизу.

Существовала всего одна иная возможность. Он шел сверху.

Лестничный пролет вел наверх, но над моим этажом не было ничего, кроме заброшенных чердаков. Мы никогда не входили туда, потому что чердачный пол прогнил и ходить по нему было небезопасно – так что, я не осмотрела чердак. Но, если чердачное окно распахнулось, или фрагмент старой сланцевой крыши обвалился внутрь, это вполне могло объяснить сквозняк, который я ощутила.

Я начала подъем. Лестница привела меня на следующую площадку. Оттуда по приставной лесенке я поднялась к чердачному люку и проникла внутрь. Там было ужасно пыльно: думаю, так же, как в легендарном Пыльном Городе, который, как утверждали, находится где-то в Сандэрленде. Мне захотелось откашляться, но я не сделала этого, стараясь держать под контролем сухую щекотку в горле.

Я видела балки и стропила, дощатые платформы, реечные полки, каменные стены со старыми окнами, которые, после многочисленных перестроек здания, стали внутренними, а теперь даже использовались как двери в соседние отделения чердака. Потолок в одних местах был низким, а в других – терялся в высоте, на нем виднелись остатки плитки и деревянные стропила. В воздухе медленно, как струйки дыма, покачивалась паутина.

Мы забирались сюда, когда были детьми – тогда чердак был для нас укрытием и местом отдыха. Но потолок четвертого из чердачных помещений обвалился после сильных дождей, и нам запретили ходить сюда. Тем не менее, я помнила здесь все – каждый поворот, каждый укромный уголок. Я видела места, где мы нацарапали наши имена – на балках, на сланцевых плитках, на кирпичах. Множество имен. Имена учеников, о которых успели забыть задолго до того, как я поступила в Зону Дня. Тут все еще была кукла – маленькая и бледная, с фарфоровым личиком; кто-то из учеников поставил ее под поперечную балку множество лет назад, покрытую толстым слоем пыли, но ни один из нас не посмел тронуть или переставить ее. Она принадлежала этому месту. Увидев ее в эту ночь другими, взрослыми глазами, я почувствовала, что ее не просто поставили и забыли – ее поместили сюда специально, словно поперечная балка была ее новым пристанищем, местом, с которого она могла бы наблюдать за чердаком и охранять его.

В другом месте я нашла маленькую стеклянную мензурку, которую мы оставили здесь восемь или девять лет назад. Мы решили устроить охоту на пауков, и собирались ловить их, накрывая мензуркой. Но не нашли ни одного, хотя чердак был сплошь затянут паутиной. Мы бросили мензурку и так и не забрали ее.

Дыхание ветра снова наполнило чердак. Я двинулась вперед и обнаружила, что из старой дощатой перегородки, там, где Зона Дня соединялась со зданием Схолы Орбус выломана. Может быть, это сделали детишки из приюта, которые пробрались на чердак, желая исследовать его? Мы поступали именно так, когда жили в приюте.

Я почти ожидала услышать детский смех – отдаленный, приглушенный, нежно звенящий в чердачном промозглом холоде, доносящийся из укромных уголков. Из прошлого.

И я услышала его.

Записывая эти слова, воскрешая эти события в памяти, я по-прежнему ощущаю острый холодок ужаса, пробежавший по моему телу. Это не было самым пугающим из того, что случалось со мной – но очень близко к тому (надо бы сделать список самых пугающих вещей, которые со мной были). Хуже всего было то, что он был таким естественным, но раздался совершенно неожиданно. Самый обычный звук – но в этой ситуации он показался мне жутким, и прозвучал словно по тайному знаку.

Я сказала себе, что это лишь игра моего воображения. Я старалась убедить себя, что я сама внушила себе этот ужас. Я лишь подумала – и мое воображение довершило остальное.

И тут я рассмеялась во весь голос, поняв, что страх начисто отшиб мой здравый смысл. Я только сейчас увидела самое простое и логичное объяснение: дети. Это были сиротки из соседнего здания, которые после того, как стемнело, прокрались сюда, чтобы осмотреть чердак.

Я перелезла через низкую балку, сметя с нее десятилетиями копившуюся пыль – она была плотной, как тальк – и оказалась в другой части чердака, из которой, как я полагала, донесся смех, который я услышала.

Но здесь, на дощатом чердачном полу ровным слоем лежала непотревоженная пыль. Я была достаточно гибкой и двигалась очень осторожно – но видела, что невозможно сделать и шагу, не поднимая столбы пыли. Если здесь действительно побывали дети – даже совсем крошки – на полу остались бы их следы.

А потом, прямо передо мной, за опорами и поперечными балками, я заметила какое-то движение. Там было что-то белое… и по-моему, очень похожее на призрак.

Я двинулась вперед. Призрачная фигура сначала не слышала меня. Но потом она повернулась, и мы оказались лицом к лицу.

– Что вы здесь делаете? – спросила я Сестру Тарпу, – И как вам удалось не оставить следов?

ГЛАВА 10

Которая повествует о бесплодных усилиях.

Сестра Тарпа уставилась на меня, взгляд ее зеленых глаз походил на активированный оружейный прицел.

– Я не слышала тебя, – произнесла она. От изумления ее акцент – похожий на зускийский, но другой – стал еще сильнее.

– Вы не предполагали, что я появлюсь, – ответила я.

Она постаралась успокоиться и сосредоточиться. Она была в монашеском облачении, ее накрахмаленный апостольник был освещен лунным светом – это и было то белое пятно, которое я заметила.

– Бета, не так ли? – спросила она.

Конечно, она знала, что права. Даже при этом слабом свете я могла видеть выражение ее лица: изумление, неловкость от того, что ее поймали с поличным – а в особенности от того, что это сделала я. Но, конечно же, она старалась не подавать виду.

– Сестра Тарпа, – повторила я твердо. – Что вы здесь делаете?

Она лишь пожала плечами.

– Признаюсь, я никак не могла уснуть, – произнесла она. – Я здесь совсем недавно и не знаю схолу. Я не могла успокоиться, даже когда дети угомонились. И подумала, что могу осмотреться, исследовать это здание. Кроме того, я решила, что эта разминка поможет мне успокоиться, и, если будет на то воля Императора, утомит меня достаточно, чтобы я смогла уснуть.

– Но вы не в схоле, – парировала я. – Вы – в Зоне Дня.

– Вот как? – удивилась она. – А я и не заметила.

Вранье. Это понятно даже по интонации.

– Вы не могли не заметить, – ответила я. – Когда вы преодолевали границу между зданиями, чтобы проникнуть сюда, вы должны были сломать часть стены.

– Я не знала, что это запрещено, Бета, – произнесла она.

Она назвала меня по имени. Интересная уловка, явно направленная на то, чтобы ослабить напряжение. Но я не ощущала напряжения. Я была полностью уверена, что знаю, кто она такая, и почти сожалела, что, покидая комнату, не взяла с собой никакого оружия. Я вспомнила слова Юдики, вызвавшие у меня такое изумление. Но разве я смогу убить монахиню голыми руками?

Впрочем, это был не тот случай. Тарпа явно не была сестрой из сиротского приюта – хотя она проявила недюжинный здравый смысл, надев свое монашеское платье, когда шла шпионить; так она всегда могла утверждать, что свернула не туда и ошиблась помещением, если бы ее застукали на месте преступления.

– Кто вы такая? – спросила я.

– Бисмилла рассказала тебе, – ответила она.

– Сестра Бисмилла тоже не знала этого, – парировала я. – Как вам удалось не оставить следов?

Она бросила быстрый взгляд вниз и поняла, что я заметила ее странный, неестественный способ передвигаться. Тогда она подняла голову и посмотрела прямо на меня.

– Позволь мне уйти, – сказала она. – Позволь мне вернуться обратно в приют. Это ошибка. Позволь мне уйти, и тогда я не…

Она умолкла.

– И тогда вы не – что? – спросила я. – Не причините мне вреда?

– Я действительно не хочу причинять тебе вред, – ответила она. Похоже, она говорила правду, но ведь ложь и рассчитана на то, чтобы звучать правдоподобно, не так ли?

– Уверяю вас, – произнесла я. – Вам это и не удастся.

Она сделала шаг ко мне. Но я была готова к этому. Я уже догадалась, как она будет атаковать. Я догадалась об этом по непотревоженной пыли – поэтому понимала, что ни к чему пытаться следить за напряжением ее мускулов и знала, что не стОит ждать, когда она внезапно изогнется и прыгнет.

И тут она полетела ко мне. В буквальном смысле. Она была телекинетиком и силой своего разума заставила себя устремиться вперед – словно ею выстрелили из цирковой пушки.

Но я была начеку. Я упала на правый бок, выставляя вперед правое плечо и согнув колени, как учил нас ментор Заур в рамках изучения техник уклонения от ударов. Она пролетела надо мной, а я покатилась по полу, выставив руку с манжетом.

Она опустилась на поперечную балку. Сейчас она балансировала, согнув колени и раскинув руки в стороны, длинный подол ее одеяния свисал вниз. Она напоминала огромную белоголовую ушастую сову, взгромоздившуюся на ветку. Потом она повернулась и спрыгнула. Пыль столбом взметнулась вокруг ее ног, когда она приземлилась на пол. Теперь она не использовала силу своего разума, чтобы удерживать себя в воздухе. Она дотянулась им до меня. Я почувствовала, как эта сила смыкается вокруг меня словно кольца питона – связывая, притягивая руки к телу, заключая меня в оковы.

И тут я отключила мой манжет.

Нуль-способности парии лишили ее силы и не позволили ее разуму парализовать меня. Она вскрикнула от краткого шока, чувствуя, что ее способности исчезли. Телекинетик, привыкший к полной свободе своего сверхбыстрого разума, обычно особенно остро ощущает ущерб, нанесенный полной ментальной «пустотой».

Она резко остановилась, словно наткнувшись на препятствие, прижав ладонь ко лбу в попытке утишить боль. Она выругалась на языке, которого я не знала. Потом она ринулась вперед.

Я увидела положение ее ног, наклон ее тела, – и сделала отклоняющий блок, как учил меня ментор Заур.

Но я совершенно не была готова к тому, что она окажется настолько сильной. Она просто отмахнулась от меня – но удар отшвырнул меня в сторону. Я треснулась плечом о поперечную балку, отскочила, резко втянув воздух сквозь стиснутые от боли зубы. От удара моего тела со стропил и откуда-то из темноты под потолком посыпалась пыль и паутина, вертясь и падая на нас, словно мука из сита.

Она ударила снова – на этот раз ногой. Было видно, что ей мешает длинный подол монашеского одеяния. Я поднырнула под балку, выпрямилась, чтобы она оказалась между нами – но ее удар расколол старое дерево, осыпав нас трухой – мелкой, как снежная поземка.

Я отшатнулась назад. Поднырнув под балку, она нанесла рубящий удар ребром одной руки, и сразу же – прямой удар другой. Я блокировала первый предплечьем и изогнулась, чтобы второй удар не задел мои ребра. Блок получился болезненным – ее удар пришелся прямо по костям. Старые доски у нас под ногами прогибались и скрипели.

Она снова ударила ногой, на этот раз – с разворота. Я отскочила с линии удара, захватила ее лодыжку и вывернула, стараясь лишить ее равновесия и свалить на пол.

Но ее чувство баланса было безупречно. Она ухитрилась сохранить равновесие, стоя на одной ноге, и превратила удар с разворотом в резкий толчок. Схваченная мной нога врезалась мне в грудную клетку.

Я отлетела назад и с разгона треснулась лопатками о другую балку, подняв новое облако пыли. Я кашляла и не могла остановиться, не в силах подняться, ощущая, как подрагивают и скрипят доски под моей спиной.

Она поднырнула под сломанную поперечину и подошла ко мне. Я видела, насколько высок уровень ее подготовки. Даже лишенная возможности использовать свой телекинетический дар она без труда вывела меня из игры. Такого уровня невозможно достичь, день за днем тренируясь на ринге под руководством ментора. У нее явно был богатейший практический опыт. Она уже дралась прежде. И не раз. Она уже убивала людей своими руками.

Но она явно не собиралась убивать меня. Она склонилась надо мной, протягивая руку. Она желала подчинить меня своей воле. Чего же она ждет?

Сказать по правде, тогда меня это не интересовало. Я отчетливо видела одно – ее сдерживает опасение, что мой дар снова сделает ее беспомощной. Едва она прикоснулась ко мне, я вцепилась в ее руку и резко рванула на себя – так, что она впечаталась головой и плечом в торчавшую рядом опору. От этого удара с крыши посыпались сланцевые плитки, усыпав дощатый пол вокруг нее.

Но я все еще лежала на полу – поэтому согнула левую ногу и подсекла обе ее ступни, пока она не успела придти в себя.

Она тяжело грохнулась, так, что задрожал пол, и в спертый воздух поднялась еще одна туча пыли. Я откатилась в сторону, чтобы встать на ноги – но в пылу битвы совсем забыла, в каком месте чердака нахожусь.

Пол закончился, дальше был пролом, а под ним – примерно два метра до чердачного помещения, расположенного ниже. Я попала прямо в него и приземлилась крайне неудачно, очень сильно ударившись правым локтем и запястьем. Падая, я наделала много шума. Сверху упало несколько старых досок, левой пяткой я треснулась в пол так, что пробила дощатое покрытие и сделала дыру в оштукатуренном потолке под ними. Из этой дыры пробился тусклый лучик света.

Она спрыгнула, приземлившись рядом со мной и снова попыталась схватить меня. Я уклонилась, развернувшись на сто восемьдесят градусов и смогла блокировать следующие два удара, хотя от этого боль в моей правой руке стала просто зверской.

В ответ я провела прямой удар – и попала, куда хотела. Она едва заметно пошатнулась, а я повторила движение, нанеся новый прямой удар – на этот раз, увеличив его силу и размах.

Я знала, что она не может не заметить его и попытается отклониться с линии удара. Вообще-то, именно на это я и рассчитывала.

Потому что стояла прямо на подоле ее длинного платья.

Она попыталась уклониться, но одеяние удерживало ее на месте – и она потеряла равновесие. Мой удар достиг цели, конечно, не причинив особого труда – но дело было сделано: она оступилась и полетела на пол. Монашеское облачение одержало над ней победу – ведь, хотя она и выглядела в нем достаточно убедительно, она явно не привыкла носить его.

Она всем телом грохнулась на пол – и пробила его.

Целая секция трухлявых досок и перекладин под ними, не в силах дальше выдерживать такое обращение, с оглушительным треском проломилась от удара, подняв вихрь пыли и щепок. Вместе с порядочным участком пола, она шумно рухнула в расположенный внизу коридор.

Но, начав разносить старое и обветшавшее здание, не так-то легко остановиться. Видавший виды пол с протестующим скрипом стал оседать под моими ногами. Не успев найти точку опоры, я «солдатиком» полетела вниз. Падала я довольно долго и, даже с приземлением сопутствующие эффекты не закончились. На меня дождем посыпались обломки дерева, сланцевые плитки, доски и хлопья изоляционного волокна.

На долю секунды я почти лишилась чувств. Падение вышибло из меня дух. Рухнувшая следом балка треснула меня по голове так, что потемнело в глазах. Я безостановочно кашляла от пыли.

Мы рухнули в коридор на верхнем этаже, который называли Верхним Переходом. Его стены были обшиты деревянными панелями, свет давали газовые лампы, расположенные на стенах через равные интервалы. Но сейчас, даже в освещенном коридоре видимость была не лучше, чем на темном чердаке наверху. Клубы пыли висели в воздухе, как густой, желтоватый осенний туман, который поднимается с болот к югу от Врат Мытарств. Лампы только ухудшали видимость едва заметные в воздухе, словно в белом дыму. Пожалуй, наверху, в темноте, я лучше могла различать предметы. Собственно, все, что я видела здесь, были куски штукатурки, обломки досок и разбитых балок, которыми была усеяна ковровая дорожка, лежащая в коридоре.

Я осмотрелась, увидела стену и прислонилась к ней, чтобы откашляться. Я услышала звонок. От нашей потасовки наконец-то включилась сигнализация, реагировавшая на постороннее присутствие в Зоне Дня. А потом я услышала шаги – кто-то поднимался по лестнице… или это просто биение крови у меня в ушах?

Мою правую руку пронизывала пульсирующая боль в локте и запястье, левое колено – тоже; я была уверена, что балка, треснувшая меня по голове, содрала кусок кожи с моего скальпа – там болело сильнее всего.

Борясь с головокружением, я пыталась высмотреть ее в тумане. Желтая пыль казалась ядовитой, словно серные парЫ. Я думала, какие древние остатки клея, шерсти и штукатурки поднялись в воздух, когда мы сломали пол. Какую затхлое старье я сейчас вдыхаю?

Я подняла с пола обломок балки – возможно, как раз той, что ударила меня по голове – и сжала его в руке, словно импровизированное оружие вроде каменных скребков, которые использовали первобытные люди.

Куда она делась? В клубах пыли прямо передо мной возникла фигура. Она пыталась сбежать.

Я погналась за ней. Она нашла дверь в конце коридора и с шумом распахнула ее, впуская внутрь дуновение прохладного ветра, которое отнесло в сторону вездесущую пыль. Я снова раскашлялась.

Я услышала оклик, и увидела Юдику, бегущего по коридору вслед за мной. Его лицо было мрачно. В руке он держал автоматический пистолет, заряжая его на ходу. Я узнала оружие – это был Гекатер 116. Я видела такой в книгах, которые нас заставлял штудировать ментор Заур. Его барабан вмещал сорок пуль, дальность выстрела составляла почти полкилометра – то есть, небольшие металлические заряды пробивали большую часть поверхностей, включая стандартную индивидуальную броню. Оружие поблескивало вороненой сталью, его украшала элегантная черно-белая костяная рукоять. Пистолет явно был сделан на заказ – эдакая выпендрежная штучка, которую не купишь в простой оружейной лавке.

Выпендрежная штучка. Ведь в это теперь превратился Юдика? Шишка на ровном месте, господин дознаватель со сделанным на заказ пистолетом и – куда же без этого – готовый лопнуть от сознания собственной важности.

– Чужой в здании, – бросила я, прочистив горло и сплюнув.

– Ясно. – ответил он. – Где?

Я ткнула пальцем.

– Отойди назад. – произнес он. – И включи свой манжет.

– Чего? – возмущенно воскликнула я. – Она – телекинетик. И очень сильный.

– Включи свой манжет! – потребовал он. – Бета, это не мой приказ! Это сказал Секретарь. Если ты не будешь глушить – мы сможем отследить ее мысли.

Да неужели? Я не знала, что кто-то в Зоне Дня обладает подобными способностями. Но, с другой стороны, нам не положено было знать о том, что может Секретарь или другие менторы. И нам никогда не приходилось наблюдать их действия при попытках проникновения извне.

Я включила манжет.

Юдика поднял пистолет и двинулся по коридору. Похоже, он умел обращаться с оружием – но ведь он учился у Заура, так же, как и я.

В воздухе по-прежнему висела пыль, но видимость стала чуть лучше. Мы заметили ее – она мчалась по узкой лесенке, ведущей обратно на чердак. Возможно, она решила выбраться той же дорогой, по которой пришла и сбить нас со следа в огромном и запутанном чердачном помещении.

Юдика ринулся за ней. Я держалась позади него – достаточно близко, чтобы увидеть, как он поднялся наверх и прицелился, высунувшись из люка в чердачном полу. От выстрела в закрытом пространстве у меня заложило уши. Из пистолетного ствола вырвалось пламя. Пули попали в балку, большой деревянный ящик, набитый пустыми бутылками и раскололи пару плиток. При каждом попадании в воздух поднимались клубы пыли и взлетали фонтанчики щепок.

Сестра Тарпа нашла укрытие. Мы увидели, как, низко пригнувшись, она нырнула за кучу ящиков рядом с более надежным щитом – кирпичной шахтой дымовой трубы Юдика снова выстрелил – на этот раз, по трубе; в воздух поднялось облачко красной кирпичной пыли.

Он помедлил, водя стволом, прицелился и выстрелил в третий раз. Он почти не промахнулся. Что-то плюхнулось на темные доски. Сначала я решила, что он попал в нее – но это был ее белый апостольник, изорванный и перепачканный.

Внезапно я ощутила дурноту – она опять решила использовать телекинез. Юдика снова собрался стрелять.

– Погоди! – заорала я.

Но он не послушался. Он снова выстрелил – на этот раз, очередью.

Сестра Тарпа появилась из-за трубы, широко шагнув навстречу пулям.

Она улыбалась.

На ней уже не было головного убора. Выйдя из укрытия, она сбросила и свое монашеское одеяние – оно уже превратилось в тряпку, покрытую копотью и пылью, так что, она избавилась от него. Движение, которым она сбросила платье, позволив ему упасть на пол за ее спиной, выглядело странно-сексуальным. Она походила на куртизанку, соблазняющую клиента в своем будуаре.

Сейчас, без мешковатого одеяния, она казалась еще выше и тоньше, чем я представляла. Она была одета в облегающий, как перчатка, костюм из коричневой кожи. Ее волосы, черные, как Древняя Ночь, были стянуты в тугой узел, чтобы можно было спрятать их под монашеский головной убор.

Она встретила летящие пули. Резкое, неуловимо-быстрое движение ее правой руки, которым она словно отгоняла надоедливого овода – и все заряды, развернувшись под углом девяносто градусов, врезались в нижнюю часть крыши, откалывая куски сланцевых плиток.

Юдика зарычал от досады и выстрелил снова.

Она закричала в ответ – этот протяжный вопль звучал как вызов на бой – и вскинула обе руки, остановив следующие шесть зарядов, которые, словно попав в невидимую стену, сплющились в металлические кружочки, которые, как монеты, покатились по полу.

– Мне надоело это, – произнесла она.

Она сжала пальцы правой руки, словно схватила что-то, а потом сделала взмах в сторону. Пистолет вырвался из пальцев Юдики и улетел на другой конец чердака. Обезоруженный, он бросился к ней – но она скрестила руки перед собой, опустив пальцы к полу, и Юдика взмыл вверх.

Она впечатала его в крышу, сломав его телом одно из стропил; от удара в разные стороны полетели осколки сланцевой плитки, дождем усыпав все вокруг. Потом она отбросила его в сторону. Юдика врезался в одну из поперечных балок и рухнул на пол.

Я понимала, что в ближайшее время он не сможет подняться. Какая-то часть меня искренне надеялась, что он не получил особенно серьезных повреждений. Под угрозой оказались безопасность Зоны Дня и жизнь юноши, которым я так долго была очарована. Нетрудно догадаться, что я сгорала от жажды мщения и не видела смысла держать себя в руках.

Но другая часть меня говорила, что, возможно, он заслужил эти жестокие удары из-за своей глупости. Мы, «пустые», должны были ограничивать свои возможности, выходя на бой с телекинетиком? О чем думал Секретарь? О чем думал Юдика Совл? Почему нам запретили использовать нашу главную силу, способность, развитию которой было посвящено все наше обучение здесь?

Я должна добраться до пистолета, куда бы он ни упал. Я возьму его, отключу мой манжет и заставлю ее сдаться – в противном случае она умрет.

Я добралась до оружия, потянулась к нему – но не смогла поднять его. Что-то пригвоздило к полу мой рукав. Это была длинная серебристая булавка, которую невидимая рука вколотила в половицы, словно костыль в железнодорожную шпалу. Я попала в ловушку и не могла освободить рукав. Оружие – такое близкое, но тем не менее недоступное – поднялось в воздух и полетело прочь от меня, в самый дальний угол чердака.

Вслед за ним взмыла вверх и серебристая булавка, она летела словно управляемая ракета. Теперь ничто не удерживало мой рукав, я откатилась в сторону и развернулась, поднимаясь.

Сестра Тарпа шла ко мне, серебристая булавка выписывала вокруг нее круги, словно ручная птичка. Вторая серебристая булавка, как близнец похожая на первую, вытянулась из плотного узла, в который были собраны ее черные волосы, и начала круговое движение в противоположную сторону. Каждый раз, когда они пролетали близко от меня, я слышала тонкое жужжание.

– Бета, – произнесла она. – Я не планировала делать это. События приняли неудачный оборот. Теперь я должна уйти. Не пытайся помешать мне.

«Она не должна сделать этого».

Псионический приказ заставил меня вздрогнуть. Довольно часто «мысленный» голос представляет собой уродливо искаженный «живой» голос своего владельца.

Этот весьма отдаленно напоминал человеческий.

Я увидела на лице Сестры Тарпы выражение внезапной и сильной тревоги.

Что-то появилось на чердаке, собираясь присоединиться к нам. Я не знала, откуда оно появилось – разве что «из чьего-то разума», хотя мысль «из иной, демонической вселенной» тоже промелькнула в моей голове.

Это была мысль, принявшая материальную форму. Я видела пятно, красноватое мерцающее пятно, словно блик воспаленно-красного, как кровавая рана, закатного света, которому кто-то придал очертания, отдаленно напоминающую человеческую фигуру, и дал возможность передвигаться. Мерцающая в холодной темноте чердака фигура устремилась к Сестре Тарпе.

Существо шипело. Оно потрескивало и кипело, словно его сотворили из роя злобных неоновых насекомых, или словно оно было перегретым радиоактивным стержнем, который докрасна раскалял воздух вокруг себя.

А потом началась настоящая битва.

ГЛАВА 11

В которой происходят неописуемо-ужасные вещи.

Материализованная мысль, порождение чьего-то мрачного разума, двигалась через холодный сумрак чердака к Сестре Тарпе. Сейчас существо походило на тусклое, готовое угаснуть солнце, одиноко висящее в темном небе.

И тут все задрожало. Чердак трясся. Верхние этажи Зоны Дня ходили ходуном. В воздухе крутилась пыль. Деревянные штифты вибрировали в гнездах. Черепичные плитки падали с крыши и вдребезги разбивались о подпрыгивающий пол. Со всех сторон несся треск, скрип и пронзительные стоны ломающегося дерева.

Сгусток свирепого, кроваво-красного света продолжал свое неторопливое и неумолимое движение. Этот красный свет казался обжигающе-горячим, но на чердаке царил пробирающий до костей холод. Зимний ветер внезапно задул изо всех трещин и щелей в стенах.

Я услышала, как эта воплощенная мысль снова заговорила, обращаясь к ней, голос чужого разума заставил вибрировать мой незащищенный мозг.

+Откуда ты? Кто тебя послал?+

Сестра Тарпа отшатнулась от него. На ее лице отразился ужас, которого она не могла скрыть. Она вскинула руки – в красную тень полетели два серебристых телекинетических клинка; но они не причинили никакого ущерба.

+Потерпи. Пэйшенс. Потерпи+

Эти слова, хотя и не произнесенные человеческим голосом, запечатлевались в мозгу, словно вытравленные гравировальной кислотой. Я отступила назад, споткнулась, хотела осмотреться и найти Юдику – но не могла оторвать взгляда от демонического света.

+Он не должен был посылать тебя сюда. Он – глупец и еще пожалеет о своей ошибке. Скажи ему, скажи ему – Граэль Маджент нашел его шпионку и прикончил ее.+

Светящаяся алая тень нанесла удар.

Мощь этой яростной телекинетической атаки взорвала крышу старого здания изнутри – так, что сланцевые плитки взвились в воздух, веером разлетаясь от центра удара, – а потом по коньку крыши пролегла трещина, и обе половины крыши оторвались от стропил. Эта мощная волна подбросила в воздух тысячи сланцевых плиток и завертела их, словно подхваченные ветром сухие листья. Секция чердака, где мы находились, внезапно оказалась под открытым небом; черепица сползла с нее, как сброшенная змеиная шкура. Даже стропила вместе с коньком крыши, продольные и поперечные балки не избежали общей участи – они были переломаны, расколоты в щепу, или вспыхнули и сгорели до углей, словно брошенный в костер рыбий скелет.

Когда часть крыши над нами взлетела на воздух, я оказалась беззащитной под натиском пронизывающего ледяного ветра, который пытался проникнуть сюда, когда на чердаке появилась материализованная мысль. Только теперь я полностью осознала, насколько высоко расположена Зона Дня – здание возвышалось на вершине Хайгетского холма, свысока взирая на мерцающие городские огни. Мы были вознесены под самое небо, и звезды слабо светили где-то внизу.

Вместе с ветром пришел дождь – проливной дождь, которого я даже представить не могла, обрушился на нас. Потоки воды с неба промочили нас до нитки и прибили чердачную пыль. В ту ночь над Королевой Мэб бушевал жуткий шторм, он погасил звезды в небе и устроил настоящий потоп на земле – но битва, которая шла в Зоне Дня, заставила нас забыть об этом.

Тогда я подумала – да и сейчас думаю об этом – не был ли этот шторм порождением материализованной мысли, которая появилась на чердаке.

Я уцепилась за сломанную боковую стойку и надеялась только на то, что ветер не унесет меня с чердака и не швырнет вниз, на город, словно черепичную плитку. Дождь бил в лицо, ветер трепал мои волосы. Я кричала, звала Юдику. И Сестру Тарпу.

Она бежала вдоль чердака, ныряя под поперечные балки и брусья, а они ломались, отлетая с ее дороги. Крыша над ней откидывалась в сторону, словно простыня или покрывало, которое поднимают и вытряхивают, чтобы обнаружить забившуюся под них мышь. Она бежала – а крыша над ней взлетала и откидывалась в сторону, не позволяя уйти, лишая ее убежища и укрытия. Стропила и балки, которые столетиями были на своем месте, выдернутые из гнезд, взмывали в небо, словно спички.

Она была смелой. Даже сейчас, перед лицом горящей алым пламенем тени, она сохранила свою отвагу. Поняв, что не сможет сбежать, она повернулась, чтобы встретить свою судьбу. Она обратила против врага все свои великолепные телекинетические способности. От противостояния их разумов я едва не потеряла сознание, у меня зазвенело в ушах. Несколько старых дымоходов и часть внешней стены обрушились, превращаясь в груды выщербленного временем камня и кирпича, которые через проломы в полу посыпались в нижние этажи Зоны Дня, прямо в коридоры и жилые комнаты.

А потом кто-то схватил меня. Я оглянулась, собираясь защищаться – но увидела ментора Заура. Одной рукой он сжимал оружие – большой лазерный пистолет – а другой держал меня за руку. Взглянув ему в лицо, я подумала, что такое выражение более всего подошло бы для похорон, или для почетного караула у чьего-то смертного одра.

– Иди вниз! – рявкнул он, стараясь перекричать шум дождя, ветра, и грохот рушащихся стен.

– Мне нужно кое-что закончить, ментор! – заорала я в ответ.

– Все уже и так закончено, – прокричал он, отталкивая меня к лестнице, ведущей вниз с чердака. – Хаджра!

Несмотря на то, что моей первой обязанностью было подчиняться ему, слушаясь любого его слова или команды, я сделала вид, что не услышала, и оглянулась назад, ожидая нападения.

– Хаджра! – повторил он.

Кодовое слово, одна из базовых, простейших школьных команд.

– Конечно, из-за них… – начала я.

– Не из-за них, а из-за этого. – ответил он.

Ментор Заур встряхнул меня, заставив посмотреть вверх. Сквозь штормовой ливень к нам приближались огни. Они были похожи на холодные иссиня-белые звезды, катящиеся к нам по небесному склону, но я поняла, что это – мощные прожекторы летающих машин. Их черные силуэты как жуткие стервятники кружили среди струй дождя вокруг здания. Я уже слышала грубый низкий напев их двигателей.

– На нас напали? – удивилась я. – Та женщина была просто разведчиком? Но кто пытается...

– Иди вниз, идиотка! – заорал Заур. – Хаджра!

Я побежала вниз по ступеням старой деревянной лестницы в трясущийся дом. Ветер и дождь ринулись следом. Ветер грохотал каждой оконной ставней, вся Зона Дня ходила ходуном от того, что творилось на чердаке. Меня била дрожь. Даже если бы здание было неподвижно, сейчас я не смогла бы, наверное, взять что-нибудь – так тряслись мои руки.

Я забыла о боли, которую причиняли раны и ушибы. Все отступило на задний план перед тем кошмаром, который случился с нами, со школой, с нашим домом.

Хаджра. Старинное слово, уходящее своими корнями в древние языки народов, населявших пустыни Терры. Отступление. Бегство. Рассеивание. Раскол в некогда цельном сообществе. Нас учили понимать, что, услышав эту команду, мы должны сразу понимать, что делать дальше, на задавая вопросов и не подвергая сомнению верность отданного приказа.

Но мы росли, будучи убежденными, что никогда не услышим его.

Я сбежала вниз, к моей комнате и сдернула с крючка, прибитого к двери, висевшую там кожаную торбу – вещмешок, упакованный на случай непредвиденных обстоятельств и вмещавший все самое необходимое. У меня не было времени, чтобы осмотреться или попрощаться с моим домом, не было времени даже сообразить, что еще взять с собой.

Я вылетела из моей комнаты и столкнулась с Фарией, которая покидала свою. У нее тоже был собранный вещмешок. Я увидела, как она стискивает зубы и как блестят слезы у нее на глазах. Она взглянула на меня. Мы быстро обнялись, потом она отпрянула, развернулась, и, не оглядываясь, побежала прочь.

Я двинулась другой дорогой. Я решила спуститься по лестнице, покинуть здание через западную дверь, пройти через «глухомань» и выйти к Хайгейту. На лестнице я обогнала двоих из самых младших учеников – они были так поглощены бегством, что даже не посмотрели в мою сторону.

Сверху несся грохот рушащихся стен и оглушительный шум. Снаружи приближался рев летающих машин, почти перекрывая бешеное крещендо бури. Прожекторы обшаривали лестницу, их ослепляющие лучи били в старые окна. Но я пересекла лестничную площадку, не обращая внимания на то, что прожекторы светят прямо на меня.

Вдруг одно из пяти больших окон на лестничной площадке с грохотом взорвалось. Внутрь полетели осколки стекла и обломки рамы. Я отпрыгнула назад, закрывая лицо. Что-то ударило в окно снаружи и вынесло его вместе со старой рамой..

Я выглянула в темноту, в ветер и дождь.

Прямо подо мной, цепляясь за наружный подоконник, висела Сестра Тарпа. Некая сила, которую я с трудом могла представить, сбросила ее с крыши, но она смогла зацепиться за стену снаружи и остановить свое падение. Я видела, как ей удалось сделать это. Левой рукой она сжимала одну из своих серебристых булавок, вбитую в дерево, словно альпеншток.

Она была изранена, глубоких порезов шла кровь. Волосы, мокрые от крови и дождя, облепили лицо. Одежда была изодрана. Она висела, цепляясь одной рукой, и, возможно, удерживая себя силой своего разума – но ее ноги качались в пустоте, до земли было еще десять этажей, а дальше начиналась «глухомань» – заброшенные окрестности здания. Исчерченная дождем ночь распахнулась под ней, словно голодный зев, обломки камня, осколки стекла и древесины – то, что осталось от разбитого окна – пролетели мимо нее и пропали в этой черной бездне.

Она смотрела на меня. В ее зеленых глазах не было страха – хотя она понимала, что вряд ли ей удастся остаться в живых.

– Зачем? – спросила я. – Зачем вы это делаете? Вы ненавидите нас?

– Помоги… – выдохнула она.

– Помочь? Вам? Вы все разрушили! – закричала я, чуть не плача. Я была вне себя от ярости.

– Мы должны были разрушить все здесь. – с нажимом произнесла она. – Ты ничего не знаешь. Это место должно быть стерто с лица земли.

Ее руки скользили, но по-прежнему цеплялись за переломанное влажное дерево и серебристую булавку, которая слегка погнулась. Она была слаба и изранена, эти усилия должны были доконать ее. Но я ощутила, как ее разум тянется ко мне, стараясь найти точку опоры, вынудить меня позволить ей уцепиться за мою руку или предплечье.

Я протянула руку к манжету и отключила его.

На ее лице промелькнуло изумление. Она больше не имела власти надо мной. Она уже не могла использовать силу своего разума, лишь ее пальцы удерживали ее от падения.

И их силы оказалось недостаточно.

Судорожно раскинув руки и ноги в попытке удержаться, она полетела вниз, в дождь и темноту.

До земли было очень далеко. Я не видела, как она упала – и, сказать по правде, ничуть не жалела об этом.

ГЛАВА 12

Зона Дня уничтожена.

Я выдернула из подоконника серебристую булавку. Она могла совершить мне хорошую службу, став моим оружием, если под рукой не окажется другого. Я спустилась вниз, один за другим преодолевая темные лестничные марши. За распахнутыми дверями я видела сваленную кучей мебель и пожитки, которые бросили другие обитатели школы при своем поспешном бегстве.

Теперь самым громким звуком был рокот двигателей летающих машин. Прожекторы осветили окна, потом их свет стал удаляться. Я была полностью уверена, что это были боевые вертолеты – военные машины, нанятые, или украденные, чтобы разделаться с нами. Я чувствовала, что нападение было не случайным, а тщательно спланированным действием, плодом долгой, расчетливой злобы, направленной на нас. Возможно, вертолеты скоро откроют огонь по школе? Возможно, они сравняют это место с землей, разнося камень за камнем из своих лучевых пушек и орудийных батарей?

И тут я услышала другие звуки. Удары, с которыми открывались двери и окна. Люди – агенты нашего неизвестного врага – штурмовали школу. Я решила, что, возможно, это дает мне некоторое преимущество. Вертолеты не будут стрелять по зданию, занятому союзниками. И с людьми я могла бы договориться. С вертолетами – нет.

Я подумала о женщине, которую убила – ну, или отправила на верную смерть. Эта мысль привела меня в короткое замешательство, но не нашла никакого отклика в моей душе. Наши враги явили свою истинную сущность. Они объявили нам войну, и мы лишь старались защитить себя во имя Императора, нашего светоча и покровителя.

Во имя Святой Инквизиции, это полностью оправдывало наши действия. А чем могли оправдать свои дела эти еретики?

Я закинула мой мешок на плечо и устремилась к западной двери. Вдруг откуда ни возьмись передо мной возник Рауд. Он нес свой вещмешок и оружие, которое достал неизвестно где. Перепуганный парень наставил его на меня, пока не понял, кто перед ним.

– Хаджра, – произнес он.

– Знаю, – ответила я.

– Они дьяволы… – сказал он. – … и они везде.

– Просто выходи, – сказала я. – Тебе не нужна пушка. Выходи. И спрячься.

Рауд был долговязым и неуклюжим – в последнее время он сильно вытянулся – и состояние его кожи оставляло желать лучшего. Он был похож на мальчишку, размахивающего игрушечным пистолетом – только пистолет был настоящий.

Дверь у него за спиной с грохотом распахнулась. Ее почти сорвало с петель ударом ручного гидравлического тарана, который расколол замок. В помещение вошли двое мужчин, один из них отбросил в сторону тяжелую цилиндрическую болванку тарана. Оба были одеты в темную одежду, ткань была мокрой от дождя. Кроме этого, на них были темные очки с маленькими круглыми линзами и бронежилеты.

– На пол! – рявкнул один из них.

Рауд выстрелил в него.

Рауд отлично стрелял. В этой части он просто не знал себе равных. Одну за другой он выпустил четыре пули в лицо и шею человека, отдавшего приказ, – тот рухнул в дверной проем. Его очочки с разбитыми линзами взлетели вверх, пока он падал.

Второй выхватил лазерный пистолет. Он прокричал что-то в свою вокс-гарнитуру и выстрелил в нас.

Лазерный заряд снес часть дверного косяка рядом со мной, заставив меня подпрыгнуть и взвизгнуть от неожиданности. Я посмотрела на Рауда. Он выглядел совершенно спокойным.

– Пожалуйста, беги, Бета, – бодро произнес он. – Беги другой дорогой.

Еще два выстрела полетели в нас. Рауд развернулся и начал стрелять в ответ. Только тогда я заметила у него в спине маленькое отверстие, не больше кончика пальца. Из него курился дымок. Лазерный луч прошел навылет.

Он выстрелил в человека, который подстрелил его, а потом они оба медленно упали на колени.

Я бежала. Я ничего не могла сделать для него – но еще могла воспользоваться последним, что он сделал для меня.

Я свернула налево, в холл нижнего этажа, пробежала сквозь тренировочный зал до кладовки, которая примыкала к южному выходу.

Но и эту часть здания уже штурмовали. В тот миг, когда я вбежала в помещение, большие старинные двери с грохотом рухнули на пол – их вышибли снаружи.

Вместо того, чтобы бежать дальше, я повернула направо и рванула сквозь холодные промозглые помещения старых кухонь, расположенных в цокольном этаже. Я бежала, пока с разгону не столкнулась с чужаком, появившимся из южной двери.

Это был не человек.

Это было нечто вроде ящика – большого металлического ящика, напоминавшего то ли трон, то ли железный контейнер. Сооружение висело над полом, удерживаемое антигравитационными механизмами. Оно двигалась настолько тихо, что я столкнулась с ним, с разгону впечатавшись в его гладкий, обтекаемый нос.

Металл был теплым.

Перепуганная и ошеломленная, я отскочила назад. Я не знала, что это такое – понимала лишь что это еще один прислужник нашего врага, очевидно, какое-то бронированное устройство которое решили использовать для штурма здания.

Кроме того, я почувствовала, что оно смотрит на меня. Странные устройства, утопленные в его бронированный корпус, возможно, были линзами пиктеров или наружными сканерами – а может быть, сенсорными датчиками.

Или, может быть, они были чем-то бОльшим. Чем-то более мощным и непостижимым, чем самые сложные технологии, используемые человечеством.

Но, если внутри этой коробки была сокрыта любая сущность, использовавшая псайкану – она утрачивала все свое могущество. Мой манжет был отключен. Грубая, как сама природа, сила парии погружала мир вокруг меня в полную психическую непроницаемость.

Я не могла позволить, чтобы эта тварь захватила меня живой.

ГЛАВА 13

Повествующая о поиске убежища.

Я отступила назад – подальше от этого то ли трона, то ли гроба. Его системы жужжали, удерживая тяжелое сооружение (быть того не может!) над каменным полом помещения. Оно выглядело жутко. При взгляде на него мне приходила мысль о саркофагах, этих позолоченных вместилищах, в которых племена Багряной Пустыни когда-то хоронили своих умерших вождей. Ментор Мерлис показывал мне пикт-изображения этих священных предметов извлеченных исследователями из могильных холмов и цилиндрических внешних футляров, скрытых в безбрежном океане песчаных дюн. Наружная поверхность саркофагов обычно повторяла внешность того, кто находился внутри: король, знаменитый своим орлиным носом, королева, покорявшая сердца холодной, безжалостной улыбкой, князь, известный благодаря своим сурово насупленным бровям и пронизывающему взору.

Князь, заключенный в это вместилище из тусклого, тронутого коррозией металла, был безликим. Внешняя поверхность саркофага не имела никакого сходства с лицом… или, возможно, под ней не было лица, с которым можно было бы придать сходство. А еще он был страшно искалечен – настолько, что не мог встать со своего трона.

Эта мысль взволновала меня больше всего. Я знала лишь об одном могущественном владыке, который никогда не мог покинуть свой Золотой Трон – но чья власть позволяла ему быть Всеведущим и Вездесущим.

На мгновение – даже сейчас мне стыдно вспоминать об этом – я действительно подумала, не было ли это сверхъестественным явлением; не была ли я избрана, чтобы стать свидетельницей божественного откровения, которое Бог-Император решил явить человечеству. В следующую секунду я, конечно же, осознала, насколько глупой и исполненной гордыни была эта игра воображения. Я была одной из триллионов – бесчисленных триллионов душ, населявших Империум Человечества, и сама мысль о том, что я могла быть избрана, казалась верхом нелепицы. Это было невозможно ни при каких обстоятельствах – пусть даже я была одним из подающих надежды учеников школы священного Ордоса. Нет, это похожее на гроб кресло было всего лишь безмозглым механизмом, предназначенным, чтобы вышибать двери и штурмовать здания. Осадной машиной для городских боев.

Оно что-то сказало, я услышала бормотание, звучавшее из внутренней акустической системы. Я не обратила внимания на слова. Кресло-гроб выглядело безопасным, и я (не без облегчения) предположила, что его пилот не может ничего сделать из-за моей полной псионической непроницаемости. Я снова услышала бормотание – механизм отправлял и принимал вокс-команды. Внутри него явно кто-то был – по крайней мере, сервитор. Оно не могло схватить меня, но передавало информацию о моем местонахождении.

Я развернулась и побежала обратно – той же дорогой, которой пришла. Наши враги хорошо изучили внутреннее устройство Зоны Дня. Они перекрыли все входы и выходы . Вернее, все основные входы и выходы. Но Зона Дня – старое здание, окруженное разросшимися без всякой системы пристройками – была секретной зоной, и только тот, кто жил в этих стенах долгие годы, кто с детским любопытством исследовал ее вдоль и поперек, мог знать все тайные пути, ведущие внутрь и наружу.

Я бежала со всех ног. За спиной я слышала негромкое мурлыканье преследующего меня кресла-гроба. Я вернулась в старую кухню в цокольном этаже с давно уже сухими, покрытыми известковым налетом раковинами для мытья посуды и серыми от пыли разделочными столами. Старые кастрюли и сковородки свисали с длинных потолочных рейлингов – не припоминаю, чтобы за всю мою жизнь в этих кастрюлях что-то готовили.

Но я не собиралась бежать через всю кухню. Я свернула налево, в большую кладовку, которая казалась тупиком. В кладовке была узкая дверь, за которой начиналась крутая лесенка вниз. Кресло-гроб просто не могло бы пройти сюда, чтобы продолжать преследование.

Сбежав вниз, в кладовку без окон и дверей, откинула в сторону кучу отсыревших, покрытых плесенью мешков и отодвинула несколько старых стенных панелей, не обращая внимания на мерзких личинок и жучков-древоточцев, которых потревожила. За ними открывалось пустое пространство, небольшая полость, о которой узнавали все ученики Зоны Дня, если исследовали ее достаточно внимательно. Отклонившись вправо, я могла нырнуть в маленький темный туннель с сырыми кирпичными стенами, пробежать под нижней частью южной стены и выйти в тот участок «глухомани», которую мы между собой называли «конюшнями». Там была дверь наружу, небольшая и незаметная, через которую я вышла бы на угол Нижнего Хайгейтского переулка. Возможно, туда они еще не добрались.

Теперь я была под Зоной Дня, в глубине ее заброшенных подвалов. Сверху до меня по-прежнему доносился угрожающий вой двигателей боевых вертолетов, висевших над крышей здания, топот врагов, треск, с которым они ломали двери. Дважды я слышала звуки перестрелки – от них у меня замерло сердце.

Кто там сражался? Кого загнали в угол – так, что он уже не мог сбежать? Кто погиб в этом бою?

Так называемые «конюшни» выглядели такими, как я запомнила их – хотя мне уже несколько лет не приходилось бывать в этих темных закутках. Мы называли их «конюшнями» потому, что в грязновато-желтых каменных боксах на полу и стенах виднелись остатки деревянных перегородок, которые когда-то делили их на отдельные стойла. К стенам были привинчены металлические корзины, в которые, скорее всего, засыпали фураж.

Я вошла в «конюшню»; меня окружил серый сумрак. Я надеялась добраться до двери, ведущей в переулок – но сразу сообразила, что этот серый сумрак царит здесь от того, что дверь уже открыта и в нее проникает свет с улицы.

Я прижалась к стене, рюкзак висел у меня на спине, серебристую булавку я сжимала в руке, словно кинжал.

Из переулка в помещение вошли три человека, распахнув дверь. Я присмотрелась и обнаружила, что это двое мужчин и женщина. Они были одеты так же, как двое, с которыми столкнулись мы с несчастным Раудом. Поверх темных костюмов на них были бронежилеты; они носили темные очки с круглыми линзами. Они несли большие сигнальные фонари, но эти устройства практически не давали света, хотя они шарили ими по всем углам и стенным нишам, мимо которых проходили. Я знала, что принцип работы этих ламп основан на использовании паров ртути, и что свет, который они дают, находится вне видимой области спектра. Линзы темных очков позволяли им видеть в том освещении, которое давали лампы. Захватчики видели окружающий мир как холодное пространство цвета электрИк.

Я должна усыпить их бдительность, сделать так, чтобы они – все трое – не заметили меня. Дверь была так близко. Я ждала.

Один из них – мужчина – двигался в моем направлении, держа лампу так, чтобы невидимый свет падал прямо перед ним. Я опустила серебристую булавку, держа ее сбоку от себя, прикрывая острие основанием ладони. Одним прыжком вылетев из укрытия, я вонзила ее в верхнюю часть его ягодицы, ниже бронежилета.

Он заорал от боли. Я почувствовала его кровь, горячую, как кофеин в кастрюльке, только что снятой с плиты – она брызнула мне на руку, когда я выдернула иглу. Одна его нога подогнулась, он начал оседать на пол.

А я уже продолжала движение, вложив всю силу в удар ногой с разворота. Еще не придя в себя от боли и изумления, падая от того, что одна нога отказалась служить, он не успел защититься. Мой удар свернул ему лицо на сторону, заставив его треснуться головой о стену позади него. Он дернулся и рухнул ничком.

Женщина стояла прямо за ним. Я подхватила ртутную лампу, которую уронил мужчина, и направила ей прямо в лицо. Она взвизгнула и отскочила назад, на секунду ослепнув. Она покачнулась, и я ударила ее лампой в висок; удар бросил ее на пол.

Я хотела вылететь за дверь на улицу, но третий человек стоял между мной и ею. Он услышал шум и разворачивался, чтобы схватить меня.

Я устремилась обратно, в глубину Зоны Дня, прочь от выхода. Мужчина бросился за мной. Женщина, поднявшись с пола, побежала следом.

Но мое безрассудное бегство не было таким уж опрометчивым. Я не давала им возможности загнать меня в угол, или сделать так, чтобы я побежала прямо в руки к их товарищам. Я тщательно и обдуманно выбрала направление. Пробежав по «конюшне» десять ярдов, я нырнула под каменную арку. Мои преследователи наступали мне на пятки, они достигли арки – а потом оба внезапно споткнулись, словно поперек их дороги кто-то натянул проволоку. Они рухнули на спину, дергаясь и хрипя.

Мой манжет позволил мне избежать действия «болевого заслона», встроенного в арку. А они влетели прямо в него.

Я не собиралась ждать. Я развернулась, пробежала между их корчащихся тел и рванули к открытой двери наружу и серому свету за ней.

Снаружи продолжался ливень. Я выбежала в Нижний Хайгейтский переулок, мое обоняние ощутило холодный влажный воздух, запах мокрого камня, вонь городских отбросов и смога.

Весь город был моей классной комнатой.

Теперь Королева Мэб стала моим убежищем.

ГЛАВА 14

Повествующая о плане

Я бежала сквозь дождь. Ночь была моей союзницей и защитницей.

Я миновала Нижний Хайгейтский переулок и вышла на перекресток с улицей Тайбоун, перемахнула через глубокие, заполненные грязью колеи, которые проложили запряженные гроксами телеги, столетиями проезжавшие по этой улице, и рванула дальше, по переулку Снэйкпай, пока не добежала до общественной водоколонки.

Из-за дождя бОльшая часть жителей сидела по домам, но суматоха вокруг Зоны Дня на холме над кварталом заставила завсегдатаев здешних трактиров выйти наружу из-под навесов – теперь они торчали на улице, вглядываясь в вертолеты и лучи прожекторов. Зеваки вполголоса переговаривались, курили сигареты с лхо и лавинной травкой, прихлебывали выпивку; обсуждали моральные аспекты вмешательства в частную жизнь обитателей города. Большая часть этих разговоров, насколько я успела понять, строилась на предположениях, что происходящее связно с рейдом городской охраны, которая накрыла подпольный бордель, или притон, организованный кем-то из наркобаронов.

Я очень удивилась – как можно было перепутать наемников с городской охраной, но эта мысль возникла у меня только когда во дворик вокруг водоколонки вошел отряд охраны и начал задавать вопросы собравшимся тут пьянчугам.

Солдаты из городской охраны были здоровенными амбалами. Они носили короткие черные кожаные камзолы с рукавами-буфами, украшенные вышивкой золотыми и алыми нитями, с накрахмаленными белыми воротничками, – и черные фетровые шапочки, плотно прилегавшие к голове. Керамитовые шлемы висели у них на поясах сбоку. У каждого был жезл-шокер. Эти металлические устройства могли телескопически вытягиваться в длину. Сейчас они были включены и готовы к работе.

Я задержалась на дальней от них стороне колонки, делая вид, что решила утолить жажду, используя одну из медных чашек, которые на цепях свисали с ее каменного основания. Я обдумывала сложившуюся ситуацию. Силы, которые пытались уничтожить нас, не остановятся ни перед чем, они способны сделать вид, что действуют от имени властей или даже самой Инквизиции. Юдика и Секретарь говорили об этом открытым текстом. Со своими фальшивыми документами и – я была в этом уверена – очевидным и понятным страхом перед Священным Ордосом они смогли привлечь на свою сторону даже храбрую, но начисто лишенную воображения городскую охрану.

Я отошла от колонки и углубилась в переулки в окрестностях Крайней улицы, миновав мокнущие под дождем дворы кожевенного завода, магазин, торгующий изделиями из серебра и пару мастерских по ремонту оборудования. Действие адреналина, дозу которого я получила во время побега из Зоны Дня, закончилось, и я чувствовала себя разбитой. Синяки и порезы, особенно ушиб на руке и рана на голове болели – настолько, что я уже не могла оставлять это без внимания.

– Бета!

Я замерла на месте. Голос, шепотом выкликавший мое имя, раздался снова. Я увидела стоящего в подворотне Юдику, насквозь промокшего и растрепанного. Его лицо было в синяках, одежда изорвана.

– Трон Святый! – воскликнула я и бросилась к нему. Он слегка улыбнулся. Какую-то долю секунды мы смотрели друг на друга, а потом крепко обнялись.

– Тебе удалось скрыться, – произнес он, выпустив меня из объятий.

– Точно, – ответила я.

– Жуткая ночь, – заметил он. – Жуткая, ужасная.

– Ты знаешь, кто еще смог сбежать? – спросила я.

Он покачал головой.

– Там был такой бардак, что ничего не разобрать. Настоящий погром.

– Что ты об этом знаешь? – задала я вопрос.

– Совсем немного, – ответил он, снова покачав головой.

– Правда? – парировала я. – А по-моему, тебя прислали к нам, чтобы контролировать ситуацию. Ордос отправил тебя обратно из-за Когнитэ…

– Не произноси это слово, – попросил он.

– А какое слово мне произносить? – поинтересовалась я. – В Королеве Мэб действует еретическое сообщество. Оно стало угрожать безопасности Зоны Дня настолько явно, что Ордос прислал дознавателя, чтобы следить за нами. А потом произошло это, чем бы оно ни было…

– Общество настроено против Инквизиции, – произнес Юдика. – Наше присутствие в городе всегда было тайным. Здесь нет нашего постоянного форпоста или даже представителя. Очевидно, они полагают, что, уничтожив нашу школу, они смогут ослабить влияние Ордоса на жизнь города.

– Это правда? – я не поверила своим ушам.

Он пожал плечами.

– Это самый худший вариант, – подтвердил он. – Но он не навсегда. Если кто-то из менторов смог спастись, а я думаю, им это действительно удалось – они направят сообщение о том, что случилось, нашему руководству. И нам пришлют помощь. Надеюсь, никаких последствий не будет. Общество наказывает само себя, совершая такие безрассудные и агрессивные действия в отношении Ордоса.

– Но они не могут быть настолько глупыми, – ответила я. – Они не могут не понимать, что это открытый бунт. Возможно, у них совсем другие намерения.

– Какие например? – поинтересовался он. Вопрос был задан покровительственным тоном – он явно сомневался, что студент-недоучка вроде меня сможет найти ответ, который неизвестен ему, дознавателю.

– Где ближайшая штаб-квартира Ордоса? – спросила я. – Ближайшее постоянное представительство?

– На другой планете, – произнес он.

– Ну, тогда, – продолжала я, – …до того, как мы получим от них хоть какой-нибудь ответ, пройдут недели, или даже месяцы. Возможно, именно этого и добивается Когнитэ – сделать так, чтобы Ордос не мешал им пару-тройку месяцев.

– Не произноси это слово, – снова попросил он, но теперь в его голосе было меньше решимости.

Я вздохнула.

– Нам надо залечь на дно, пока не прибудет помощь. – произнесла я.

– Не вижу других вариантов, – согласился он.

Смысл команды «Хаджра» был прост. Ученики должны были бежать из школы, и переходить в режим постоянного, двадцать четыре часа в сутки, исполнения роли того персонажа, в которого они воплощались на время текущего задания. При необходимости можно было возвращаться к предыдущим персонажам и ролям-заданиям – пока не найдешь ту в которой можно жить и обеспечивать свою безопасность, пока не придет помощь. Я планировала стать Лаурелью Ресиди и жить в ее облике, пока вся эта история не закончится.

У Юдики, не участвовавшего ни в каком задании и недавно прибывшего на нашу планету, не было персонажа, в которого он мог перевоплотиться.

– С этого дня нам нужно держаться вместе, – сказала я.

– Я мог бы сыграть роль твоего телохранителя, – предложил он.

– Мой главный клиент знает, что у меня нет телохранителя, – ответила я. – Ты будешь изображать моего слугу. Или клерка.

– Да неужели? – язвительно поинтересовался он.

– Это все не шутки, Юдика, – произнесла я. – Враги охотятся за нами, они пытаются нас убить.

Он кивнул. Было видно, что он полностью отдает себе отчет: какую бы роль он ни выбрал, эта роль отлично подойдет для того задания, которое я выполняла сейчас.

– Ресиди – торговый агент, – продолжала я. – Ты мог бы сыграть оценщика... или эксперта по определению качества товара…

Он помотал головой.

– У меня нет ни времени, ни ресурсов, чтобы собрать хотя бы приблизительную информацию для роли и нормально подготовиться. Я обязательно ошибусь и нас раскроют. То же самое будет и если я попытаюсь изобразить слугу.

Если бы «Блэкуордс», или любое другое ведомство в Королеве Мэб, или кто-нибудь еще на Санкуре решил бы проверить информацию о торговом агенте с другой планеты по имени Лаурель Ресиди, они бы узнали, что она на этой неделе прибыла на межпланетном корабле и сняла апартаменты в Кронаур Геликан, весьма респектабельном заведении, расположенном на площади Дельгадо-Сквер, в районе, где арендовали особняки многочисленные посольства. Подготовка к заданиям включала в себя скрупулезную подготовку, и апартаменты действительно были забронированы на мое имя, хотя я никак не использовала их. Кронаур должен был стать нашим первым пристанищем после побега.

Нам потребовалось не так много времени, чтобы выяснить, что пройти через город не так просто. Непогода затрудняла передвижение – но гораздо хуже было то, что повсюду было не протолкнуться от городской охраны. Влияние еретического сообщества было очевидным, и повергало в трепет – почти так же, как слава Святой Инквизиции. Действительно, одной лишь угрозы вмешательства Инквизиции, подкрепленной фальшивыми документами и инсигниями оказалось достаточно, чтобы поднять охрану по тревоге и отправить на улицы для проверки документов и пропусков. Я подумала – но не сказала Юдике, опасаясь новых насмешек – что члены еретического общества, возможно, занимают высокие должности в городских властях.

– Нам нельзя оставаться на улице, – заявил Юдика, пока мы приближались к одному из пунктов проверки – бойцы из городской охраны останавливали машины и пешеходов, чтобы проверить пропуска.

– Нельзя, – согласилась я. Мы оба были покрыты грязью, побиты, и следы крови на нашей одежде вряд ли делали наш вид заслуживающим доверия. Ко всему прочему, мы двигались со стороны Хайгейтских холмов.

– Нужно идти окольным путем, – сказала я.

Он явно занервничал.

– Это единственная дорога, – настаивала я.

Мы вернулись к Аллее Палистера, напротив маленького парка с мертвыми деревьями и мемориальными досками, перелезли через стену и оказались на запретной улице, которая тянулась через район Пэдлок Хилл в сторону Дельгадо-Сквер.

Безлюдные улицы Тропы Скорби сейчас казались особенно мрачными и безмолвными. Дождь висел в воздухе сплошной стеной, и покинутые здания словно пялились на нас сверху вниз своими слепыми окнами. Они были похожи на черепа. Мне казалось, что я иду по склепу или громадной усыпальнице под неотрывным взглядом пустых глазниц из-за каждого поворота катакомб. До сих пор мне нравилось ходить этой дорогой, но теперь она угнетала меня. Я вдруг ощутила, насколько неправильной была идея закрыть городскую улицу, оставив ее постепенно разрушаться – и насколько жутко и противоестественно выглядит некогда оживленная магистраль, когда с нее исчезает жизнь и обычная деловая суета.

Священный Путь был странным, и, сказать по правде, довольно извращенным проявлением благочестия.

Более того – с внезапной ошеломляющей ясностью я почувствовала, что с тех пор, как Священный Путь стал запретным местом, с тех пор, как он, заброшенный и погрузившийся в могильную тишину, стал медленно разрушаться, превращаясь в поросший сорняками пустырь, здесь больше не было места ни для кого живого.

Особенно для нас.

По поведению Юдики было заметно: ему кажется, что за нами следят… или даже что кто-то идет по нашим следам. После этой ночи, наполненной ужасными, травмирующими событиями, мы оба были обессилены свалившимся на нас шоком, и это привело к настоящей паранойе.

Впрочем, хотя я и пыталась успокоить его, мои собственные ощущения были такими же, как у него. Я чувствовала, что за нами следят.

– Нам надо уходить, – произнес Юдика. – Здесь небезопасно.

– У тебя разыгралось воображение, – ответила я, не чувствуя, впрочем, особенной уверенности. – На этой улице мы можем встретить разве что несчастных Слепошарых Вояк, но они нам ничего не сделают – у нас ведь выключены манжеты.

Он кивнул. Потом проверил свой манжет.

– Бета, – едва слышно произнес он.

– Что?

Он молча показал свое запястье. Во время битвы на чердаке – несомненно когда женщина-телекинетик швыряла его от стены к стене – он ударился обо что-то манжетом, и это заблокировало механизм. Он оставался включенным, и у нас не было ничего, чем можно было бы освободить и повернуть кольцо-переключатель.

Юдика превратился в обычного человека. Сейчас его ментальная «пустота» не могла сделать его невидимым для убийц из банд Слепошарых.

– Прости, – продолжал он. – Я должен был заметить. Я подставил нас обоих.

Я хотела сказать им, что он не виноват – но не смогла. Из тени, окружавшей нас, сквозь ливень к нам приближались Слепошарые Вояки.

ГЛАВА 15

О Слепошарых Вояках.

Приближаясь к нам, они вышли на открытое место. Я часто видела их прежде – но только издали. Некоторые из них выглядели как обычные бандиты, грязные бродяги, одетые в лохмотья гвардейской формы. У других были более заметные улучшения – тяжелая броня, аугметические конечности, оружейные импланты. Это были старые образцы, экземпляры, сохранившиеся со времен Орфеанской войны, настоящие Слепошарые Вояки. От них воняло. Смрад грязи смешивался с исходившим от них химическим запахом ядовитых веществ и гормонов, циркулировавших в телах этих существ, одержимых постоянной агрессией. Биоинженерия, импланты и полученные в боях психотравмы свели их с ума. Они были ослеплены войной, и уже не ведали ничего, кроме яростной, неутолимой жажды насилия. В военную пору они были настоящими берсерками – полезным и эффективным оружием. Сейчас, в мирное время, на них смотрели как на кровавый атавизм, ходячее напоминание о тяжелых временах.

Ко всеобщей досаде, оставшись в живых, они не собирались умирать. Биоинженерные изменения, подготовившие их к войне, включали применение грубых ювенантов, которые должны были увеличить их выносливость и способность к регенерации. Они обеспечили и противоестественную продолжительность жизни. Обосновавшись в гетто и на заброшенных улицах, Вояки создали целую новую культуру – банды, в которые объединяли своих приверженцев из числа головорезов и преступников, оказавшихся вне закона; они производили новые поколения химически-измененных потомков, вступая в связь с женщинами из беднейших слоев общества, живущими в городских трущобах; они длили свою неестественно долгую жизнь, отмеченную смертью – той смертью, которую они несли другим в своей жестокости. Война закончилась несколько сотен лет назад. Слепошарые Вояки пережили все и всех – кроме, разве что, камней, из которых был построен город. Они пережили даже ту цель, для которой их когда-то создали.

Впереди шли два здоровенных аугметизированных монстра. Они были представителями старой породы – ветераны, воевавшие на стороне Святого, и вернувшиеся в Королеву Мэб, изломанные болью. Судя по символам, которые носили на себе члены их банды, они были из клана Лич Лэйн. Кулак одного из них был сплошь покрыт вживленными клинками. Второй нес боевой топор, лезвия которого были расположены на обоих концах рукояти. Капли дождя сбегали с их доспехов и длинных клыков.

– Не стОит этого делать, – произнесла я на анграбике. – Позвольте нам пройти.

Но я понимала, что они не пропустят нас. Ни при каких обстоятельствах. Их сознание не включало таких понятий, как милосердие, или ведение переговоров. Нейростимуляторы агрессии или химические вещества в их крови уже привели их в состояние убийственной ярости, застилавшей глаза красным туманом. Их приспешники из числа обычных людей, ощущая резкий химический запах, начали трястись и подвывать, разделяя их агрессию.

Мы развернулись и бросились бежать, шлепая по залитым водой каменным плитам. Мы достигли небольшой площади – улица там расширялась, чтобы дать достаточно места для статуи на постаменте (сейчас от нее остался только постамент со стоящими на нем лошадиными копытами) – и обнаружили, что путь к отступлению перекрыт другой частью банды.

Сейчас, когда я говорю об этом, просто излагая факты, может показаться, что я не испытывала страха за свою жизнь. Конечно же, я боялась, и Юдика Совл – тоже. Говоря о повседневной жизни в Королеве Мэб, следует заметить, что никто никогда не встречал человека, который сказал слово поперек Слепошарому Вояке и остался в живых, чтобы рассказать об этом – и для этого были причины. Банды убийц не подчинялись никаким писаным или неписанным законам, они были жестоки, ходили слухи, что они занимаются каннибализмом. Некоторые считали, что именно поедание человеческой плоти было причиной, по которой члены этих банд живут так долго – даже те из них, кто не был биологически усовершенствованным ветераном войны Святого Орфея.

Мы были охвачены ужасом. Я думаю, мы были охвачены ужасом настолько, что уже не ощущали его. Хотя до этого каждый из нас и встречался в своей жизни с риском и опасностями (хотя я и не могу ручаться, что точно знаю все, что пришлось испытать Юдике) – эта ночь была, несомненно, самой травмирующей из всего, что происходило с нами до сих пор. Потеря Зоны Дня, судьба других кандидатов, угроза быть схваченными или убитыми… Все это вызвало шок – и мы оцепенели от этого шока. Даже принимая во внимание высочайший уровень психологических тренировок, который обеспечивали менторы Зоны Дня, нам нужно было время, чтобы дать отдых разуму, восстановить силы, если угодно, провести перезагрузку всех систем.

То, что мы испытывали сейчас, загнанные в угол грабителями из банды Слепошарых Вояк, превосходило нашу способность чувствовать.

Однако, нас многому научили. Мы были воспитанниками Зоны Дня, подготовленными и постоянно совершенствовавшимися в искусстве боя, незаметного проникновения на вражескую территорию, и других науках, необходимых для того, чтобы мы стали лучшими из лучших среди агентов Святой Инквизиции, а значит – избранными и вернейшими из слуг Бога-Императора Человечества, чей Золотой Трон осеняет нас всех благодатью.

Я не собиралась сдаваться. Несчастный Рауд погиб, или получил смертельную рану, чтобы дать мне возможность сбежать. Из-за меня один из врагов потерпел поражение, а другие – были ранены, я приложила немыслимые усилия к тому, чтобы меня не поймали. Эти усилия, нравственный выбор, который я сделала, самопожертвование Рауда… я не могла позволить, чтобы хоть бы что-то из этого пропало зря.

Я готова была драться, если надо – я сражалась бы даже гнутой серебристой иглой. Я гнала от себя мысль о том, что не смогу выиграть эту битву. Я знала это, но старалась об этом не думать. Сейчас уверенность и ясность были мне нужнее, чем рассудочный, рациональный пессимизм. Я решила прихватить с собой на тот свет столько нападавших, сколько смогу.

Юдика прикрывал меня сбоку. Они бросились на нас, и я сделала шаг вперед. Я уже выбрала первую цель – покрытого засохшей грязью мужика с тесаком. Он не был аугметизирован – так что, явно не принадлежал к старой породе. И, конечно, он не представлял никакой угрозы по сравнению с тем, кто стоял справа от него – огромной, закованной в броню тварью, завывающим монстром с ярко горящими прицельными приспособлениями вместо глаз; его голос исходил из вокс-передатчика, вмонтированного в центр сверкающего хромированного нагрудника. Но грязнулю я могла завалить очень быстро и голыми руками – а его тесак позволил бы мне дотянуться до бронированного кошмара рядом с ним и нанести удар.

Грязно-желтый силуэт ворвался в поле моего зрения справа и сшиб с ног мужика с тесаком. Тот заорал. Огромный, похожий на овчарку, пес прижал лапами к земле верхнюю часть его тела, челюсти сомкнулись вокруг головы человека. Пес тряхнул головой, с треском ломая позвоночник жертвы. Потому прыгнул в сторону следующего нападавшего, оскалив пасть, показывая черные десны в хлопьях пены.

Через мгновение на поле брани появился его хозяин. Смертник врубился в компанию бандитов с другой стороны. Он орудовал палашом – тяжелым оружием с крестовой рукоятью и темным, покрытым смазкой лезвием. Он сбил одного бандита с ног массой своего тела, а потом – с плеча рубанул другого своим свистнувшим в воздухе мечом. Бронежилет, который носил бандит, не помог – его владелец развалился надвое, как туша в мясной лавке. Кровь хлынула, словно из опрокинутого ведра. Две половины того, что только что было человеком, сверкнув в разрубе белой костью и красной плотью, упали в разные стороны.

Лезвие палаша прошло насквозь без малейшего усилия, не застряв даже в тазовых костях – хотя я ожидала, что случится именно так. Смертник без видимого усилия поднял оружие, развернулся на сто восемьдесят градусов, и отправил на тот свет еще одного бандита. Поперечный удар разделил человека на четыре части, и это было ужасно – я видела, как меч вошел в верхнюю часть руки, чуть ниже плеча. Клинок, не останавливаясь, рассек броню, стеганый поддоспешник, кожу, мышцы, кость, нагрудник, ребра, перикард…

Он перерубил его пополам. Струи артериальной крови напомнили мне фонтан Тивока в Хайгейтском парке, когда его включают по утрам. Меч отделил голову и плечи от остального тела – они упали на землю, как мраморный бюст – и перерубил обе руки на уровне бицепса.

Тем временем пес выбрал себе новую цель – одного из «старых» – и тот был вынужден отступить под натиском свирепой твари, чья туша состояла из одних мускулов и ярости. Нападая, похожий на огромную овчарку пес развернул башку в сторону – теперь его коренные зубы могли смыкаться, как ножницы – и теперь он кромсал ими броню Слепошарого Вояки.

Банда Лич Лэйн отхлынула назад, увидев печально известного вожака Кривых Клыков – бандиты перекликались, предупреждая товарищей об опасности и старались по-полной использовать свою защиту. Смертник не обращал на них внимания. Он повернулся в другую сторону; оптический прицел его визора громко зажужжал. Теперь он направлялся ко мне и Юдике.

Я вдруг поняла, что его интересуем совсем не мы. Янтарный маркер его оптического прицела был направлен не на меня или Юдику, а, скорее, на что-то позади нас. Я отодвинулась в сторону, подтолкнув Юдику, чтобы он сделал то же самое.

Смертник вступил в бой с двумя «старыми», которые первыми заметили нас и гнались за нами, когда мы пытались сбежать. Он начал с того, у которого из кулака торчали клинки. Первый удар был таким, словно два автомобиля столкнулись на полной скорости. На доспехах появились вмятины и трещины. Аугметические кабели и трубки для подачи питательных растворов рвались и раскалывались. Из швов и сочленений брони сочились жидкости, одной из которых была кровь.

Слепошарый Вояка попытался обойти защиту Смертника и дотянуться до него своим усаженным лезвиями кулаком, но Смертник нанес ему жестокий удар головой, чтобы выйти из клинча, и, когда удар отбросил их друг от друга – выпустил противнику кишки своим палашом. Внутренности ветерана вывалились из разруба в доспехе – и большая часть их не была органической. Желтые пластиковые трубки, аугметический кишечник и синтетические мешочки для преобразования веществ в организме шлепнулись на землю, как мокрые веревки. Из вокс-передатчика, встроенного в доспех ветерана Лич Лэйн вырвался странный, подходящий скорее не человеку, а животному, звук, а потом он рухнул на спину и задергался в предсмертных конвульсиях.

Второй, вооруженный топором, лезвия которого находились на обоих концах рукояти, атаковал Смертника, пока тот был занят первым противником, и успел отрубить часть его наплечника. Смертник уклонился, переступил, приводя ноги в более устойчивую позицию, и переключился на воина с топором. Тот отклонил первый удар меча одним из лезвий своего оружия и отбил второй удар другим лезвием. Слепошарый Вояка перехватил топор обеими руками так, что кисти легли на рукоять рядом с каждым из лезвий – и теперь орудовал им, как боевым шестом.

Смертник отплатил ему той же монетой, используя смертоносное острие и лезвие палаша, и – для нанесения контрударов – тяжелое навершие на эфесе меча. Нанося удары навершием, он взялся за конец клинка левой рукой, закованной в доспешную перчатку – так, что тоже мог использовать палаш как боевой шест (как рассказывал мне ментор Заур, эту технику боя часто использовали в старину).

Они сшиблись, вышли в клинч, оттолкнули друг друга и снова скрестили свое оружие, нанося удары по доспехам обеими концами импровизированных шестов. Звук от этих ударов был такой, словно кто-то кувалдой лупил по кузову 8-колесной грузовой фуры.

Мы с Юдикой отступили назад, к уличной стене, и укрылись в арочном проеме – раньше, до того, как улицу объявили святым местом и закрыли для движения, здесь, кажется, был храм или часовня. Мы были готовы защищаться – но увидели, что здоровенный, уродливый, похожий на овчарку пес вцепился в глотку одному из бандитов (из числа обычных людей), который нашел бы в себе достаточно смелости, чтобы попытаться приблизиться, – а Смертник сражается с другим ветераном, не позволяя ему подойти к нам.

– Нам надо бежать, – заявил Юдика.

– Куда именно? – поинтересовалась я. – Здесь нет другой дороги.

– Слушай, а почему этот тип нас защищает? – спросил Юдика.

У меня не было ответа. Собственно, я не была уверена, что Смертник и его пес защищают нас. Два Слепошарых Вояки дрались. Неудивительно – они дерутся со всем, что движется. Они дерутся друг с другом. Для этого их создали, такова их жуткая, отвратительная судьба. Вполне возможно, что мы случайно извлекли выгоду из обычного инстинкта, который вдруг взыграл у Смертника.

Воин с топором обрушил свое оружие, расколов боковую часть собранного из металлических пластин шлема на голове Смертника. Смертнику, похоже, начала надоедать эта драка. Он отступил и, развернув свой темный клинок, нанес удар рукоятью. Второй Вояка парировал и тоже перехватил свое оружие горизонтальным хватом, выставив рукоять перед грудью. Но, вместо того, чтобы снова выйти в клинч, скрестив импровизированные шесты, Смертник просто рубанул сверху вниз, словно собираясь развалить Вояку по вертикали. Удар перерубил рукоять топора, пройдя точно посередине, и погрузился в грудь Слепошарого.

«Старый» пошатнулся и сделал шаг назад, из трещины в расколотом нагруднике текли кровь и гидравлическая жидкость. Две половины топора выпали из его рук. Смертник нанес колющий удар, вонзив палаш в тело ветерана почти до половины. Оружие погрузилось в плоть, как в масло. Смертник выдернул клинок – он вышел с чавкающим звуком и потоком крови – и вонзил его снова, на этот раз в череп противника. Когда он выдернул меч во второй раз, Вояка зашатался, сотрясаясь всем телом. Смертник нанес третий удар – прямо в грудь. Острие клинка пробило доспех и вышло из-под лопатки.

Я поняла, зачем были нужны эти три удара. Огромный воин с топором был оснащен сверхпрочной аугметикой с усиленным каркасом, рассчитанным на то, чтобы выдерживать боевые повреждения. Смертник должен был уничтожить три источника питания, снабжавшие эту конструкцию энергией: первый – в основании позвоночника, второй – в черепе, а третий, центральный – внутри грудной клетки. Теперь все три сердца были разбиты.

«Старый» рухнул на землю.

Пес прикончил еще одного бандита – сейчас он тряс тело за горло так, что ноги негодяя болтались в воздухе. Мы услышали, как с треском переломился его позвоночник. Пес отбросил измочаленный труп. Смертник сделал шаг вперед и ловко, стремительно описал мечом в воздухе «восьмерку». Его оптика зажужжала.

Слепошарые Вояки Лич Лейн – простые бандиты и закованные в броню ветераны – отступили, не желая связываться.

Прицельная оптика Смертника снова зажужжала. Похоже, некоторое понимание было достигнуто.

Слепошарые растаяли в тенях и завесе дождя, бросив своих мертвецов исходить паром и дергаться, испуская дух, на опустевшей улице.

Смертник повернулся и посмотрел на нас. Янтарный прицельный курсор щелкнул, переключаясь, и задвигался туда-сюда в щели визора. Послышалось жужжание.

Пес – его морда была покрыта черной свернувшейся кровью – подошел к хозяину и уселся рядом с ним. Он зарычал, и через секунду выдал что-то похожее на слово. «Бета». Я снова готова поклясться, что все так и было – хотя и не верю в говорящих собак.

– Смертник, – ответила я. Пес улегся, положил морду на лапы и уставился на нас своими блестящими, как крупные бусины, черными глазами.

Прицельная оптика Смертника снова зажужжала. Он издал странный, булькающий звук, а потом открыл рот – словно ножевая рана распахнулась на его лице, сплошь покрытом шрамами.

– Я рад нашему сегодняшнему знакомству, – произнес он; в его голосе, казалось звучали все столетия, которые он прожил и все страдания, выпавшие на его долю.

Я ответила легким поклоном.

– Почему ты помог нам? – спросила я.

– Потому что я могу видеть тебя, – ответил он.

Потом он развернулся и, сопровождаемый своим уродливым псом, пошел прочь и скрылся за пеленой дождя.

ГЛАВА 16

В «Блэкуордс»

На следующий день, незадолго до полудня я стояла на улице Гельдер, у двери торгового дома «Блэкуордс» и звонила в медный колокольчик. Я снова превратилась в Лаурель Ресиди.

По правде говоря, было множество других вещей, которыми я занялась бы с куда большей охотой, чем торчать еще несколько часов в этом старомодном пыльном здании, и в моей голове крутилось множество тяжких мыслей, не дававших покоя. Но кандидатов из Зоны Дня всегда учили безупречно перевоплощаться в любых персонажей, и было жизненно-важно, чтобы Лаурель Ресиди продолжала оставаться в живых. Конечно, о выполнении задания уже не могло быть речи, и со стороны казалось просто смешным, что я трачу время, обсуждая возможную покупку артефактов по поручению человека, который никогда меня не видел, и, если можно так выразиться, никогда не существовал в моем мире. Но команду «Хаджра» следовало исполнять в соответствии с установленным порядком. Лаурель Ресиди была моей жизнью и убежищем. Я должна была сохранить ее, чтобы она могла защитить меня.

Это означало, что я должна делать то, что делала бы она. Мэм Мордаунт всегда учила нас, что один из вернейших способов обнаружить подделку в исполняемой роли или заглянуть за маску, которую носит человек, – это увидеть, что кто-то ведет себя не в соответствии со своим характером или рассыпается в извинениях за то, что не сделал того, что от него ожидали. От Лаурель Ресиди ожидали, что она придет на сегодняшнюю встречу. Она могла бы сообщить, что приходила. Она могла бы прислать свои извинения – неожиданный перенос и совпадение двух встреч, приступ лихорадки, другая внезапная болезнь, личные обстоятельства, (я, Бета Биквин, уже успела много чего нафантазировать о ее личной жизни) – но, как бы то ни было, Лаурель Ресиди не сдержала бы обещание. Она повела бы себя не в соответствии с тем, чего от нее ожидали.

И тогда, если бы за ней кто-то следил, это еще раз подтвердило бы, что она – не та, за кого себя выдает.

Я не была уверена, что кто-то следит за нами. Я не представляла, насколько много могут знать наши враги. Еретическое общество, как бы там Юд называл или не называл его, могло быть в высшей степени хорошо осведомлено благодаря шпионам вроде Сестры Тарпы. Вполне возможно, у них были изображения всех кандидатов из Зоны дня и всех наших менторов, и, возможно, их уже распространили по всему городу, объявив нас в розыск. Хотя мы с Юдикой и были почти на сто процентов уверены, что никто пока не напал на наш след, мы были очень осторожны.

Я спала не слишком хорошо – и не настолько долго, как хотела бы. Иногда бывает, что за сильным стрессом и психологической травмой следует странно-глубокий и возрождающий к жизни сон – но сейчас этого не произошло. Я была на взводе. Мысль о падении Зоны Дня была почти непереносимой, меня переполняла тревога о других кандидатах и наших наставниках. Я думала о том, какой была их судьба? Кто из них смог сбежать и теперь скрывался под маской, которую надевал во время задания, пользуясь дарованной ею относительной безопасностью?

А еще я думала о той женщине, обладавшей способностью телекинеза. Я вспоминала, как она падала, летя навстречу смерти, об изумлении, которое застыло на ее лице, о ее даре, который я похитила, пользуясь моими способностями парии. Она была моим врагом, именно она положила начало разрушению Зоны Дня.

Это было не самое приятное и подходящее к случаю воспоминание. Я никогда не могла даже представить, что способна на такую жестокость.

Вслед за этой мыслью пришло понимание, что я никогда и не пыталась понять, на что я вообще способна.

После наших злоключений на дороге скорби мы с Юдикой добрались до Кронаура довольно поздно. Мы позвонили у входа, сонный портье впустил нас и показал , где находится мой номер. Снаружи еще не рассвело, но сервиторы-уборщики уже начали работу, подметая и поливая из шлангов мостовые посольского района. Дождь перестал. Остаток ночи был влажным и холодным, словно труп, выловленный из реки.

Отведенные мне комнаты были великолепны и отличались элегантностью. У портье не было никаких причин считать, что я не пользовалась этими апартаментами в последние несколько дней – ведь реестр постояльцев говорил об обратном. Юдика занял боковую комнату, где обычно размещают слуг – а я обосновалась в главных покоях. Я использовала кредитную линию, открытую в одном из городских банкирских домов на имя Лаурели Ресиди, связалась с местными коммерсантами, чтобы заказать одежду, некоторые медикаменты и другие необходимые вещи, которые доставили в наши комнаты. Мы вымылись и обработали наши раны. Мы приготовили смену одежды на следующий день: длинное платье, жакет, плащ и шляпка для меня; темный костюм-тройка, который подошел бы весьма респектабельному камердинеру – для Юдики.

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спросил он, щеткой счищая грязь со своей куртки.

– Нет, – ответила я. – Вчера я появилась там в одиночку, значит и сегодня тоже пойду одна. – У нас достаточно других дел, которыми ты мог бы заняться.

Он кивнул.

– Нам нужно оружие, – заметил он.

Я взглянула на него.

– Я не подумала об этом.

– Ну так подумай, – ответил он. – Нас нашли один раз – найдут и еще. И я не слишком уверен в способности Лаурели Ресиди предвидеть опасность.

Я сделала вид, что пропустила эту реплику мимо ушей. Он изводил меня, постоянно намекая, что я не смогу изображать моего персонажа в течение достаточно долгого времени, не допустив ошибки. Его явно злило, что в сложившихся обстоятельствах мне досталась роль начальника.

Кроме того, я видела, что он ранен и очень устал. Он стал более жестким, даже более жестоким, чем юноша, любовь к которому еще не изгладилась в моем сердце, но мы оба были жутко измотаны. И он был не в лучшей форме. Я слышала его негромкое, но постоянное покашливание, вызванное, как я подумала, тем, что он надышался пылью во время побоища на чердаке. Я слышала его и позже – кашель доносился из его комнаты, когда мы оба улеглись и пытались заснуть.

– Тогда займись оружием, – сказала я, – Ты знаешь, к кому обратиться?

– У меня есть кое-какие связи, – ответил он. – Таддеус рассказал мне про кучу мест в Королеве, где можно разжиться пушкой, и никто не будет задавать вопросов.

Он говорил о менторе Зауре так, словно они были равны, словно наш преподаватель боевых искусств доверил ему сокровенное знание, которого были недостойны такие, как я.

– Вот и займись оружием, – заметила я. – И подбери что-нибудь для меня. Что-нибудь короткоствольное, лучше лазерное. И небольшой клинок.

– Кинжал?

– Меч. У меня уже есть кинжал, чтобы носить в рукаве.

– А еще у тебя есть гнутая серебряная булавка, – глумливым тоном продолжил он.

– И что-то из этого я пущу в ход, если ты не прекратишь доставать меня, – пообещала я. – Короткоствол и короткий меч. Возможно, кутро. Или маржиналь. Что найдешь.

Он кивнул.

– Теперь – насчет других важных вопросов, – продолжала я. – Нам необходимо оценить ситуацию. Это во-первых. Во-вторых, мы должны передать сообщение в Ордос и попросить их прислать помощь.

– Возможно, – отозвался он. – У меня есть коды для подключения. У нас уйдет день-два на то, чтобы воспользоваться ими, не привлекая внимания. Все сообщения за пределы планеты – например, через службу Адептус Астра Телепатика, обычно проверяют.

– Наши враги могут быть замешаны и в этом?

– Ну, давай думать, что так оно и есть – чтобы потом это не стало неприятным сюрпризом.

Некоторое время я обдумывала его слова.

– Тогда для начала нам надо найти остальных, – произнесла я. – Я знаю, какие задания выполняли некоторые из них. Если они остались в живых и продолжают эти задания – мы найдем их….

– ..и сведем на нет их маскировку, – фыркнул он. – Ты что, правда собираешься это сделать? Попытаться выйти на контакт и поставить их под удар?

– Я не собиралась…

– Тогда им конец. Им и нам.

– Мы должны знать, Юдика…

– Со временем узнаем, – ответил он. – Мы должны исполнять условия Хаджры и ожидать указаний, которые поступят от менторов.

– А если они мертвы? – поинтересовалась я.

– Мы должны ждать, – решительно заявил он. – Я здесь главный, Бета. Я – дознаватель на службе Ордоса, и я знаю, что для нас лучше.

Я пожала плечами.

– Как бы то ни было, первым из наших действий должен быть ремонт твоего манжета.

Он бросил быстрый взгляд на обсуждаемый предмет.

– Да. – произнес он. – Hо это будет сложно. Это работа, требующая особых навыков.

– Но это необходимо. Нам нужно иметь возможность использовать закрытые улицы, а без манжета ты не сможешь. Вряд ли мы можем рассчитывать, что Смертник поможет нам еще раз.

– А с чего бы это он надумал нам помочь? – поинтересовался он, пристально глядя на меня.

– Хотела бы я знать. Он очень странный тип, и, похоже, испытывает ко мне что-то вроде симпатии.

– У него мозги поджарились, – произнес Юдика. – Даже не сомневаюсь: он тебя пришибет, когда увидит в следующий раз.

– Не исключено, – согласилась я.

Итак, я стояла на улице Гельдер и звонила в медный колокольчик. Выставка в большой витрине изменилась. Вызвавшие у меня тревожное ощущение манекены – братик и сестричка – забрали свои кресла и ушли. Вместо них на атласной подушке покоился большой, старинный с виду фолиант ин-кватро, стеклянное пресс-папье удерживало его тонкие страницы раскрытыми.

Я подошла к витрине и заглянула внутрь, на мгновение задержав взгляд на моем бледном отражении в стекле – я надеялась, что кропотливо наложенная косметика эффективно скроет мои синяки.

Этой книге, насколько я могла оценить, было примерно сто лет, и она повествовала об истории «Святого Орфея». Страница, на которой она была раскрыта, содержала часть главы, посвященной «Эвдемонической Войне» – таково было старое название события, которое теперь называли «Орфеанской Войной», «Старой Войной» или просто «войной», потому что все в Королеве Мэб понимали, о чем идет речь. Текст украшали броские иллюстрации. Боевые машины и аугметизированные берсерки выслеживали друг друга и вступали в схватки между столбцами элегантного шрифта. Заглавные буквы были выполнены в виде мифических животных – таких, как единороги или мантикоры. Берсерки, насколько я понимала, были теми, кого впоследствии стали называть Слепошарыми Вояками.

В верхнем правом углу витрины я увидела небольшую белую карточку. На ней значилось:

«История Орфея и Эвдемонического Конфликта,

Издатель – неизвестен, Санкур, 712.M39

Цена по запросу».

На секунду я задумалась. 712? Такого не могло быть. Почти восемнадцать сотен лет назад? Нет, это явно какая-то ошибка. Война была событием довольно давней истории, я знала это. Но она была всего лишь несколько веков назад – не восемнадцать сотен лет.

– Моя дорогая мамзель Ресиди.

Я развернулась, отвлекшись от созерцания реликвии, и увидела владельца магазина Лупана, ожидавшего меня в открытой двери. Весь его облик, до мельчайших деталей, был таким же как вчера. Он был чопорен, безупречно выстиран, накрахмален и отглажен. Его манеры были столь же исполнены достоинства, как у пышно разукрашенных сервиторов, которые поставили перед нами чашки шоколада и тарелки с иокумом.

Он напоминал куклу, отлично управляемую марионетку. Эта странная мысль внезапно пришла мне в голову – и я уже не могла отогнать ее.

Я понимала, что все это – последствия стресса. Мэм Мордаунт учила нас, что психологическая травма ослабляет разум, делая его излишне восприимчивым к странным фантазиям и игре воображения, которые делают его еще более неустойчивым. Это было словно спиральный путь, неуклонно ведущий вниз – значит, подобного следовало избегать. Существовали методы, позволявшие сделать это. Надо было очистить разум и укрепить мой дух. Сон был бы отличным подспорьем, но сейчас, в торговом доме «Блэкуордс», об это нечего было и думать. Мне нужно было время – хотя бы краткие минуты – для спокойного размышления и медитации. Лупан был всецело поглощен беседой со мной, то рвение и внимательность, с которыми он повествовал о тех или иных вещицах и редкостях, привели мой затуманенный разум к мысли, что он похож на театральную куклу – вроде тех, которых я видела в витрине вчера – и его рот движется в согласии с репликами, которые подает голос кого-то, скрытого за кулисами.

– Книга у вас в витрине, – произнесла я.

– Ах да, – вспомнил он. – «История».

– Она выглядит… интригующе.

– Отличный экземпляр, мамзель, – согласился он. – …хотя я не знал, что у вашего нанимателя особый интерес к книгам.

– К древностям, – поправила я. – Я уже обращала ваше внимание, что он интересуется по-настоящему старинными вещами. А этой книге, я полагаю, около восемнадцати веков.

– Так и есть.

– Большая редкость для вещи, созданной из бумаги.

– Но, как бы то ни было, вы можете взглянуть на нее – заверил он.

Я ответила, что так и сделаю. Я знала, что ему потребуется некоторое время, чтобы взять ее из витрины – и это позволит мне посидеть в тишине и одиночестве, что несомненно помогло бы начать мыслить более ясно.

Он отсутствовал пятнадцать минут или чуть больше. Я вынула шляпные булавки и сняла шляпку, стянула перчатки и сбросила плащ, расстегнула пару кнопок на моем длинном платье. В торговом доме было душно, но странно-холодно – должно быть, причиной была работа различных систем, создающих среду для хранения артефактов. Я выпрямилась, сидя в кресле Орфеанских времен с высокой спинкой и круглыми ножками, заканчивавшимися когтистыми лапами, закрыла глаза и, дыша ровно и медленно, сосредоточилась, повторяя про себя литанию спокойствия. В самом начале нашего обучения кандидатам давали понять, что очень желательно использовать это средство. Это был рабочий инструмент, механизм, позволявший сфокусироваться на определенной мысли и помогавший медитации. Каждый из нас воскрешал в памяти что-то, что успокаивало его – вспоминал места, где прошло его детство, строки из любимого гимна или духовных стихов Экклезиархии. Иногда главным действующим лицом литании был определенный человек. Я знала, что у Фарии этим человеком была ее сестра-близнец, которая умерла, будучи совсем юной, – поющая детскую песенку: «Высокие Лорды спускаются в Город».

Я использовала строфы «Еретикамерона», или «Дней Ереси», длинной поэмы, написанной около 32-го тысячелетия и повествующей о Войне Примархов. Сказать по правде, я так и не дочитала ее до конца – она была написана до головной боли витиевато, но я вспоминала великолепный стиль первой книги поэмы, воскрешающей героические образы прошлого, торжественную интонацию стиха, повествовавшего о «Мудром Императоре» и его Девяти Сынах, Которые Выстояли и Девяти Сынах, Которые Отвратились от Него. Сестра Бисмилла часто читала ее мне в дормитории Схолы Орбус. Думаю, в приюте и была только первая книга поэмы – маленький желтый томик. Как бы то ни было, для меня литанией спокойствия были не только стихотворные строки, но и голос Сестры Бисмиллы, произносящий их. Сейчас я понимаю, что именно она оказала на мою жизнь влияние, которое обычно оказывает мать – так что, ее мягкий голос был важной частью литании.

Это сработало, я успокоилась. Еще немного я посидела в тишине, а потом – сделала глоток отличного шоколада, который подали сервиторы Мастера Лупана. Я играла серебряной булавкой, которой раньше была приколота к прическе моя шляпка, проводя кончиком пальца вдоль небольшой петли на ее навершии.

С легким жужжанием, похожим на звук работающих каретных часов, появился сервитор и отвесил мне поклон. Сервиторы в «Блэкуордс» не разговаривали. Он поманил меня. Я подхватила мою шляпку, перчатки и плащ и последовала за ним. Длинный темный коридор, стены которого были увешаны забальзамированными, набитыми опилками головами буйволов, бизонов, антилоп, газелей и других подобных им животных, вывел меня в великолепную круглую залу со стенами, затянутыми зеленым бархатом, где ожидал Лупан.

В центре зала возвышался круглый стол, укрытый чистым белоснежным покровом. На этом покрове покоилась раскрытая книга на деревянной подставке. Два сервитора, оснащенные верхними конечностями из стекла, ждали команды, чтобы перевернуть страницу и показать ее мне. Рядом, на маленьком столике, ждали своей очереди другие книги, упакованные в особые архивные коробки.

– Я взял на себя смелость отобрать несколько других томов, мамзель, – произнес Лупан. – Они, как я полагаю, могут заинтересовать Вас, если Вы решите, что Вам подходит эта, первая. Они датированы тем же временем, или еще старше.

Я склонилась, чтобы посмотреть на «Историю».

– Вот здесь, – произнес Лупан, а сервиторы начали медленно переворачивать страницы, – вы можете видеть отчеты о сражениях.

– Меня заинтересовала дата публикации, сэр, – заметила я. – Здесь значится: «712.M39», сомнений быть не может. Но как эта книга могла быть опубликована до того, как началась война, о которой она повествует?

– Помилуйте, мамзель, это не так.

– Но я была… – начала я и умолкла. Я едва не оговорилась, а это было бы непоправимой ошибкой, которая позволила бы понять, что я не прибыла с другой планеты, а родилась здесь. – Мне говорили, что Орфеанская война была всего несколько сот лет назад. Триста лет, или около того, полагаю.

И тут Лупан сказал самую любопытную вещь из тех, что я слышала в этот день. Он сказал:

– История повторяется, леди. Эвдемонические войны в этой части Субсектора Ангелус велись с перерывами в течение последних пяти тысяч лет. Может быть, и дольше. Постепенно их перестали отличать одну от другой. Они всплывают то тут, то там в официальных материалах, пока через некоторое время любую из них не начали называть просто «Война».

– Конечно, но…

Он снисходительно улыбнулся.

– «Блэкуордс» существует здесь очень, очень давно, мамзель. Семья знает и помнит все это. Санкур пережил множество войн. И мы всегда восстанавливались после войны. И все эти войны были одной и той же «Войной».

– Но – Святой? Святой Орфей, который вел нас к победе…

– Все святые похожи друг на друга, так что не отличить, – произнес он. – Эвдемония, миледи. Война добрых демонов. Мы так воюем все время. Мы создаем ангелов, чтобы победить тьму. И однажды они не просто изгонят тьму – они ее завоюют. Ангелы, мамзель. В конце-концов, мы ведь находимся в Субсекторе Ангелус.

– Не понимаю… – начала я.

– В этом нет необходимости. Никто и не должен понимать, кроме самых возвышенных и испытавших озарение. Новый Орфей появляется каждые несколько поколений, он благословен видениями и открытым ему знанием, вознесен над другими смертными. Он заставляет армии Санкура и близлежащих миров сражаться в новой войне – хотя, вообще-то, это только продолжение одной и той же войны. И никто не оспаривает его власть. Одно лишь слово из уст Орфея заставляет утихнуть любое возражение – хоть планетарного губернатора, хоть самого правителя субсектора. В этом и заключается могущество Орфея – покорять души, очаровывать, изменять решения людей одной лишь силой слова. А если кто-то по какой-то причине все же идет против его воли – для него это становится законным основанием, чтобы развязать войну. Это священная война, попытка исправить и очистить человеческую душу. Вечная война. Война, которая постоянно должна вестись в святая святых, в самом сердце человечества.

Он взглянул на меня. Должно быть, я выглядела крайне встревоженной. Внезапно его поведение резко изменилось. Он, похоже, был смущен.

– Мамзель, приношу извинения, – произнес он. – Я слегка отвлекся. Я сказал не то, что дОлжно. Я… Я не желал вас обидеть.

Чем он думал обидеть меня? Я демонстрировала только озадаченность. Что он видел на моем лице? И что ожидал увидеть?

– Я лишь хотел, чтобы вы не сомневались. – произнес он.

– Чтобы я не сомневалась?

– Что у вас есть союзники. Даже сейчас.

– Союзники, мастер Лупан?

Он колебался.

– Ну, скажем так, я просто хотел, чтобы вы знали – я в курсе. Я хотел показать, что все понимаю. Я специально поместил эту книгу в витрине после… скажем так… событий прошлой ночи. Я полагал, возможно, несколько преждевременно, что это даст вам ключ к пониманию… если это будет необходимо.

– Ключ к пониманию, мастер Лупан?

– Н-ну, скажем так, ключ к тому, чтобы перейти к обсуждению главной темы. «Блэкуордс» никогда не вмешивался в программу. Мы всегда поддерживали Короля. Но, если ситуация изменилась, если обстоятельства стали иными, и, если необходимо более активное содействие… может быть, надежное убежище, или сопровождение при перемещении в более безопасный мир…

– Мастер Лупан, я решительно не понимаю, о чем вы говорите, – произнесла я.

Он смотрел на меня. Это был исполненный боли и тревоги взгляд – словно у поклонника, который наконец нашел в себе достаточно решимости, чтобы признаться в своих чувствах к возлюбленной леди, но получил обескураживающий отказ. Он был смущен, и его гордость была уязвлена.

– Конечно, – произнес он с поклоном. – Конечно же нет. Конечно же, Вы не можете знать. Мне не следовало даже упоминать об этом. Я подумал – скажем так… Впрочем, неважно. Прошу извинить мое неподобающее поведение. Я хочу заверить, что семья Блэкуордс всегда славилась благоразумием и предусмотрительностью, и, боюсь, я нарушил нормы поведения, принятые в нашем торговом доме. Я был слишком откровенен….

Он осекся. Где-то в глубине торгового дома звякнул колокольчик. Колокольчик, который берут в руку и звонят, вызывая кого-то.

– Прошу прощения, – произнес он. – Я должен ненадолго отлучиться. Я скоро вернусь. Прошу вас, продолжайте знакомство с книгой; предоставляю Вам в этом полную свободу. Сервиторы принесут вам еще шоколада, или соланового чаю. Обещаю – я вернусь через мгновение.

Он убежал. Сервиторы выпрямились и глядели на меня.

– Чаю. – скомандовала я, и они удалились.

Я осталась одна. Поведение Лупана было крайне странным, он говорил о вещах, о которых я понятия не имела – но я распознала форму, в которой он начал разговор. Это была проверка. Неуклюжая, топорно проведенная – но несомненно проверка. Когда он говорил, возможно, в его речи были кодовые слова, которые, как он полагал, я должна была знать, догадавшись по ним, о чем идет речь. Он приглашал меня ответить, показав, что я тоже понимаю, о чем он говорит, продемонстрировать мое знание этих тайных предметов. Но я не дала ему ответа, на который он рассчитывал. Возможно, его господа, эти таинственные и невидимые члены семьи, управлявшей «Блэкуордс», тайно наблюдали за нами, и колокольчик вызвал его, чтобы понести наказание за оплошность.

За кого же он принял меня? Одна его фраза особенно обеспокоила меня. «После событий прошлой ночи».

Надо было убираться отсюда. Как только он вернется, я принесу извинения и сбегу, сославшись на ранее назначенную встречу, на которую Лаурель Ресиди, к сожалению, не может не явиться.

Ожидая его возвращения, я обошла стол и стала рассматривать книги на приставном столике, другие тома, которые, как он полагал, могли меня заинтересовать.

Меня. Именно так он и сказал. Он постарался отобрать те книги, которые могли бы заинтересовать меня – не моего нанимателя.

Я перевернула каждый из архивных ящичков, в которые были заключены книги. «Жизнь Орфея». «История губернаторства Санкур и Правления Человека в Субсекторе Ангелус». Драма под названием «Король в желтом». Трактат об использовании масок и иные мысли о правдоподобности персонажа»…

Книг было много, названия большинства из них были мне неясны. Одна из них была совсем маленькой, в синем переплете, на котором не было никаких обозначений. Я открыла ящичек и вынула ее. Это был блокнот, его пожелтевшие страницы были исписаны от руки. Я решила, что он вполне уместно выглядел бы среди блокнотов Секретаря. Записи были сделаны коричневатыми чернилами, четким безупречно-ровным почерком. Я не могла прочесть ничего, потому что записи были сделаны с использованием чего-то вроде шифра, или, вернее, на языке, которого я не знала. Но на внутреннем форзаце был номер – 119 – и слова, написанные на анграбике:

«Повседневные записи Лилеан Чейз; о ее знании (иначе – о ее Когнитэ)».

Я моргнула. Слово обрело смысл.

– Он возвращается, – произнес мужской голос из тени. – Тебе нужно уходить, или он схватит тебя.

Пораженная, я обернулась. Мужчина выступил из затененного дверного проема. Он был бледным, с небольшой темной бородкой. У него были длинные волосы, черные и довольно растрепанные, они падали на воротник. Его одежда тоже была темной. Он глядел на меня серыми глазами – его взгляд не был дружелюбным или враждебным, он просто был.

– Кто вы? – спросила я.

– Он пытался захватить тебя, не применяя силу, – произнес незнакомец, мотнув головой в ту сторону, куда удалился Лупан. – Но он тебя недооценил. Тем не менее, они намерены заполучить тебя. Ты для них – товар, тебя можно выгодно продать. В общем, на твоем месте я бы сбежал прежде чем он вернется – и будет вести себя менее деликатно.

– Кто вы? – повторила я.

– В настоящий момент, – ответил он. – Я – твой единственный друг.

Вторая часть истории, названная ЦЕННЫЙ ТОВАР

ГЛАВА 17

О Реннере Лайтберне.

Я ответила ему враждебным взглядом. Его вид мне не нравился. Он выглядел как человек из низов общества, что само по себе не было недостатком – я тоже не могла похвастаться высоким происхождением, – но в его спокойствии я видела ту грубую, неотесанную простоту, которую можно встретить лишь у подонков, населяющих городские улицы.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– У меня нет имени. – ответил он.

– Что за ерунда! – заявила я. – У каждого есть имя.

– И у меня было, – произнес он. – А теперь нет. Потому что я Проклятый.

Обычно у Проклятых были приметные знаки, отметины на щеках или на шее, но на нем я их не видела. Впрочем, кажется, метка все-таки была – на руке, там, где бледную кожу скрывал черный рукав куртки: тонкие черные линии, переплетение росчерков, которые я поначалу приняла за волосы на руке, – но теперь видела, что они вполне могут быть татуировкой, говорящей о его положении.

Это было незавидное положение. Лишь немногие в Королеве Мэб находятся так же низко на социальной лестнице, как Проклятые. Может быть, Слепошарые Вояки – их считали отбросами общества; но Слепошарые Вояки по крайней мере сохраняли некоторое достоинство – грубую гордость ролью смертельного оружия, для которой их создавали.

– Значит, ты Проклятый, – произнесла я. – Зачем же ты пришел сюда? Как смеешь пребывать в этом прекрасном торговом доме, где тебе нечего делать? И как смеешь говорить со мной, мамзелью из приличного общества, которая…

– Я здесь, потому что меня сюда послали, – ответил он, явно не собираясь слушать мою тираду до конца. Его серые глаза оглядели меня с ног до головы. Он был высокого роста, его неухоженная черная борода скрывала подбородок и сливалась с усами. Его спутанные черные волосы рассыпались на пробор посередине головы. Кожа выглядела так, словно он очень долго не видел солнца – но он не был особенно грязным. Я слышала об этом, и теперь видела своими глазами – Проклятый, связанный обетами, отрекающийся от себя способом, поистине вызывающим жалость, отказывающийся от мытья и другой гигиены, чтобы ускорить разрешение от своего бремени. Для них такое пренебрежение к себе – форма исповеди и покаяния.

– Я не буду терять время, – сказала я. – У меня дела, и я…

– А я не собираюсь терять время на пререкания, – сообщил он. – Меня послали, чтобы забрать вас отсюда и отвести в особое место. Для вашей же безопасности. Это задание – часть моего обета, так что я не могу его не выполнить. Мне сказали, что я найду вас здесь, и я нашел. Думаю, я пришел как раз вовремя: я слышал, что здесь было, и могу сказать, что от этого типа у вас будут проблемы. Вы ему нужны, потому что он знает, кто вы. В общем семейству Блэкуордов вы нужны позарез, и они вас не выпустят. И потому – пошли отсюда.

– Кто тебя послал? – спросила я.

– Она сказала, чтоб я звал ее Эвсебией, и что вы должны знать, о ком речь.

Я вздрогнула. Неужели Мэм Мордаунт действительно прислала Проклятого, чтобы спасти меня?

Я обернулась, услышав шаги. Потом, быстро оглянувшись, обнаружила, что Проклятый исчез. Я предположила, что он скрылся в затененном дверном проеме – и проделал это с потрясающей скоростью.

Четыре сервитора появились в противоположном дверном проеме – том, через который ушел Лупан. Но теперь Лупана не было с ними. Они сопровождали человека, которого я прежде не видела.

Он выглядел как хорошо обеспеченный человек – не толстяк, но, судя по его гладкой коже, он ни в чем не нуждался и имел возможность хорошо ужинать каждый вечер. Он был облачен в синий костюм с высоким шитым золотом воротником, а свою голову – гладко выбритую и смазанную маслом – держал так высоко, что, хотя ростом он и был не выше меня, казалось, что он смотрит на меня сверху вниз.

– Мамзель Ресиди, – произнес он. – Я очень рад нашему знакомству. Я – Балфус Блэкуордс.

Он протянул руку. Я взяла ее, осторожно пожала и сделала реверанс. Я заметила маленькое приспособление, замаскированное под тонкий золотой перстень у него на мизинце. Еще я обнаружила небольшую выпуклость на кольце, которое он носил на указательном пальце. Энергетическая батарея, или резервуар для яда. Это кольцо на указательном пальце, украшенное изображением черепа – эдаким напоминанием “memento mori” – явно было портативным оружием.

– Я только что беседовала с вашим сотрудником, Лупаном, – произнесла я.

– На сегодня я избавил Лупана от этой обязанности, – сообщил Балфус Блэкуордс – Он хороший работник, но занимает не самую высокую должность. Я опасаюсь, что Вы сочтете себя оскорбленной, если старшие представители дома не обсудят с вами Ваше дело.

– Я ничуть не оскорблена, сэр, – ответила я. – Он был в высшей степени внимателен и сообщил мне всю необходимую информацию.

– Вы слишком добры, – произнес он. – …но я полагаю, «Блэкуордс» недооценил важность того лица, чьим представителем вы являетесь. Я рискнул предположить, что только представитель семьи Блэкуордов, встретившись с вами лично, сможет обеспечить вам достойный прием.

– Это большая честь для меня, – ответила я.

– Позвольте проводить вас в нашу комнату для чтения, – предложил он. – Обстановка там гораздо комфортнее, и мы можем ознакомить вас с по-настоящему редкими книгами, которые доставят из хранилища.

Мы беседовали недостаточно долго, чтобы я смогла по-настоящему пристально изучить его интонации и, руководствуясь этим, понять его намерения – но даже сейчас я отчетливо различала напряжение в его голосе. Они явно что-то замышляли. Впрочем, это не свидетельствовало ни о чем определенном. По-настоящему насторожило меня то, как он стоял и как разместил сопровождавших его сервиторов.

Он тщательнейшим образом рассчитал все – но я смогла заметить. Блэкуордс стоял чуть ближе ко мне, чем того требовали приличия. После рукопожатия он должен был отступить на шаг, занимая дистанцию, принятую для вежливой беседы, но он не сделал этого шага. Сервиторы, насколько я видела, должны были находиться по бокам от него – многофункциональные сервиторы вроде этих способны совершать очень быстрые и точные движения, руководствуясь сложными эвристическими программами и движениями их владельца. Например, для сопровождения их можно запрограммировать всегда держаться в метре справа или слева от локтя владельца, всегда двигаться в шаге позади и параллельно сервитору, находящемуся с другой стороны. Когда их четыре, их построение всегда остается неизменным благодаря идеальной синхронности действий. Эти механизмы выглядят очень дорогими – и производят еще большее впечатление, когда движутся, идеально повторяя жесты своего владельца. Я уже видела, как сервиторы делают это во время моего прошлого визита – Лупан управлял ими, и все их движения вокруг нас были безупречно-отточены и симметричны относительно друг друга.

Но эти четверо вели себя по-другому. Двое справа от Блэкуордса стояли чуть дальше, чем надо – похоже, они были готовы преградить путь к двери, через которую вошли. Расположение двоих слева вообще не имело ничего общего с двумя первыми – они стояли по бокам скорее от меня, чем от него. Впрочем, такая асимметричность могла объясняться круглой формой зеленой комнаты: позиция Блэкуордса относительно изгиба стены не позволяла им занять места, которые повторяли бы расположение правой пары.

Но для меня – ученицы ментора Заура, натренированной отслеживать – а иногда и самостоятельно осуществлять – передислокацию и наступательные маневры, было ясно, что они окружают меня, перекрывая путь к противоположной двери, и берут в кольцо.

Все это я успела заметить и понять в течение той секунды, которая понадобилась Блэкуордсу, чтобы вытянуть руку, показывая мне дорогу, мотнуть головой в том же направлении, и произнести:

– Мамзель?

Вслед за тем послышалось легкое жужжание – такой звук иногда издают напольные часы перед тем, как пробить время. Сервитор, который стоял прямо у меня за спиной, пришел в движение. Жест Блэкуордса должен был отвлечь мое внимание. Я чуть запоздала, поворачиваясь, но успела оглядеться и схватить вещь, которой воспользовалась как щитом.

Это была маленькая синяя книжица, блокнот Лилеан Чейз. Я вскинула ее на уровень горла, словно раскрытый веер. Сервитор выбросил руку, целясь в меня тонкой иглой, которой заканчивался инъектор, встроенный в его средний палец. Фарфоровый ободок на конце пальца, отодвинулся назад, и игла вытянулась наружу.

Книжка не защитила меня. Игла насквозь пробила обложку и страницы – и вышла с другой стороны. Я увидела крошечную капельку жидкости, сверкавшую на острие.

Но, если бы не книжка – игла вошла бы прямо мне в шею, и эта жидкость, чем бы там она ни была – уже оказалась бы в моей крови.

Яд? Парализующее вещество? Транквилизатор? Сыворотка правды? Неважно. Эту иглу только что попытались воткнуть в меня без моего согласия.

Я сделала резкое выкручивающее движение и рванула книжку в сторону, сломав фарфоровый наконечник – так что игла осталась торчать в ее страницах. Сервитор попытался схватить меня, но я ответила ударом локтя в лицо, расколов фарфоровую маску. Он пошатнулся и отступил на шаг.

Остальные бросились на меня .

Быстро наклонившись, я увернулась от одного, и попыталась вырубить другого ударом ноги – но длинное платье Лаурели Ресиди помешало мне. Эта одежда была сшита явно не в расчете на рукопашный бой. Я чуть не упала, запутавшись в юбках. Сервитор схватил меня за плечо.

– Держите ее! – крикнул Блэкуордс.

– Не советую вам делать это, – отозвался голос.

Это был Проклятый. Он снова возник в дверном проеме и вышел на свет. Его лицо было неподвижно. Он смотрел прямо на Балфуса Блэкуордса, который вздрогнул от неожиданности, обнаружив в помещении еще одного человека.

Проклятый навел на него пистолет.

Это была здоровенная, хромированная махина, револьвер с двумя стволами – одним стандартного калибра, и вторым – крупнокалиберным – расположенным под первым. Это было старинное оружие, которое использовала Гвардия, комбинированный Тысячник Ламмарка, оружие, которое носили офицеры, и которое с успехом использовалось во время окопной войны или уличных боев.

Проклятый взвел курок.

– Попробуйте-ка этого, – произнес он.

– Ты совершаешь ужасную ошибку, друг мой, – прошипел Блэкуордс.

– Не согласен, – сообщил Проклятый, не прекращая целиться.

– Это почему?

– У меня нет друзей. – ответил Проклятый.

И выстрелил. В закрытом помещении выстрел прозвучал оглушительно-громко, и пуля вдребезги разнесла голову державшего меня сервитора. Осколки разбитого черепа разлетелись в разные стороны, отскакивая от обитых зеленым бархатом стен.

Я высвободилась из хватки безжизненных конечностей и плечом оттолкнула с дороги другого сервитора. Тот, который пытался ткнуть меня иглой, бросился на Проклятого и тот уложил его еще двумя выстрелами, от которых у меня заложило уши. Пули пробили металлические пластины, покрывавшие торс сервитора.

Блэкуордс заорал, сыпля неприличными ругательствами, и поднял руку, собираясь отправить Проклятого на тот свет с помощью убийственного устройства, скрытого в его кольце. Я среагировала инстинктивно, – он стоял неподалеку, и я могла дотянуться до него. Я ударила его по руке книжкой, которую все еще держала – ударила, чтобы сбить прицел. Его выстрел, тоненькая струйка плазмы – пересек помещение и прожег дыру в стене. Зала наполнилась вонью тлеющего бархата.

Блэкуордс пошатнулся, сделал шаг назад и в смятении посмотрел на тыльную сторону своей ладони. Там он видел крохотный красный след, напоминающий укус пчелы, между костяшками пальцев – там игла, застрявшая в блокноте Лилеан Чейз, оцарапала его кожу.

Его губы шевелились, он хватал ртом воздух, но не мог произнести ни слова. Его глаза выкатились из орбит. Он издал странный, похожий на сдерживаемую рвоту звук, и тяжело рухнул на пол, завалившись на бок.

Два остававшихся в рабочем состоянии сервитора споткнулись и замерли, не понимая, какую из противоречивых команд выполнять – ловить меня, или, следуя базовым установкам, «зашитым» в их настройки, подойти и проверить состояние своего господина.

Пока они стояли в замешательстве, Проклятый подошел ко мне.

– А вот теперь нам точно пора искать дверь наружу, – произнес он.

Мы вместе двинулись по коридору к выходу. Теперь отовсюду доносился звон колокольчиков. Мы слышали приближающиеся быстрые шаги – кто-то бежал, направляясь к нам, в торговом доме царила суматоха. Из бокового коридора прямо перед нами появился сервитор, но Проклятый отшвырнул его с дороги ударом рукоятки своего тяжелого пистолета. Сервитор рухнул на пол, его лицо раскололось пополам. Я ненадолго остановилась, чтобы подобрать юбки – так я смогла бы бежать гораздо быстрее.

– Ты вошел с парадного входа, или с черного? – спросила я.

– С черного, – ответил он. – Они бы точно не впустили такого, как я, через парадную дверь.

– Тогда почему мы сейчас пошли вперед?

– Потому что позади нас полно народу. – сообщил он.

Появился еще один сервитор. Проклятый поднял пистолет, держа его обеими руками, и сделал два выстрела, которые разнесли голову и шею противника. В барабане пистолета было десять стандартных патронов. Магазин с одиннадцатым, крупнокалиберным зарядом, располагался на оси основного барабана – именно этот патрон можно было выстреливать через больший ствол пистолета. Пока Проклятый использовал стандартные патроны.

Мы перепрыгнули через упавшего сервитора, пробежали через торговый зал и понеслись по другому коридору к двери. Это была дверь на улицу Гельдер.

Она была наглухо заперта.

В помещениях позади нас собралась целая толпа сервиторов. Они готовились к нападению.

– Отойдите назад и закройте лицо, – потребовал Проклятый.

Он поднял револьвер, взвел курок, позволявший использовать заряд из центральной камеры барабана, и навел оружие на дверь.

Центральную камеру револьвера Ламмарка обычно заряжали патроном с картечью, или разрывной пулей. В нашем случае было второе. Нижний ствол револьвера выстрелил с еще более тяжким и оглушительным грохотом, чем верхний, меньшего калибра. Разрывная пуля в щепки разбила ручку и кусок двери вокруг нее, выведя из строя замок и защитную установку, стрелявшую смертельными электрическими разрядами.

Он пинком распахнул дверь и мы вылетели наружу.

Внезапно он перешел на шаг и сунул пистолет в кобуру под курткой.

– Иди. – произнес он. – Не беги. Иди.

Я пристроилась за ним, стараясь держаться примерно в шаге позади.

Случайные прохожие шарахнулись в сторону от разбитой двери, поднялась суматоха, прозвучал сигнал тревоги. Сервиторы высыпали на улицу, они вертели головами, стараясь обнаружить нас своими аудио-и оптическими рецепторами. Немедленно собралась толпа зевак, привлеченная неожиданным событием.

Мы скрылись в этой толпе, высоко держа головы, спокойные и безразличные, словно нам ни до чего нет дела. Внимание к нам могла привлечь разве что одна деталь – мы не остановились поглазеть на то, что творилось на улице, как это делали все прочие.

Сервиторы не преследовали нас. Приближающийся звон колокольчиков и свистки возвестили о прибытии городской охраны. Блэкуордс явно не хотели, чтобы широкая публика узнала об их неудаче. Их клиенты ценили свободу выбора, конфиденциальность и приватность. Вряд ли они остались бы частыми посетителями заведения, ставшего источником скандала и беспорядков.

Мы спустились по улице Гельдер, пересекли переулок Пандовер, а потом повернули в переулок Беска. Мы оказались перед широко открытыми воротами, окованными стальными полосами – ворота вели во двор прачечной, и мы, войдя внутрь, остановились за стеной, где никто не мог нас видеть.

Я обнаружила, что по-прежнему держу в руке маленькую синюю книжицу. Я выдернула иглу, застрявшую в страницах, и обнюхала ее острие.

– Настойка Морфеула, – произнесла я. – Они хотели, чтобы я уснула. Но это, в общем-то, и к лучшему: если бы там был яд, Блэкуордсу пришел бы конец.

– Когда он проснется – всем будет тяжко, – заметил Проклятый. – Думаю, он постарается найти вас.

Я выбросила иглу и спрятала книжку.

– Спасибо за помощь, – сказала я.

– Это еще не все, – ответил он. Сейчас он старательно перезаряжал свой Тысячник – выдвинул барабан, открыл его и помещал в него пули, доставая их из кармана куртки.

– Не надо мне об этом…

– Я должен отвести вас к Эвсебии. Она мне так сказала.

– Тогда просто скажи, где ее найти, и я пойду к ней, – ответила я. – Просто…

– Она не сказала, могу я дать вам эту информацию, или нет, так что, я вас отведу, – решил он.

– Я настаиваю…

– Это ни к чему. Ничего другого я все равно не предложу.

– Ты вообще можешь дать мне хоть раз договорить? – поинтересовалась я.

Он не ответил, и это еще больше разозлило меня.

Я развернулась и пошла прочь. Он закрыл барабан револьвера, спрятал оружие, и последовал за мной.

– Может быть, хватит преследовать меня? – раздраженно бросила я.

– Нет.

– Я не нуждаюсь в твоем…

– Отказаться все равно не получится, – сообщил он. Он без труда догнал меня. При его росте, каждым шагом он покрывал больше расстояния, чем я. – Я должен доставить вас к той женщине. Это мой обет, и я его исполню, нравится вам это или нет.

Я остановилась и взглянула на него.

– Сэр, я понимаю и уважаю серьезность обетов, которые приносят Проклятые. – произнесла я. – …но ваше присутствие создаст мне определенные проблемы. Не могли бы вы просто сообщить мне, где находится Эвсебия, а после того – оставить меня в покое?

Он помотал головой.

Похоже, он был неплохим человеком – но его упертость в выполнении задания выводила из себя. Превращение в Проклятых, если вы не знаете, было способом покаяния для представителей низших каст. Ему подвергались мужчины, а иногда и женщины, совершившие некий великий грех. Если они, по своему выбору, представали не перед обычным судом, а перед судилищем Экклезиархии, и были признаны виновными – во искупление совершенного они должны были вести презренную жизнь «принесших обет», или Проклятых. Это означало, что они должны были жить на улицах, прося милостыню, и делая все, что в их силах, чтобы помогать другим. Это, в свою очередь, означало служение и выполнение любых просьб без единого вопроса и сомнений. Каждое действие, которое они совершали, помогая кому-то, снимало с них часть бремени совершенного греха и считалось частью покаяния.

В исключительных случаях это приводило к тому, что эти люди оказывались вне закона, становились изгоями, париями – в том значении, какое вкладывали в это слово в старину. Этическая логика их действий заключалась в том, что чем больше они могли облегчать бремя или решать проблемы других – тем легче становилось бремя принесенного ими обета, даже если «решая проблемы других», они занимались откровенно-темными делами. Например, кто-то не находит себе места, желая отомстить другому человеку. Проклятый, или «принесший обет» без проблем может исполнить эту месть, избавив желающего от необходимости совершать преступление и брать грех на душу. Причины мести не интересуют Проклятого – для него имеет значение только моральная тяжесть, которую он снимает с другого. Именно от этого зависит его разрешение от бремени его собственного греха, за который он несет наказание.

В общем, Проклятый берет на себя грехи и преступления других, чтобы облегчить собственную вину. Часто они запечатлевают свой грех и преступления, совершенные по поручению других, татуируя записи о них на собственной коже. Они, если угодно, отпускают другим их грехи, оправдывают их злодеяния и преступления, совершая их и неся за них ответственность как за свои собственные.

В трущобах Королевы Мэб Проклятый может в конце-концов превратиться в наемника, который не берет платы за свои услуги – потому что их обет предусматривает «делать что угодно для кого угодно»; даже самое ужасное преступление становится для них искуплением.

– Я не могу вас оставить, – произнес он.– …пока не сделаю то, что обещал сделать. Ничего другого предложить не могу, нравиться вам это, или нет.

– Значит, я – часть твоей епитимьи? – уточнила я.

– Во всяком случае, должны быть ею.

Я вздохнула.

– Тогда веди меня к ней. Но делай что я скажу. Для начала, нам надо зайти в Кронаур.

– Мы не должны этого делать. – отозвался он.

– Нет, мы должны. – ответила я. – Есть еще один человек – леди, которая послала тебя, хочет видеть и его. Мы должны взять его с собой. И скажи спасибо, что я согласилась сотрудничать.

Он пожал плечами.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Я уже говорил. У меня нет имени. Я – …

– …Проклятый, знаю-знаю. Но я отказываюсь тебя так называть. Как тебя звали? – повторила я вопрос.

– Меня звали Реннер Лайтберн, – ответил он. – Когда-то. Очень давно.

– Я не знала, что Проклятым можно носить оружие, мистер Лайтберн, – эаметила я. – Особенно с такой огневой мощью.

Он снова пожал плечами.

– В этом я могу поступать как считаю нужным. От этого мое бремя не станет тяжелее. Проклятыми не становятся больше одного раза.

Нельзя сказать, чтобы это заявление показалось мне особенно обнадеживающим.

ГЛАВА 18

В которой время повернулось вспять.

Мы шли к Кронаур Геликан. Вторая половина дня приближалась к середине. Собирался дождь – но пока еще не начался. Над Королевой Мэб висели темные тучи, они громоздились уступами, словно горные склоны, закрывшие небо. А еще они походили на город – город, заполненный силуэтами башен, стен и защитных бастионов… или на тень самой Королевы Мэб – тень, которую город каким-то непостижимым образом отбрасывал не на землю, а в небо. Мне пришли на память истории о Пыльном Городе – всем известном мифе, распространенном в префектуре Геркула. Рассказывали, что Пыльный Город находится далеко на северо-востоке, неподалеку от Сандерленда, на пути к огромной пустоши, которую называют Багряная Пустыня. Говорили, что когда-то Королева Мэб была одним из двух построенных в одно время городов-близнецов, и Пыльный Город – это все, что осталось от второго города, пришедшего в упадок и разрушившегося.

И теперь я развлекала себя фантазией, что именно его тень я вижу в небе.

На подступах к Кронауру, в дальнем конце площади Дельгадо-Сквер мы замедлили шаг, стараясь не выделяться на фоне пешеходов, неторопливо фланировавших по посольскому кварталу. Я решила, что нам не следует идти прямиком к зданию, а пройти небольшое расстояние в одном направлении, потом повернуться и двигаться в другую сторону, словно мы гуляем.

– Жди здесь, – приказала я Лайтберну.

– Не думаю, что это здраво, – сообщил он.

– Трон Святый! – раздраженно прошипела я. – Не могу же я появиться в таком месте в твоей компании. Твоя персона совсем не подходит к роли, которую я играю.

Я отсыпала ему щедрую горсть мелочи из кошелька.

– Иди вон в то кафе, сядь к столу поблизости от окна и закажи чашку кофеина. Смотри в оба, чтобы не пропустить меня. Я скоро вернусь.

Проклятый посмотрел на меня с большим сомнением, словно в моем предложении ему чудился какой-то подвох. Вообще-то, в других обстоятельствах его сомнения были бы вполне обоснованы – но сейчас мне было необходимо, чтобы он вывел меня к Мэм Мордаунт.

Я вручила ему синюю книжицу, которую прихватила в «Блэкуордсе». С тех пор, как она попала мне в руки, она уже несколько раз спасла жизнь нам обоим. Так что, я совсем не хотела потерять эту вещицу.

– Это ценная штука, – сказала я. – Мне понадобится время, чтобы изучить ее – чувствую, она может быть очень полезна. Держи ее у себя, пока я схожу в мои комнаты. Это – гарантия того, что я точно вернусь.

Он посмотрел на книжку, недоверчиво скривил губы, но сунул ее во внутренний карман.

– Если вы не появитесь через час, – сообщил он. – Я пойду туда.

Я оставила его у кафе и пересекла площадь. Дождь по-прежнему собирался, но никак не мог начаться. У меня был ключ от задней двери, но сейчас, днем, Лаурель Ресиди должна была воспользоваться парадным входом.

На улице, у входа в Кронаур, похоже, играли дети. Они мелом начертили на мостовой «классики», чтобы прыгать по ним.

Или рисунок был сделан для того, чтобы так подумал кто-то проходивший мимо.

Я вгляделась в линии. Базовый код, которому учил нас ментор Мерлис – информация о том, что это убежище небезопасно или раскрыто противником.

Несомненно, Юдика оставил его, чтобы предупредить меня. Наши враги, упрямо продолжая преследование, напали на наш след в Кронауре.

Я вернулась в кафе и нашла Лайтберна.

– Быстро вы, – произнес он.

– Надо уходить, – ответила я.

Он выглядел озадаченным. Потом поднялся и двинулся на улицу, вслед за мной.

– И что ты собираешься делать? – поинтересовалась я.

Он колебался.

– Мы выполнили что вы сказали, – произнес он. – Теперь будем делать то, что нужно мне.

– Нет. – заявила я. – Моего друга здесь нет. Он перебрался в другое место. И мы должны его найти.

Лайтберн вздохнул.

– Где? – спросил он.

– Переплетная мастерская, на улице Ферико, неподалеку от Врат Мытарств.

Заповеди Хаджры были простыми и понятными. Человек возвращался к последней роли и персонажу, и – если это оказывалось ошибкой – к тем, что были до этого. Роль Лаурели Ресиди оказалась скомпрометированной, так что, я должна была поспешно отступить к заданию, которое выполняла до того, и, возобновив ту, другую роль, исполнять ее до тех пор, пока это было целесообразно. Юдика знал это. Я, на всякий случай, сообщила ему о своих последних заданиях.

Но меня тревожило то, что нас смогли обнаружить так быстро. Я была совершенно уверена, что, когда мы прибыли в Кронаур Геликан, за нами не было «хвоста». Это могло свидетельствовать о том, что кто-то, возможно, кто-то захваченный во время налета на Зону Дня, выдал местоположение тех, кто смог сбежать, выполняя команду Хаджра.

Но больше всего во всей этой истории меня тревожило то, что лишь немногие обладали информацией о наших заданиях достаточной, чтобы рассказать о них что-то стОящее. Точнее – о местах исполнения заданий кандидатами знали только наши менторы. А я не могла представить, чтобы хоть кто-то из них – даже ментор Мерлис – раскололся бы, не выдержав допроса. Меня пробирала дрожь от одной мысли, какими методами нужно было воспользоваться, чтобы вырвать подобное признание.

Прежде, чем взяться за роль Лаурели Ресиди, я исполняла другое задание в качестве помощника в переплетной мастерской на улице Ферико. Тогда я использовала имя Блиды Доран. Но, когда мы подошли к мастерской, я обнаружила на мостовой все те же начерченные мелом «классики».

Мы свернули на другую улицу.

Еще шаг назад – и Блиду Доран сменила Серо Ханнивер, компаньонка богатой мамзели, которая целый месяц исполняла свои обязанности в доме семьи Тевери. Мы двинулись туда окольным путем, по району Соларсайд, к резиденциям аристократов на аллее Чьерос. Наконец-то пошел дождь.

Полило довольно сильно – но струи дождя не смогли полностью смыть знаки, нарисованные мелом на стене рядом с домом Тевери.

Лайтберн явно беспокоился. Похоже, он не совсем понимал, что мы делаем и почему это так важно. Что же до меня – я чувствовала себя так, словно путешествую назад во времени, бежала от одного персонажа, чью роль я играла когда-то, к другому – но лишь для того, чтобы, не останавливаясь, бежать дальше. Я падала в мое собственное прошлое, вновь встречая людей, которых не рассчитывала увидеть снова.

Все это смущало меня и не позволяло сосредоточиться. Кроме того, я ужасно боялась, что враги настигнут меня. Прошел всего один день с их нападения на нас – а они уже смогли сломить одного или больше из наших менторов, раскрыли наши тайны, получили сведения о наших прошлых ролях. Я попыталась вспомнить, о скольких из этих ролей рассказала Юдике. Кажется, о трех, или четырех? Тогда мне казалось, что этого количества хватит с лихвой, чтобы надежно защитить нас. Теперь я боялась, что все они раскрыты, мне придется отойти назад еще дальше, и Юдика уже не сможет найти меня.

До Серо Ханнивер была Падуя Прэйт. Я была полностью уверена, что она была последней, о ком я рассказала Юдике. Если я не смогу использовать роль Прэйт, как Лаурель Ресиди, Блиду Доран и Серо Ханнивер до нее – Юдика не будет знать, куда идти дальше.

Проклятый Лайтберн выглядел все более мрачным.

– А теперь куда? – спросил он.

– Коммуна на улице Ликанс, это у Врат Мытарств, за богадельней.

Падуя Прэйт три недели работала натурщицей в коммуне художников, попутно проходя обучение у тамошних колористов, узнавая, как правильно смешивать краски. Выполняя это задание, я следила за художником по имени Констан Шадрейк. В некоторых из его недавних работ начали появляться настораживающие символы, и Секретарь приказал мне проследить за ним, чтобы узнать, не свел ли он знакомство с людьми, склонными к еретическому образу мыслей, или приобрел какие-нибудь запрещенные работы, которые вдохновили его. Но я ничего не обнаружила. Символы оказались лишь случайным совпадением.

Скрываясь под именем Падуи Прэйт, я делила жилье с другими подмастерьями, помощниками и натурщицами в ветхом жилом доме на территории коммуны… который был, в сущности, пустующим зданием, которое заняли без ведома владельцев.

Коммуна располагалась в старых фортификационных сооружениях, возведенных на улице Ликанс. Шестеро или семеро художников открыли в них свои на скорую руку организованные студии, и вскоре весь этот район превратился в артистический анклав.

Когда мы дошли туда, дождь разошелся вовсю. Если снаружи и были рисунки мелом их давно уже смыло без следа.

Я колебалась. Мне совсем не хотелось терять контакт с Юдикой, а это был последний шанс поддерживать эту связь.

Мы вошли внутрь.

Все выглядело в точности так, как я помнила. На первом и втором этаже большие помещения были превращены в череду разбросанных как попало студий с выцветшими драпировками, висящими на стенах и старыми, скатанными в рулоны коврами, лежащими на полу. Мебель и прочая бутафория в беспорядке были раскиданы вокруг, а ковры – сильно забрызганы краской. Столы, стеллажи, стулья и мольберты были так же испятнаны брызгами всяких веществ – этими орудиями ремесла художников было заставлено все вокруг. Подоконников не было видно под мисками и флягами с грязной водой и маслом для красок, а также коробками, наполненными тряпками, в которых покоились палетты с банками краски, палитры, приспособления для растирания красок и великим множеством стаканов, из которых торчали кисти. В воздухе висел тяжелый запах олифы и растворителей, и совсем нечем было дышать от резких ароматов минеральных красителей, которые хранили и смешивали колористы в мастерских на верхних этажах.

Никто не работал. День уже клонился к закату, свет был неудачный, и, насколько я помнила, в это время дня большинство художников вкушали заслуженный отдых по окрестным кабакам или в жилых комнатах на чердаке с мешочками травы лхо.

Лайтберн фыркнул – весьма презрительно. Вдоль стен коридора висело множество картин, некоторые из них были написаны недавно и высыхали – но ни одна из них явно не впечатлила его. Здесь были и другие работы – эстампы, скульптуры, миниатюры, пиктографические работы, но я не видела особенного смысла, чтобы обращать на это его внимание. Очевидно, что Реннер Лайтберн, смотрел на жизнь с самой простой и практической точки зрения – и эта точка зрения не предполагала места для удовольствия от созерцания предметов искусства.

Ну, и если уж совсем честно – большинство этих творений в лучшем случае можно было охарактеризовать как «недурные». Коммуна была рабочей студией для коммерческой портретной живописи. У некоторых из здешних жителей, конечно же, были более высокие устремления – но сомнительно, чтобы им когда-нибудь удалось бы их реализовать. Несомненный талант был разве что у Шадрейка. Мне было любопытно, живет ли он здесь до сих пор.

Верхний этаж был более поздней надстройкой, его пол настлали прямо поверх массивных стропил старых фортификационных сооружений. В этом помещении, разделенном на части старыми грязными занавесками и другими самодельными драпировками – там жили и спали натурщицы, подмастерья, колористы и другие младшие члены коммуны, вместе со своими приятелями и прочей сомнительной публикой, которая старалась поживиться за чужой счет.

Мы поднялись наверх. В помещении было пусто – только несколько юнцов дремали на тюфяках и старуха кипятила оловянный чайник на переносной плитке. Место, которое раньше принадлежало Падуе Прэйт, сейчас было занято другим человеком, но я быстро нашла свободное местечко. Я знала, как все здесь устроено. Вновь пришедший просто занимал ближайшее свободное место.

Место, которое я нашла, находилось под скосом крыши, там лежала пара грязных матрасов, а с карниза спускалась старая зеленая шелковая занавеска, которую при желании можно было задернуть.

– Это здесь? – не понял Лайтберн.

– Мы подождем здесь моего друга, – ответила я.

Он уселся на один из матрасов. Было видно, что мои слова не убедили его, и он в любой момент готов вскочить и сбежать.

Через несколько минут я увидела Лукрею – молодую натурщицу и колористку, которая жила здесь и в те времена, когда я была Падуей Прэйт. Она выглядела еще более тощей, чем я помнила. Я пошла поздороваться, оставив Лайтберна сидеть, где сидел, не спуская с меня глаз.

– Падуя? – взвизгнула Лукрея – Ты вернулась!

Похоже, она была рада видеть меня… несмотря на то, что ее глаза были подернуты поволокой от употребления лхо.

– У меня не выгорело с работой, – произнесла я. – Так что, я решила вернуться. Констан все еще здесь?

Она кивнула.

– Он пару раз вспоминал тебя. Похоже, он положил на тебя глаз. Вот он обрадуется, что ты вернулась.

Шадрейк был малосимпатичным субъектом, говорили, что он относится к натурщицам, как к игрушкам – использует их и выбрасывает.

– Пусть-ка держит свои хотелки при себе. – заявила я.

– Он по-прежнему очень хорошо платит тем, кто может позировать так же хорошо, как ты, – сообщила она. – Тебе имеет смысл его использовать. Он заинтересован в тебе, так пользуйся этим пока можно – в своих интересах.

Я пожала плечами. По ее тону я предположила, что Шадрейк либо уже получил от нее что хотел, и выгнал – либо она недовольна тем, что он не обращает на нее внимания. И, боюсь, это было скорее второе – она казалась слишком худой и бледной для него. Бедность, плохое питание и лхо истощали Лукрею – и это не шло на пользу ее внешности. Шадрейк любил своих девочек и мальчиков – но он предпочитал более здоровый вид; облик, излучающий грубоватую энергию. Если же их красота начинала разрушаться и юность – увядать, для него это было равносильно разрушению и увяданию его самого.

– А кто-нибудь еще спрашивал про меня? – задала я вопрос.

– Да так, пара человек, – ответила она. – …после того, как ты пропала так внезапно. – Она назвала несколько имен, эти члены коммуны стали друзьями Падуи во время ее недолгого пребывания здесь. – А в последнее время вообще никто.

Я кивнула.

– Где ты достала эти вещички? – спросила она, охваченная внезапным интересом. – Прямо, глаз не отвести! Такой фасон, красотища!

Я была облачена в мокрый, а сейчас еще и испачканный – но по-прежнему элегантный костюм Лаурели Ресиди.

– Эти? – произнесла я, опустив голову, чтобы оглядеть себя. – Терпеть не могу это тряпье. Эти чопорные шмотки заставил меня нацепить художник, с которым я занималась.

– Кто такой? – спросила она.

– Сим, ему платит Совет Регентов.

Похоже, это произвело на нее впечатление.

– Но он – честный человек. И, говорят, хорошо платит.

– Да он не лучше Шадрейка. Грязный старый развратник. Он хотел нарисовать меня, потом потребовал большего. Когда я отказалась и сказала, что ухожу, он не отдал мне мою одежду – так что, пришлось идти в чем была.

Лукрея хихикнула.

– Они ужас до чего неудобные, – произнесла я.

– А это кто? – шепотом спросила она, показав глазами в сторону Лайтберна.

– Пока и сама не знаю, – ответила я. – Он таскается за мной, словно пес.

– А он ничего, хотя и мрачный, – заметила она. – Похоже, опасный тип. Мне нравится, когда парни так смотрят.

– Я пока не решила, буду ли иметь с ним дело. – ответила я.

Она улыбнулась мне и обняла с неподдельным энтузиазмом. Я чувствовала запах ее немытого тела, ощущала ее несвежее дыхание и, кажется, могла бы пересчитать все ее кости.

– Так приятно видеть тебя снова, Пад! – воскликнула она. – Почему бы тебе не заглянуть в мою берлогу, покурить и поболтать?

– Так и сделаю, – заверила я. Больно было видеть, как она изменилась с нашей последней встречи. Похоже, она совсем перестала следить за собой. – Я только разберу вещи и спущусь.

Я вернулась к Лайтберну, задернула занавеску и села. Я решила, что могу дать Юдике несколько часов – а может быть, даже всю ночь. Темнело, и меня совсем не радовала перспектива бродить по окрестностям после захода солнца. Кроме того, Лайтберн отказался говорить мне, насколько далеко было идти к Мэм Мордаунт.

Ожидая, я вытащила синюю книжицу и начала изучать ее, рассчитывая немного больше узнать о тайном обществе, которое стало смертельным врагом Зоны Дня и так жестоко разбило наши жизни. Работая, я попыталась расслабиться и прогнать все посторонние мысли, используя мою успокаивающую литанию. Голос сестры Бисмиллы в моем воображении, голос, который, как я подозревала, мне уже никогда не придется услышать, был очень печален.

Кроме номера на обложке – 119 – и заголовка на анграбике, книга была написана каким-то сложным шифром. Я пыталась пробиться через пожелтевшие страницы, покрытые плотными рядами написанных коричневыми чернилами букв. Замена и перемещение не помогли, очевидные числовые формулы тоже не работали. Определенно к этому шифру должен быть «собственный» ключ, и я подумала, что цифра 119 может быть его частью. Но что она могла значить? Сто девятнадцатое слово? Сто девятнадцатая страница? Сто девятнадцатое слово на сто девятнадцатой странице?

Или это был просто сто девятнадцатый блокнот Лилеан Чейз – возможно, она кропотливо нумеровала их… в отличие он нашего Секретаря?

Проклятый негромко ворчал – его явно не устраивало такое долгое ожидание; так что, мне пришлось дать ему еще несколько монет и сказать, чтобы он спустился на улицу и купил нам чего-нибудь поесть и попить. Он выполнил указание с большой неохотой.

Его не было уже около получаса, когда я почувствовала, что кто-то наблюдает за мной. Это было крайне неприятное ощущение – кроме тревоги, которую я чувствовала, оно напомнило мне о моем недавнем ночном пробуждении; такое же чувство заставило меня встать и обыскивать чердаки, пока я не нашла Сестру Тарпу.

Я чувствовала чей-то взгляд, устремленный на меня. Я встала с матраса и подошла к занавеске, почти ожидая увидеть Лукрею, пришедшую меня навестить, но снаружи было пусто. Другие матрасы были свернуты, спальные места скрывались за драпировками и шторами. Горело несколько ламп. Легкий ветерок шевелил занавески. Я могла слышать легкий стук дождевых капель по крыше.

За шторой меня невозможно было увидеть – разве что, какой-нибудь бесстыжий вуайерист провертел дырку в полу или в наклонной стороне крыши надо мной. Это ощущение устремленного на меня взгляда мог вызвать не «физический» взор. Нас учили, что при определенных условиях внутренний взор псайкера, устремленный сквозь стены, может вызвать ощущение, напоминающее солнечный ожог. Я отключила мой манжет, но ощущение не пропало.

Я взяла изогнутую серебряную булавку и вышла наружу. Я шла вдоль помещения, спокойно оглядывая и отмечая людей, которые спали, отдыхали или выпивали в своих отгороженных занавесками уголках. Я вышла на верхнюю площадку лестницы. Никаких следов Лайтберна – похоже, он не собирался возвращаться.

Я стала спускаться вниз.

Прошлой ночью – ночью, которая стала роковой для Зоны Дня, я думала, не придумала ли я это ощущение, что за мной наблюдают. Прокручивая те события в памяти, я решила, что это было лишь продолжение моего сна, предшествующее пробуждению, которое последующие травмирующие события превратили в правдоподобнейшую подделку под настоящее воспоминание.

Но теперь я чувствовала то же самое. Это было настоящее, вполне реальное ощущение, а не просто игра воображения – и это убедило меня, что и прошлой ночью мое чувство было реальным. Но это вызвало новый вопрос: неужели коммуну постигнет тот же рок, что прошлой ночью пал на Зону Дня? Или некая сила, некий сверхъестественный психический импульс, не бывший частью готовящегося вторжения, пробудил меня, чтобы я обнаружила Сестру Тарпу?

Я решила рискнуть. Стоя на середине лестницы, я снова включила мой манжет, становясь более восприимчивой – более уязвимой – для псайканы.

И почти тотчас же я услышала детский смех. От этого звука я похолодела – именно его я слышала на чердаке Зоны Дня. Я с трудом сглотнула и медленно двинулась вниз, напряженно прислушиваясь, ловя каждый звук.

Нижняя площадка представляла собой довольно широкое пространство, ярко освещенное старой люстрой, явно знававшей лучшие дни. Здесь стоял ветхий продавленный диван и две большие фарфоровые вазы, которые использовали как подставки для тростей. Половицы, перила, стены и потолок были окрашены в тускло-белый цвет, так что привинченное к стене старое зеркало в позолоченной раме казалось только еще одним участком белой стены в форме зеркала. С одной стороны была пара закрытых двустворчатых дверей. С другой стороны площадки – двери, ведущие в мастерские, где смешивали краски. Эти дверные проемы были полускрыты грязными драпировками. Пыльные разноцветные дорожки – следы многочисленных ног тянулись за эти двери и от них – пыль растираемых красок оседала на обуви тех, кто ходил по этим белым половицам.

От площадки ветхая лестница вела к другим мастерским, где готовили и растирали краски, расположенным этажом ниже.

Я снова услышала детский смех и резко повернулась. Я заметила движение – занавеска, скрывавшая дверной проем, ведущий в одну из мастерских, слегка шевельнулась.

Я двинулась туда, держа наготове булавку. Я откинула занавеску и вошла.

Густой, спертый воздух был наполнен запахами растертых в порошок минералов. Грязные складные столы, тянущиеся вдоль всего помещения, были уставлены банками пигментов, чашами для их смешивания, флягами, бутылками и прочими посудинами с чистой олифой. Ложки, кисти, штихели, ножи – все необходимые инструменты, потемневшие от времени, стояли здесь в горшках. Пол представлял собой беспорядочную мешанину цветных пятен. В помещении никого не было. Несколько ламп, оставленных здесь, лили свет, перламутрово-тусклый из-за висящего в воздухе тончайшего порошка.

Я пересекла помещение и вошла в смежную мастерскую – она была чуть меньше, но точно так же обставлена. И тут мне снова показалось, что я слышу смех. Кроме того, я ощутила какое-то движение.

К первым двум помещениям анфиладой присоединялось третье, и я вошла в него. Там на одной из лавок сидел старик, осторожно смешивая в керамической чаше оттенок красной краски.

– Что вам угодно? – спросил он, взглянув на меня.

– Сюда… – начала я. – Сюда не заходил ребенок?

Он выглядел озадаченным.

– Нет, сюда вообще никто не заходил, – ответил он.

Я пересекла помещение, мимо подносов, уставленных бутылками – каждая была аккуратно заткнута пробкой – и вошла в кладовую, где в больших стеклянных бутылях на деревянных полках хранилась олифа и суспензии, используемые для смешивания красок. Краем глаза я заметила крохотную фигурку, метнувшуюся прочь из двери в дальнем конце помещения.

Ребенок. Ростом он был мне не выше середины бедра.

Я ринулась следом. Дверной проем, откинутая занавеска – и я снова оказалась на лестничной площадке. Здесь никого не было, но двустворчатая дверь на дальней стороне площадки, которая раньше казалась запертой, теперь закрывалась за кем-то.

Я подлетела к ней и рывком распахнула ее. Мне в лицо ударил каскад звуков.

В этом помещении – заставленной мебелью и грязноватой гостиной – собралось около двух дюжин человек, все с музыкальными инструментами. Музыка была популярным развлечением в коммуне, многие из здешних жителей любили собираться вечерами, чтобы помузицировать, выпить под музыку или впасть в дремотное оцепенение под действием лхо, улыбнись-травы или веселящих камней.

По случайности, в тот-самый момент, когда я распахнула дверь, они начали играть первую пьесу за этот вечер, извлекая пронзительный мотив из скрипок, барабанов, труб, теорб, сакбутов и других инструментов. У одного из испачканных краской музыкантов был даже лирон – шестнадцатиструнная виолончель.

Акустический удар заставил меня подпрыгнуть.

Я вскрикнула от неожиданности – собравшиеся в комнате музыканты перестали играть и засмеялись, глядя на меня. Думаю, я действительно выглядела крайне комично, когда, побледнев, шарахнулась от двери.

– Смотрите-ка! – крикнул кто-то, – Это же Падуя. Она вернулась!

Некоторые встали со своих мест, чтобы поздороваться со мной, или чтобы представить меня новеньким, с которыми я была незнакома. Сейчас мне меньше всего была нужна их компания – но я должна была играть мою роль.

Пока меня осыпали приветствиями, я оглядывала помещение, не обращая особенного внимания на окружавших меня лиц. Комната была заставлена старой мебелью, пол скрывался под ковриками, потрепанными пуфами и подушками. Повсюду горели лампы, стояли стаканы, бутылки, тарелки с локумом, засахаренными фруктами и лежали готовые к употреблению трубки и кальяны.

Но нигде не было и следа ребенка – я осмотрела все, но он не прятался ни за одним из многочисленных предметов мебели и не таился ни в одном из темных углов.

ГЛАВА 19

Повествующая о видениях Шадрейка.

Одним из собравшейся компании любителей музицирования был собственной персоной художник Констан Шадрейк. Он отложил скрипку и устремился ко мне, лучась улыбкой, которая явно была задумана как отеческая, но вполне ясно говорила о его истинных намерениях.

– Падуя! Драгоценная Падуя! – произнес он. Его голос был низким и хриплым – я предположила, что такой эффект дают эллодея в комбинации с лхо. – Ты и представить себе не можешь, как я рад снова видеть тебя в нашей веселой компании!

Он был в хорошем настроении, хотя был уже довольно поздний вечер. Обычно Шадрейк становился все более злым и мрачным по мере того, как продолжалась ночь, а в его крови бродило все больше отравы.

– Я хочу, чтобы ты позировала мне. Прямо сейчас! – заявил он.

– Но я только что пришла сюда, сэр… – запротестовала я.

– Твое лицо было для меня источником вдохновения. Множество дней я прозябал в бесплодном ожидании.

Он настаивал, чтобы я спустилась с ним вниз, в его студию… хотя я сомневалась, что он действительно намерен работать. Остальная компания засобиралась с нами, прихватив выпивку и инструменты – чтобы сопровождать музыкой его размышления о выборе идеальной композиции.

Все это время я не переставала оглядываться по сторонам, ища хоть какие-нибудь следы ребенка, которого видела раньше. Ощущение безотрывно наблюдающего за мной взгляда не исчезало. Я чувствовала себя в ловушке. Мне нужна была тишина и возможность спокойно разузнать что нужно и сбежать – а вместо этого на мне, как гири, повисли распутный живописец и его нетрезвая компания. Но, если я хотела продолжать оставаться Падуей Прэйт, мне необходимо было согласиться и идти с ними.

– А кто же, моя прелесть, купил тебе эти роскошные одеяния? – поинтересовался Шадрейк, когда мы спускались по лестнице. Он оглаживал отворот моего жакета, словно оценивая качество ткани – но это был исключительно повод водить рукой по моей груди.

– Так кто же так баловал тебя? – спросил он.

– Я позировала, – ответила я. – Эту одежду дали мне как раз для этого.

– И кому же ты позировала? – продолжал допытываться он.

– Никому, – отрезала я.

– Так кому же? – не отставал он. Он был непостоянным типом, склонным к перепадам настроения; он легко обижался и оскорблялся – но так же легко было вновь пробудить его гордость и самодовольство.

– Одному бездарю, его зовут Сим, – ответила я.

Он разулыбался. Такой ответ явно очень понравился ему. Он начал рассказывать сопровождавшей нас компании пьянчуг и музыкантов, как когда-то он учил великого Сима всему, что тот знает о рисовании теней, облаков и прекрасных морских пейзажей.

Шадрейк был высоким, тощим, и настолько жгучим брюнетом, что никогда не выглядел чисто выбритым – даже когда пользовался новой бритвой. В молодости он, должно быть, был хорош собой – и несомненно полагал себя таковым и сейчас. Но тяжелая жизнь и наркотики постепенно разрушали его. Он был толст там, где должен был быть стройным, там, где должно было быть мясо у него были кости – а в целом он выглядел хищным и исполненным высокомерия, его мутные глаза были налиты кровью. Сейчас от него разило выпивкой и дымом лхо. Его руки были покрыты пятнами от въевшейся краски. Но, несмотря на это, он вел себя так, словно вооружен непреодолимым и несравненным обаянием. Он искренне воображал себя существом, перед сексуальной привлекательностью которого никто не в силах устоять.

Окружавшие его натурщицы и натурщики, колористы, подмастерья, ученики живописцев, юнцы обоего пола и – я уверена – сводни и проститутки с окрестных улиц старались поддерживать в нем это убеждение. Они выполняли каждый его приказ, смеялись каждой его шутке. Они делали это из страха утратить его благосклонность, или из страха свалиться на самое дно, как они говорили в присущей им манере, если он отвернется от них. Они старались сделать его счастливым – так что, он был счастлив в их обществе.

Мы вошли в его студию. Это место всегда представляло собой настоящую свалку из неоконченных работ, мольбертов, подставок и пьедесталов – и немыслимого количества всякого хлама. Шадрейк никогда не был образцом аккуратности; похоже, он чувствовал себя вполне комфортно в обстановке хаоса и беспорядка, но сейчас дело обстояло еще хуже. Везде царил настоящий бардак. Вещи занимали каждую плоскую поверхность и загромождали пол: грязная одежда, книги, инструменты для рисования, чашки, подставки, тарелки, мусор, бутылки и даже пара ночных горшков, которые явно ждали, чтобы их вынесли. Полупротухшие объедки на тарелках. Одежда и прочие бытовые предметы кучами громоздились на стульях.

Но и это было не самым ужасным. Работы Шадрейка изменились с тех пор, как я видела их в последний раз. Изображения на его картинах вызывали, мягко говоря, беспокойство. И дело было не только в том, что его техника стала гораздо проще (теперь рисунки выглядели бессвязно-яркими, почти детскими) – содержание картин напоминало жуткий и отвратительный ночной кошмар. На них совокуплялись и корчились ужасные, демонические твари. Они ужасали сценами насилия и изображениям расчлененных тел. Гротескно-искаженная анатомия резала глаз. А некоторые символы и декоративные детали на этих картинах сами по себе вызывали неясную тревогу.

Я чувствовала себя крайне неловко. Мое задание здесь заключалось в том, чтобы изучить творения Шадрейка, чтобы найти возможные признаки порчи, и я сообщила, что не вижу никаких явных ее признаков. Некоторые знаки и детали орнамента – благодаря им на эти работы и обратили внимание – на основе моих данных были признаны невинными и случайными, так что, опасения Секретаря и ментора Мерлиса не подтвердились.

Но это было неправдой. Теперь я видела, что передо мной работы человека, явно склонного к ереси – осознанно или случайно. Я ощутила всепоглощающее чувство вины за то, что недостаточно хорошо выполнила задание. Я не довела дело до конца, не была достаточно внимательна, и, после моего ухода проблема только усугубилась.

Он спросил, что я думаю об этих картинах. Сказать по правде, мне тошно было на них смотреть. Я ответила что-то неопределенное. И заставила себя всмотреться внимательнее.

Пожалуй, я была неправа. Картины свидетельствовали об умственном расстройстве, но Шадрейк, судя по всему, стал более распущенным, чем был раньше – и потребление опиатов повлияло на то, как он видел мир вокруг. Эти грязные и заставляющие испытывать дискомфорт работы – как и состояние всей остальной студии – возможно, были всего лишь делом галлюцинирующего наркомана. Констан Шадрейк постепенно терял себя, растворяясь в горячечном дыму лхо и обскуры.

Кто-то скинул шмотки со стула, уселся и начал наигрывать на теорбе. Кто-то еще ударил в тамбурин. Вино и амасек разлили по стаканам, которые разобрали присутствующие. Шадрейк громко разъяснял всем новую философию своей работы над картинами, куря папиросу-лхо и энергично смешивая краски на палитре кистью, обмакнутой в олифу. Он говорил, не выпуская папиросу, зажатую в зубах.

Я бродила по комнате, рассматривая его картины и наброски, перелистывая валявшиеся здесь же блокноты. Я чувствовала себя измотанной, меня разрывали противоречивые чувства. Моей первой задачей было защитить себя и послужить интересам Зоны Дня, – чтобы Ордос получил поддержку и был предупрежден о своих тайных врагах. Но, если во всем этом замешан варп, если сами Губительные Силы действуют через Констана Шадрейка, я чувствовала себя обязанной сделать хоть что-нибудь. Служитель Инквизиции не может остаться в стороне, если обнаружит что-то подобное. Попытка не замечать такие вещи была бы ужасным нарушением моего долга.

– Где мое стеклышко? – рявкнул он, внезапно раздражаясь. – Где эта клятая хреновина?

Его прислужники ринулись на поиски. У Шадрейка был небольшой кусок стекла, очень старого стекла – он утверждал, что когда-то оно находилось в свинцовой раме огромного витражного окна часовни Экклезиархии. Он вставил стеклышко в деревянную рамку с ручкой и тушью начертил на нем решетку – с помощью этой штуки он мог «на глаз» быстро начертить изображение любого предмета.

Кто-то нашел стекло и принес ему – вместе со стаканом вина, чтобы поднять настроение. Он взял вещицу, а потом посмотрел на меня сквозь стекло, держа его за ручку, словно лупу.

– Садись! – крикнул он. – Сядь вот на этом фоне, и позволь мне посмотреть на меня! Какая красота! Какая прелесть!

Он зажег новую папиросу с лхо и вновь устремил на меня изучающий взгляд.

Чувствуя себя крайне неуютно от такого пристального внимания, я отвела взгляд и обнаружила Лайтберна – он вошел в студию и теперь, хмурясь, оглядывался по сторонам. Взглянув на него, я поняла, что сейчас что-то произойдет. Оставалось только надеяться, что у него хватит ума не втравливать нас в новые проблемы.

– Кто это? – удивилась одна из девушек, тоже заметив Лайтберна.

– Да, кто это такой? – поинтересовался Шадрейк, оборачиваясь. Он рассеянно оглядел Лайтберна через свое стеклышко и, судя по всему, не был впечатлен открывшимся зрелищем. Я окончательно утвердилась в мысли, что столкновение практически неизбежно. Проклятый был одним из двух взрослых мужчин в этой комнате, единственным, кто физически мог сравниться с Шадрейком. Лайтберн был не так высок, но гораздо лучше сложен. Шадрейк, король в своем маленьком царстве, которое представляла собой коммуна, несомненно увидел в другом мужчине конкурента, способного переключить на себя внимание его порочной компании.

– Так кто это? – Шадрейк повторил вопрос, сопроводив его мерзкой улыбкой и опуская свое стеклышко. Он произнес каждое слово раздельно, словно подчеркивая их. Сейчас он стоял, расставив ноги, в преувеличенно-мужской позе, которая намекала, что он тут хозяин, и что богатство у него ниже пояса настолько велико, что не позволяет поставить ноги вместе. Я едва не рассмеялась, увидев эту пантомиму.

Но вместо этого лишь произнесла:

– Это Реннер.

Я видела, как лицо Лайтберна, бывшее мрачнее тучи, едва заметно дрогнуло при упоминании вслух его имени, которое он так долго отказывался назвать мне.

– И кто же этот Реннер? – поинтересовался Шадрейк. – Похоже, достойный человек.

– Реннер со мной, – ответила я.

– В каком смысле, милая Пад? – подозрительно осведомился Шадрейк.

Я поднялась и подошла к Лайтберну. Мои познания в психологии говорили, что необходимо вывести Шадрейка из его конфронтационной позиции – и это было несложно, потому что природа конфликта была до смешного простой и очевидной. Я лишь рассчитывала, что ум Шадрейка не слишком затуманен, и мой план сработает.

– Реннер позировал Симу вместе со мной, – сказала я. – И Сим не нравился ему так же, как и мне, так что я пообещала, что замолвлю за него словечко здесь.

– Ну, он не слишком… привлекателен с эстетической точки зрения, – заметил Шадрейк.

– Да, – согласилась я. – Но он – Проклятый.

Шадрейк нахмурился.

– И что это меняет? – не понял он.

Я повернулась к нему, улыбаясь, словно он не понимал очевидного.

– Я думала, что объяснила, – сообщила я. – Сим просто вне себя – ему не дает покоя ваша слава.

– Правда? – переспросил Шадрейк, всеми силами стараясь не показать, как он поражен.

– Ваша слава в городе намного превосходит его, – пояснила я. – Его работы говорят о большом мастерстве, но их находят слишком… благополучными. Он не может вступить в бой с реальностью так, как это делаете вы.

– И… что еще говорят? – спросил Шадрейк.

– Ах, да, – начала я. – Говорят, что Шадрейк знает жизнь улиц, сэр. Самое дно города. Все говорят о грубой, первозданной честности ваших работ, считают, что вы не заботитесь о благопристойности и приличиях – и, благодаря этому, достигаете величайшей художественной правды. Лишь вам могла придти мысль использовать в качестве источников вдохновения нищих, проституток или мелких торгашей.

– Это верно, – согласился он. – В моей работе я стараюсь быть честным. Я обнажаю мою душу.

Мои слова польстили ему – на это я и рассчитывала. Вообще-то, он использовал проституток и нищих в качестве натурщиков только потому, что они были готовы работать за стакан амасека и кусок хлеба.

– Сим слышал все это, – продолжала я. – И, сказать по правде, был довольно напуган. Он решил, что будет рисовать прокаженных, кающихся грешников… изгоев, которых сторонятся даже на улицах – и это вдохнет жизнь в его репутацию. Он вознамерился изобразить самых отверженных, живущих в сточных канавах, сэр – тех, кто обычно невидим для приличных людей. Он выбрал Проклятого. Вот этого несчастного.

Шадрейк снова оглядел Проклятого.

– Этот Сим бросил мне вызов, – произнес он. – Он собирается похитить мою правду.

Подвыпившая компания вокруг – по крайней мере, те, кто слышал наш разговор, – начали свистеть и улюлюкать.

Шадрейк вынул изо рта папиросу и выпустил облако дыма.

– Не окажешь ли мне честь, Проклятый? – спросил он Лайтберна. – Не сможешь ли позировать мне? Я покажу этому Симу, как надо работать.

Лайтберн взглянул на меня. Он явно был озадачен.

– Покажи ему свои татуировки, – скомандовала я.

– Чего? – не понял Лайтберн.

– Покажи свои татуировки. Мастеру Шадрейку они должны понравиться, – взглядом я умоляла Проклятого подыграть мне.

Я думала, что он закатает рукав или только поднимет манжет. Но, кажется, поняв, в какую игру мы играем, Лайтберн поставил на пол сумку, которую нес, а потом – скинул куртку и рубаху.

Его руки и торс были худощавыми, но с прекрасно развитой мускулатурой. Кожа казалась тускло-бледной – он давно не бывал на солнце. Татуировки покрывали его от пояса до шеи, вились по груди и спине, тянулись по каждой руке до самого запястья. Это были тысячи мелко и плотно написанных строк, каждая говорила о бремени или епитимьи, о задании или долге. Они повествовали о том, что он совершал, стремясь избавить других от их нужды и очистить свою душу. И, кажется, они продолжались и ниже его ремня.

Обычно Проклятый носил на своем теле три-четыре записи, иногда их количество достигало дюжины – в зависимости от тяжести его прегрешений. Но я никогда не видела, чтобы их было так много.

Все это заставило меня задуматься, что же он сделал, если нуждался в таком искуплении.

Шадрейк, похоже, был впечатлен.

– Не желаете ли стакан вина, сэр – или сигарету? – спросил он у Лайтберна.

– Не употребляю ни того, ни другого, – ответил Лайтберн.

– Тогда не сядете ли здесь? – произнес Шадрейк, сопровождая Лайтберна к стулу, стоящему у занавеса, на котором раньше сидела я.

Лайтберн подошел к стулу и уселся. Шадрейк осыпал своих прислужников приказаниями, он посылал их за углем, бумагой, чистой доской, особым мольбертом и амасеком. Отдавая команды, он неотрывно разглядывал Лайтберна через свое стеклышко.

Я подошла к Проклятому.

– Просто посиди немного неподвижно, – прошептала я. – Займи его. Через полчаса он надерется так, что будет уже не в состоянии рисовать. Он уже слишком обкурился сегодня вечером.

– Так это – только отговорка? – не понял он.

– Просто подыграй ему. Я заплачу тебе за беспокойство.

Я отступила назад и снова взглянула на него. Письмена у него на коже были расположены так густо, буквы – такие мелкие, что их невозможно было разобрать. Чтобы понять, что там написано, нужно было оказаться близко… очень близко к нему.

– Что ты сделал, Реннер? – спросила я.

Он не ответил.

Я некоторое время постояла рядом, наблюдая, а потом потихоньку отошла в сторону – теперь я уже не была в центре всеобщего внимания. Снова раздалась музыка. Шадрейк начал рисовать.

Я по-прежнему чувствовала взгляд, устремленный на меня. Ощущение, что за мной наблюдает псайкер, не исчезало в течение всего пребывания здесь. Я спрашивала себя, кто, или что могло находиться здесь, в коммуне, или кто мог наблюдать за нами взором своего разума, будучи где-то еще. Говорят, что Бог-Император бдит за всеми нами с Золотого Трона на Святой Терре, но не думаю, что это был Он.

Наблюдатель был гораздо ближе.

Примерно через час присутствующие начали громко требовать еще вина, и я вызвалась пойти поискать его, рассчитывая, что это позволит мне покинуть комнату и поискать хоть какие-нибудь знаки, которые, возможно, оставил мне Юдика. Лайтберн не отрывал взгляда от живописца, застыв на своем стуле. Я кивнула ему, давая понять, что он должен оставаться на месте и продолжать начатое. Потом вышла и поднялась по лестнице на жилой этаж.

Здесь было пусто. Остальные разошлись, пожелав провести ночь в других местах, или пили и обкуривались внизу.

Я обошла разгороженное занавесками стойбище под крышей – и вдруг услышала детский смех.

Я устремилась на звук, проходя сквозь шторы, откидывая их в сторону, перешагивая через лежащие на полу матрасы и сваленные вещи обитателей коммуны – у меня не было времени обходить их. Я успела заметить крохотную фигурку, несущуюся вниз по лестнице – только неясный силуэт, освещенный люстрой с нижней лестничной площадки. Он походил на мелкого беса, или на одного из маленького народца – или еще на какое-то из созданий, о которых повествуют старинные легенды.

Я побежала следом. И снова услышала смех.

Придерживая юбки одной рукой, мысленно ругая Лаурель Ресиди за ее манеру одеваться, я неслась вниз по ступеням. Занавеска, закрывавшая вход в мастерскую по смешиванию красок, чуть колебалась, словно кто-то откинул ее в сторону, а потом отпустил.

На бегу я выхватила мою серебряную булавку.

– Кто здесь? – крикнула я. – Покажись. Если ты просто ребенок – я тебе ничего не сделаю.

Снизу донесся смех, громкий музыкальный аккорд, потом – звук аплодисментов.

Я отвела занавеску и вошла в мастерскую. Все выглядело так, как раньше.

– Э-эй, – снова позвала я.

Стеклянные бутыли и фляги на одной из столов едва заметно вздрогнули, словно кто-то только что прошел мимо стола и наступил на старую, прогибающуюся половицу.

– Выходи! – потребовала я. Мои пальцы крепче обхватили изогнутую булавку.

Никто не ответил. Снизу снова донеслись смех и музыка. На этот раз вступил барабан.

Я нагнулась и заглянула под столы, но все пространство под ними было заставлено круглыми коробами и ящиками – так что невозможно было ничего разобрать.

И тут я снова услышала смех. Приглушенное ликующее детское хихиканье.

Я быстро выпрямилась.

– Где ты? – спросила я.

Я двинулась вдоль скамьи, пока не увидела дверь, ведущую в соседнее помещение.

– Где ты? – снова произнесла я.

Смех повторился.

Еще шаг. Я услышала легкий деревянный скрип и резко обернулась.

Крошечная фигурка появилась из-за скамьи и встала передо мной. Глаза существа, очень большие и очень яркие, невинные и изумленные, не мигая смотрели на меня. Оно улыбалось. Ростом оно было мне чуть выше колена.

Но это был не ребенок.

И оно было не одно. Вторая фигурка, практически неотличимая от первой, возникла у другого конца скамьи. Широко улыбаясь, они начали приближаться ко мне с противоположных сторон.

Это были куклы для выступления чревовещателя, которых я видела в витрине торгового дома «Блэкуордс» – мальчик и девочка. Их глаза – стеклянно-блестящие, устремленные в одну точку, неотрывно смотрели на меня. Их щечки нежно розовели. Рты с легким деревянным постукиванием открывались и закрывались, словно они пытались что-то сказать.

В руках у обоих были маленькие острые ножи.

Они были всего лишь неодушевленными предметами. Я отлично понимала это: передо мной лишь деревянные куколки, настоящие марионетки, управляемые разумом телекинетика. Я отключила мой манжет, чтобы нарушить связь с контролирующим их разумом, разорвать направляющие их нити.

Но они не упали на пол. Они бросились на меня.

ГЛАВА 20

В которой речь пойдет об игрушках.

Кукла-мальчик добежала до меня первой. Покачиваясь, словно младенец, едва научившийся ходить, он преодолел разделявшее нас расстояние и накинулся на мои ноги, нанося беспорядочные режущие удары своим игрушечным ножом. Его рот открывался и закрывался с деревянным пощелкиванием. Правильнее было бы говорить об этом создании в среднем роде – ведь оно было всего лишь куклой. Но, несмотря на явную игрушечность его слишком большой головы, несмотря на гладкую деревянную поверхность, белую краску, окрашенные розовым щечки, несмотря на волосы, нарисованные черным лаком и тонкие щели по бокам от рта, я не могла отделаться от чувства, что это был «он».

У него был даже язык – маленький деревянный язычок, выкрашенный красным – я видела, как он покачивался на тонком стерженьке, когда его рот открывался с легким стуком. Его стеклянные глаза поворачивались в глазницах, когда он смотрел на меня.

Кажется, я вскрикнула от отвращения, когда он напал на меня. Это существо казалось отвратительным и противоестественным – настоящий ночной кошмар лежащего в лихорадке ребенка. Я отшвырнула его пинком, носок моего ботинка врезался кукле в грудь и отправил ее в полет через всю мастерскую. Он шлепнулся на пол, покатился кубарем и остался лежать – его тельце было согнуто пополам, ножки лежали поверх лица. Я видела его крошечные башмачки – отлично сделанные остроносые мужские штиблеты.

Но тут он дернулся, неловко перевернулся и поднялся. Чтобы встать на ноги, он должен был опереться на ручки. Он походил на ребенка, который учится стоять.

У меня не было времени, чтобы полностью ощутить весь ужас происходящего. Кукла-девочка тоже устремилась ко мне. Она двигалась гораздо медленнее «мальчика», потому что должна была одной рукой подбирать длинную юбку своего роскошного платья со шлейфом. Я отлично понимала это и даже могла бы посочувствовать ей. Я отпрянула назад, когда маленькая леди нанесла удар своим ножом. Кажется, я снова непроизвольно вскрикнула от отвращения. Они были такими маленькими, что мне казалось – я дерусь с животными. Ее внешность пугала: немигающие глаза, угрожающая ухмылка. На раскрашенной головке леди красовался шиньон из настоящих волос. В ее ушах сверкали крохотные сережки.

Я отступала назад, огибая край стола. От нашего поединка – а это был именно он – половицы тряслись, и все фляги, чаны, стаканы, которыми были уставлены столы для смешивания красок, дрожали и звенели.

Пускать в ход руки было бессмысленно. Кукла-девочка была слишком низкой мишенью для моей серебряной булавки. И, кроме того – какой вред могла бы нанести булавка ее деревянной груди?

Я видела, что мне придется тянуться очень далеко и что есть опасность потерять равновесие, если я попытаюсь ткнуть ее булавкой. Она же, атакуя, целилась мне в голени и колени. Я продолжала отпрыгивать и уворачиваться от выпадов. Один раз она попала в меня, но складки моих юбок отклонили удар.

Мне нужно было оружие получше. Я споткнулась и оперлась на ближайший стол. От этого движения пара бутылок упала, одна из них покатилась, упала на пол и разбилась вдребезги, подняв в воздух облачко синего порошка. Не в силах отвести взгляд от прыгающей вокруг моих ног, наносящей удар за ударом куклы, я отчаянно пыталась нащупать на столе что-нибудь подходящее. Моя рука переворачивала бутылки, роняла фляжки, шатала стаканы с торчавшими из них кистями и шпателями для смешивания красок. Наконец я нашарила небольшую плоскую стеклянную бутылку и запустила ею в куклу.

Бутылка отскочила от ее головы, раздался треск дерева – это заставило ее отступить на пару шагов. Удар слегка свернул ей голову на сторону, так что она должна была поправить ее, чтобы смотреть прямо на меня. Стеклянные глазки сначала разбежались в разные стороны, а потом – завращались в орбитах и сфокусировались на мне. Они оставались в таком положении, пока она ставила голову на место, чтобы стоять со мной лицом к лицу.

Я схватила другую посудину и швырнула ее. Кукла наклонилась и емкость просвистела у нее над головой. Первая бутыль осталась цела. Она просто упала и покатилась по полу. Вторая – я вложила в бросок больше силы – разбилась о ножки соседнего стола; в воздух поднялось облачко желтого пигмента.

Я схватила третью бутыль, швырнула ее, потом – четвертую, за нею – пятую; я подхватывала их и бросала в куклу-девочку, чтобы держать ее на расстоянии. Миски и бутыли летели мимо, то с одной стороны от нее, то с другой. Она старалась увернуться, наклонялась туда-сюда всем тельцем. Посудины взрывались, падая на пол – маленькие гранаты, начиненные сухой краской – окрашивали пол и поднимали в воздух облачка цветного дыма. Третья бутыль задела ее плечо. Четвертая попала ей прямо в грудь, так что она уселась на пол. Это дало мне шанс для удара ногой – и я воспользовалась им, с порядочной силой отправив куклу на другой конец помещения. Она пролетела над дальним столом, сшибая с него бутылки и керамические миски – и покатилась дальше, пропав из поля зрения.

Тем временем, мальчишка вернулся и ковылял ко мне. Я запустила в него посудиной для смешивания красок. Стеклянная чаша, наполненная ярко-красным порошком, ударила его в лицо и разлетелась вдребезги, покрыв его лицо и плечи алой пылью. Он потряс головой – движение было жутковато-человеческим – чтобы стряхнуть ее, но она полностью покрывала его лицо и сгубила воротник и плечи его бархатного костюма. Деревянные веки щелкнули, смаргивая пыль. Потом стеклянные глаза уставились на меня так же неотрывно, как раньше, блестя на багряном лице.

Я отступила назад и увидела муштабель, лежащую на одном из столов среди емкостей для смешивания красок. Она была примерно метр длиной, а мягкая подушечка на одном конце позволяла художнику опираться на нее во время работы, чтобы рука не дрожала от напряжения и это не повредило бы его живописи.

Кукла-мальчишка снова бросилась на меня, размахивая своим игрушечным ножом. Я ткнула его палкой, оттолкнув его назад концом с подушечкой. Но он снова и снова лез в атаку, кромсая палку ножом – так что, в третий раз я отпихнула его сильнее, опрокинув на спину.

Я почувствовала острую боль в левом плече, развернулась и обнаружила маленькую леди, стоящую на столе за моей спиной. Она ткнула меня своим кукольным ножом. Я закричала и отшатнулась, но она проворно заковыляла по столу вслед за мной, ногами отбрасывая с дороги бутылки и чаши. Ущерб, который я нанесла ей, пинком отправив через всю комнату, ограничился царапинами и свезенной краской – но кроме того, она потеряла свой шиньон из человеческих волос; от него осталась только латунная скобка на задней части ее раскрашенной головки.

Она выглядела очень рассерженной.

Но она совершила большую ошибку, выбрав такую высокую точку для нападения. Я воткнула в стол серебряную булавку, пришпилив к доскам длинный шлейф ее платья – крепко, словно прибила гвоздем. Попав в ловушку, она начала дергать платье, потом развернулась, пытаясь выдернуть булавку.

Мальчишка с лицом, покрытым красной краской, схватил меня за ноги и запутался в моих юбках. Я пыталась стряхнуть его, но ощутила болезненный укол в левой голени. Впав в бешенство, я двумя руками схватила муштабель, как биту – и одним ударом отправила его в полет через всю комнату.

Кукла-девчонка оторвала несколько сантиметров от своего шлейфа, оставив их пришпиленными к столу и кинулась ко мне. Она прыгнула со стола, высоко подняв ручки.

Я встретила ее в полете ударом в голову, который отбросил ее в сторону, налево от меня. Она приземлилась на другой стол, перебив стоящие там бутылки.

Теперь, когда оба противника оказались вне игры, у меня появилась возможность сбежать. Какое-то странное чувство заставило меня остановиться и выдернуть из стола мою серебряную булавку – но, схватив ее, я почувствовала, что моя левая рука онемела.

В следующую секунду моя левая нога похолодела, а потом – отказалась держать меня. Я рухнула на пол, не в силах пошевелить левой рукой и сгруппироваться, и, кажется, сломала плечо и челюсть, ударившись о край стола.

Я лежала на полу, загребая воздух правой рукой и ногой, тщетно пытаясь заставить работать вторую половину моего тела. Онемение охватило всю левую сторону – от скальпа до пальцев на ноге. Я ослепла на левый глаз и не чувствовала левую половину рта.

Игрушечные клинки были отравлены. Меня ждала смерть.

Или что-то гораздо хуже.

Тьма окружила меня. Я полностью ослепла. А потом мир перестал существовать.

ГЛАВА 21

Рычаги влияния

Я медленно приходила в себя – ощущение было такое, словно последний миллион лет я провела, вмороженная в древние льды, и теперь потихоньку оттаивала.

Все тело болело, особенно левая рука и левая голень. Пульсирующая боль раскалывала голову.

Я лежала. Лежала на диване, который стоял в углу комнаты с высоким потолком. Я была укрыта покрывалом. На мне по-прежнему было платье Лаурели Ресиди – правда, теперь оно окончательно утратило приличный вид и было покрыто пятнами от красящих порошков.

Это была не коммуна. Я находилась в другом здании. Металлический пол покрывал большой коротковорсовый ковер с набивным рисунком. Стены были каменными. Потолок – тускло-белый, как гипс. В двух стенах были большие окна, в которые падал дневной свет – но они были занавешены шторами из белого муслина, так что с моего дивана я не могла видеть, что делается снаружи.

Некоторое время я лежала тихо и прислушивалась. По звукам, доносившимся снаружи, я поняла, что точно нахожусь в Королеве Мэб. Я находилась в помещении, расположенном довольно высоко – уличный шум доносился снизу – и я слышала раздававшийся с интервалами колокольный звон. Один примечательный набат доносился слева. Звук был низким и медленным – я узнала колокол Святого Ваала у Врат Мытарств, он отличался крайне унылым звучанием и всегда чуть запаздывал, отбивая часы.

Итак, на дворе недавно рассвело, а я лежала находилась в высоком здании в южной части города, восточнее Врат Мытарств; это означало, что, возможно, я находилась где-то к востоку от фактории Фероника и барахольного рынка, расположенного на берегу реки. Там действительно было несколько зданий, подходивших под те параметры, о которых я думала – Университариат Чазопар у Врат Мытарств, Орфеанская Музыкальная школа, Рубрикаторий Тармос, зал Гильдии Достопочтенных Братьев, базилика и миссия Экклезиархии – но ни одно из них не вызывало ассоциаций с тем местом, где пребывала я.

Для пробы я повернула голову, чтобы осмотреть помещение.

Я была не одна. В противоположном углу подлокотник-к-подлокотнику стояли два кресла с высокими спинками. В них сидели две куклы и глядели на меня. Они сидели как обычно маленькие дети сидят на стульях, предназначенных для взрослых – их ножки не свешивались вниз, а лежали на сидениях.

Кукла-девочка тихо сидела на левом кресле. Ее длинное платье было порвано. Ручки лежали на коленях. В них она держала свой шиньон из настоящих человеческих волос. Ее стеклянные глазки были опущены вниз, она не отрываясь смотрела на него, словно не в силах полностью осознать свою потерю. Время от времени она поднимала глаза на меня, но потом вновь переводила их на свою драгоценную прическу.

Лицо куклы-мальчика по-прежнему было заляпано красной краской. Он точно так же глядел на меня сверкающими стеклянными глазками с алого лица. Его деревянный рот с легким щелчком открылся и снова закрылся. Под моим взглядом он, ерзая, сполз с кресла, спрыгнул на пол, вперевалку протопал к низенькому деревянному комоду, стоящему у противоположной стены рядом с дверью и набрал себе орехов из большой керамической миски, которая красовалась на комоде. Он набил ими карманы своего бархатного сюртука. Потом он проковылял обратно к креслу, забрался на него, уселся и начал доставать орехи один за другим. Не спуская с меня глаз, он раскалывал орехи, стискивая их в своем маленьком кулачке – и закидывал раскрошенные ядрышки в рот. Его нижняя челюсть с негромким щелк-щелк-щелк двигалась в своих деревянных пазах.

Они выглядели довольно пугающе. Полагаю, дело было в том, насколько пронзительными были их немигающие глаза, в постоянной ухмылке у них на личиках при полной безучастности общего выражения. Они были ясноглазыми и улыбающимися – но было видно, что их лица не имеют ничего общего с их настоящими чувствами.

Комната была простой, даже аскетической, а мебель – хотя и хорошего качества – казалась по-настоящему пуританской. Хотя это и казалось маловероятным, я решила, что, из всех мест, о которых я думала, это больше всего напоминает миссию Экклезиархии.

Дверь отворилась. Я сделала вид, что все еще без сознания. Сквозь прикрытые веки я увидела, как в комнату вошел Лупан. Он выглядел измученным и бледным. В руках он нес большую черную кожаную сумку с пряжками. Войдя, он опустил ее на пол, открыл и извлек небольшую металлическую коробку, в которой лежал шприц и несколько стеклянных пузырьков. Он подготовил шприц, заправив его, должно быть, каким-то стимулятором, чтобы пробудить меня к жизни.

– В этом нет нужды, – сообщила я, садясь.

Он подскочил от неожиданности, на секунду уставился на меня немигающим взором, потом – спрятал шприц обратно.

– Вы создали большие проблемы, – сообщил он. Весьма мрачным тоном.

– Правда? Насколько я помню, это не на вас напали в торговом доме. Когда мой наниматель узнает…

Лупан страдальчески скривился – похоже, он не на шутку устал от этих игр.

– Прошу вас, – произнес он. – Перестаньте притворяться. Почему бы вам не назвать ваше настоящее имя – и мы можем перейти к делу.

– К какому делу? – не поняла я.

– Ваш земной путь окончен, милая барышня, – объявил он. – И только от вас зависит, какой будет ваша, так сказать, загробная жизнь.

– Ну, сидеть здесь и слушать ваши загадки – это определенно не то, чем мне хотелось бы заниматься, – заметила я. – И, если вы так много знаете, господин Лупан – вам, полагаю, известно, что у меня есть друзья, и вы отдаете себе отчет, каким ужасным будет наказание, которое вы понесете, когда окажетесь в их руках.

Я выдержала паузу. И добавила:

– И вы понимаете, что рано или поздно вы окажетесь в их руках.

В эту минуту он выглядел так, словно вот-вот потеряет сознание от страха. Он захлопнул себе рот ладонью и посмотрел через плечо – словно кто-то мог подслушивать наш разговор. Я чувствовала, что этим кем-то мог быть не только некто, вошедший в комнату вместе с ним. Я поняла, что он имел в виду и кукол.

Потом он без сил опустился на пол прямо к моим ногам. Он выглядел не на шутку перепуганным.

– Помогите мне, ради Трона, – шепотом произнес он. – …а я помогу вам… чем смогу.

Я не отводила от него взгляда, стараясь, чтобы он чувствовал себя как можно более неуютно.

– Но чем же я могу помочь вам, сэр? – спросила я.

Похоже, мой ответ воодушевил его.

– У меня проблемы с начальством, – признался он, снова быстро оглянувшись через плечо. – С семьей. Они говорят, я на корню загубил дело с вами… ну, возможно, так и есть. Они обвиняют меня во всем, что произошло. Я говорил, что надо было отдать это дело кому-нибудь из старших – но они не могут сбросить со счетов тот факт, что мы знаем, кем вы были.

«Кем вы были». Я обратила внимание на слова, которые он использовал.

– Теперь я впал в немилость, и меня, наверное, понизят в должности, – продолжал он. – Или что похуже. Молодой хозяин просто в бешенстве от того, как пошло это дело.

– Кто такой «Молодой хозяин»? – спросила я.

– Трон, конечно же это Балфус Блэкуордс, – ответил Лупан. – Эта договоренность очень важна для него. И для семьи. Он обвиняет меня, что из-за меня все пошло прахом.

– Договоренность? – не поняла я.

Он подозрительно взглянул на меня.

– А вы вообще представляете, – произнес он, – …как давно Блэкуордсы желали провернуть сделку с таким товаром, как вы, или кто-то из вашей породы?

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду. Но предположила, что речь идет о носителях гена парии. В ответ я лишь помотала головой.

– Позвольте вас заверить, они желали этого давно, очень давно, – он нахмурился. – Но они никогда не посмели бы перейти дорогу Восьмерым, или нарушить условия Короля, или еще каким-то образом вмешаться в программу. Но теперь программа была… нарушена… И они решили, что могут вмешаться и спасти уцелевшие, но разбросанные там и сям… ценные активы.

– Чтобы получить прибыль в кратчайший срок? – поинтересовалась я.

Кажется, мои слова уязвили его.

– Нет-нет. Это чтобы собрать и сохранить утерянные ценности, найти для них новые дома, которые бы позволили достойно применить их.

– И получить неплохой финансовый результат, – добавила я.

Он помрачнел.

– Значит, я – этот ценный актив, господин Лупан? Я – товар? До сих пор вы не применяли для описания моей персоны подобные термины. Правда, до сих пор меня уже пытались запугать, на меня нападали, одурманивали наркотиками и похищали. Вы подослали ко мне этих созданий, чем бы там они ни были.

Я показала взглядом на кукол.

– У нас не было времени, чтобы устраивать церемонии. Это была возможность…

– Меня не интересует, что это было, господин Лупан. – отчеканила я. – Мне ясно одно: я не вижу ни одной причины помогать вам.

Он снова воровато оглянулся через плечо.

– Скоро они будут здесь, – прошептал он. – Они думают, что я готовлю вас к встрече с ними. Я утратил их расположение. Я боюсь за мою работу… даже за мою жизнь. Если вы дадите мне любую информацию, какую-нибудь гребаную мелочь, чтобы я передал ее Молодому хозяину, я сохраню свое влияние и смогу вам помочь.

– И как же вы поможете мне? – поинтересовалась я.

Весь его облик выражал отчаяние.

– Как смогу. Вряд ли это будет что-то значительное – но я использую все маленькие возможности, которые будут в моем распоряжении. И столько раз, сколько смогу. Но вы должны дать мне что-нибудь.

Этот человек обезумел от страха за свою жизнь. Я видела это в смене микровыражений на его лице, в языке жестов, которые он не мог контролировать своей волей, ощущала в запахе его пота, насыщенном феромонами ужаса. Можно убедить окружающих в своем страхе, обладая соответствующими навыками – и у стороннего наблюдателя не возникнет ни малейших сомнений в этом – но физиологические реакции такого уровня невозможно подделать. Ну, вообще-то, можно – но для этого надо быть шпионом высочайшего уровня, или асассином.

Словом, я была уверена, что страх Лупана настоящий. И в моей власти было слегка облегчить его. Это давало мне совсем небольшой – но все же рычаг влияния на него. Что, в свою очередь, выражаясь на языке Блэкуордс, делало его моим ценным активом. Но я понимала, что должна сообщить ему что-то действительно важное и дорогое для меня. Если бы я попыталась надуть его, отделавшись какой-нибудь ерундой – он сразу понял бы это, и мой единственный шанс был бы утрачен. Даже если бы мне удалось водить его за нос некоторое время – рано или поздно он раскусил бы обман, и последствия для меня оказались бы еще хуже. У меня не было возможности определить степень и глубину осведомленности Блэкуордсов обо мне или о Зоне Дня. Вполне возможно, они знали столько, что разоблачили бы любую мою ложь. В общем, чтобы быть полностью уверенной, я должна была говорить только правду.

– Докажите, что можете помочь мне, – потребовала я. – Скажите, где я нахожусь.

У него затряслись руки. Я услышала шаги, приближающиеся снаружи по коридору.

– Это странноприимный дом. – прошептал он. – Странноприимный дом на территории миссии Экклезиархии на Фениксиан-Сквер.

– Сколько времени я была без сознания?

– С прошлого вечера, – ответил он. – Восемь часов!

– На каком этаже мы сейчас?

– Трон святый… – его голос превратился в сиплый писк. – На шестом!

– Кто направляется сюда, господин Лупан?

Его смятение, похоже, достигло предела.

– Молодой хозяин. Молодой хозяин и его личные агенты. Телохранители.

– И что он собирается сделать?

– Продать вас. Продать вас, конечно же!

– Кому, господин Лупан?

Он стиснул голову руками – воплощение горя и паники.

– Его святейшеству Понтифику Урба, первосвященнику Королевы Мэб! – просипел он. – А теперь умоляю вас! Прошу, сообщите мне что-нибудь в ответ!

Я посмотрела ему в глаза.

– Меня зовут Элизабета Биквин, – произнесла я.

ГЛАВА 22

Сделка от имени понтифика.

Дверь отворилась и в комнату вступил Балфус Блэкуордс. Лупан вскочил и отступил на шаг назад, склонив голову и сцепив перед собой руки. Я заметила, что и куклы соскользнули со своих кресел, спрыгнули на ковер и застыли в благоговейном внимании.

Я решила не вставать.

Блэкуордс был облачен в темно-зеленый костюм с рубашкой бледно-лилового цвета. У рубашки был маленький круглый гофрированный кружевной воротничок, подпиравший подбородок, а из-под рукавов костюма высовывались рубашечные манжеты из такого же кружева, что и воротник. К его левому лацкану был приколот замысловатый серебряный знак. На его лице застыло холодное и суровое выражение. Как и в нашу прошлую встречу он смотрел на меня свысока и с большой долей презрения. Тогда я вколола ему наркотик, погрузив в беспамятство – хотя, в общем-то, не хотела этого делать. Теперь я чувствовала, что он очень зол по этому поводу и изнемогает от желания примерно наказать меня за то, что я так непочтительно обошлась с его персоной.

Только то, что я была очень ценным товаром, удерживало его от решительных действий.

По бокам от него двигались четверо агентов. Это были телохранители, специализировавшиеся на личной охране. Трое мужчин и одна женщина. Они носили одинаковые черные плащи из пуленепробиваемой ткани поверх темно-синих, облегавших, как перчатка, защитных костюмов, усиленных тонкой серебристой кольчужной сеткой. Они старались быть как можно менее заметными – но я с уверенностью могла сказать, что это профессионалы высочайшего уровня. Они шагали грациозно, словно танцоры, готовые в любую секунду молниеносно среагировать на любое движение или атаковать. Их лица ничего не выражали. В кожу каждого и каждой из них была инкрустирована тонкая серебристая проволока, она тянулась от правого виска, по щеке и шее – резко изогнутая линия, напоминающая изображение прорезавшей небо молнии. Это свидетельствовало о нейрокоррекции, аугметизации, которая была сделана, чтобы ускорить их реакцию. Я не заметила явно видного оружия – но под куртками у них могли быть кобуры, или даже короткие мечи. Поскольку мы находились в помещении, принадлежащем церкви, я предположила, что это, скорее всего, холодное оружие.

Но кое-что свидетельствовало об их высочайшем классе более, чем их облик и поведение, более, чем их дорогая аугметика – это было то, что их решил нанять Балфус Блэкуордс.

– Она готова? – спросил он Лупана.

Лупан кивнул.

– А почему бы не спросить ее саму? – поинтересовалась я. – Она вас прекрасно слышит.

– Скажи ей, что в последний раз, когда я говорил с нею без посредников, это стоило мне крайне болезненных и некомфортных ощущений, нескольких весьма дорогих сервиторов и иных повреждений, нанесенных моим товарам и имуществу, – произнес Блэкуордс, обращаясь к Лупану.

Лупан повернулся ко мне, открывая рот, чтобы говорить.

– Я все слышала, – сообщила я. Потом посмотрела на Блэкуордса.

– Почему же вы не выставили мне счет за ущерб? – спросила я.

Он посмотрел на меня сверху вниз и скривил губы.

– Я покрою понесенные издержки и плату за беспокойство за счет денег, которые мне заплатят за тебя. Я не буду в убытке.

Он улыбнулся. Пожалуй, это была самая неприятная улыбка из тех, что мне приходилось видеть до сих пор.

Что ж, пришло время для маневра.

– Боюсь, что Восемь не скажут вам спасибо за то, что вы так вольно разбрасываетесь их собственностью, – заметила я, ни сном, ни духом не ведая о том, кем могли быть эти Восемь.

Блэкуордс напрягся. Упомянутое мною имя несомненно имело вес.

– Это не мое дело, – не церемонясь, ответил он.

– Правда? – спросила я. Потом поднялась, отбросив в сторону покрывало. – Хотите знать, что я думаю сейчас?

– Меня не интересует…

– Я думаю, что Король пожелает, чтобы вы умерли, Балфус Блэкуордс, – продолжала я. – И я думаю, что Король пожелает, чтобы вы понесли жесточайшее из наказаний за вмешательство в программу. Вы и те, кто с вами заодно.

Говоря это, я имела в виду его телохранителей, но ни один из них никак не отреагировал на мои слова.

– Программы больше нет! – раздраженно бросил Блэкуордс. – Ее сравняли с землей! А я лишь проявил инициативу и предприимчивость, спасая то, что можно спасти. Король меня поймет.

– Посмотрим, – произнесла я. – Посмотрим, будет ли ваш торговый дом осуществлять сделки в следующем году или после того. Советую вам отпустить меня, Балфус. Прямо сейчас. И тогда я дойду до самого Короля, чтобы умолять его о милосердии к вам. Я расскажу, как вы помогли мне. И даже не упомяну о том, как вы пытались меня продать.

Блэкуордс скривился, словно попробовал чего-то кислого. Потом посмотрел на Лупана.

– Мне казалось, ты утверждал, что сможешь уговорить ее сотрудничать, – произнес он. – Через час они будут готовы взглянуть на нее – а она до сих пор растрепана и вся в грязи. А если она в такой же манере попытается говорить с его святейшеством…

– Она этого не сделает, – заверил Лупан. – Совершенно точно не сделает.

Он бросил быстрый взгляд на меня.

– Ты ведь будешь хорошо себя вести? – спросил он. – Если они решат, что ты можешь создать проблемы, или что ты – не то, что мы им обещали, тебе же будет хуже!

«И Блэкуордсу тоже», – хотела ответить я. Но нужно было поддержать тот намек на близость союзников, который возник между мной и Лупаном. Так что, я напустила на себя угрюмый вид и не проронила ни звука.

– Я подготовлю ее, сэр, – произнес Лупан, обращаясь к Молодому хозяину. – Она уже начала со мной сотрудничать. Полагаю, она просто опасается Вас, но кто бы вел себя по-другому?

Лупан коротко, нервно хихикнул – но Блэкуордс остался безучастным.

– Думаю, я могу предоставить свидетельство взаимопонимания, которого мы с ней достигли, – добавил Лупан. – Мне удалось узнать ее имя.

Блэкуордс вздернул бровь.

– Ее имя?

– Настоящее имя, сэр.

– У нее тысячи имен, новое для каждого задания, на которое ее направляли во время выполнения программы. Она солгала тебе.

– Я так не думаю, сэр. Ее имя Биквин. Элизабета Биквин.

Блэкуордс помолчал, обдумывая его слова. Потом глубоко вздохнул и двинулся к двери.

– Я хочу, чтобы через сорок пять минут она спустилась вниз, и чтобы она была готова, Лупан, – приказал он. – Отговорки не принимаются.

Блэкуордс покинул помещение, его телохранители окружали его, словно луны – планету. Лупан посмотрел на меня.

– Вам надо вести себя с ним как можно более осмотрительно, – произнес он.

– Чего ради? – спросила я.

– Ради меня! – он почти кричал.

Он наклонился, открыл свою черную сумку и вынул чистый серый защитный костюм, широкое прямое черное платье и коричневую шерстяную накидку с капюшоном – такое могли бы носить монахини. Все вещи были аккуратно сложены.

– Вы наденете это. Я принесу воды, вам нужно помыться.

– Я не собираюсь мыться или переодеваться, пока вы будете в комнате, – ответила я.

– Я подожду снаружи, – заверил он.

– И я настаиваю, чтобы здесь не было этих… вещей, – добавила я, указав на кукол, которые снова устроились в креслах, когда Блэкуордс вышел вон.

– Согласен, – ответил Лупан.

Он выбежал, но скоро вернулся с тазом, полотенцем и ведром теплой воды. Все это он разместил на приставном столе. Потом извлек из сумки расческу, щеточку и пилку для ногтей, бутылку воды и немного хлеба с сыром, завернутых в вощеную бумагу.

– Я подумал, что вы, возможно, проголодались, – сообщил он. Так и было, хоть я не позволяла признаться в этом даже самой себе.

– Вам необходимо прилично выглядеть, – произнес он. – Прошу вас, побыстрее.

Он подошел к двери и кивнул куклам.

С промедлением, которое казалось мне похожим на неохоту, они снова сползли со своих кресел и потопали прочь из комнаты. Кукла-девочка все еще держала в руках свой шиньон из человеческих волос; проходя мимо, она скосила глаза, чтобы взглянуть на меня.

Перед тем, как закрыть за собой дверь, Лупан повторил:

– Пожалуйста, побыстрее.

Дверь закрылась, и я принялась за еду, отхлебывая воду из бутылки. В голове мелькнула мысль, что в еду и питье добавили наркотики замедленного действия, но я решила принять на себя этот неизбежный риск. Голод и жажда начали притуплять мой разум, а физическая энергия и так была почти на нуле после беспамятства, вызванного химическими веществами, которыми меня накачали.

Продолжая жевать, с куском хлеба в одной руке и бутылкой в другой, я прошлась по комнате, заглядывая под и внутрь немногочисленных предметов мебели, находившихся здесь. Проглотив еду и питье, я проверила окна. Лупан не соврал. Я находилась на шестом этаже, в странноприимном доме, расположенном на территории миссии. Внизу… далеко внизу лежала мокрая от дождя площадь Фениксиан-Сквер. Прихожане уже собрались на полуденную службу в грандиозной Базилике Святого Орфея, к которой примыкал обслуживавший ее странноприимный дом. Другие богомольцы, пилигримы из дальних мест и с других планет, выстроились в длинные очереди у ларьков по сторонам площади, чтобы купить освященные свечи, схемы посещения святынь и осмотра знаменитых фресок, в лаконичной и зримой форме являвших величие и славу Бога-Императора.

Все окна были наглухо заперты. Всматриваясь, я поняла, что вполне могла бы спуститься по фасаду здания – но это был неподходящий вариант. Чтобы выбраться наружу, нужно было разбить стекло – но на шум сбежались бы люди. К тому же, я не смогла бы спуститься по фасаду среди бела дня – меня бы непременно задержали.

Я вздохнула и откусила еще хлеба с сыром.

Я размышляла, почему Экклезиархия так заинтересовалась мною. Если вся моя ценность ограничивалась лишь присущим мне свойством псионической «пустоты» – у Церкви не должно было возникать затруднений, чтобы обзавестись носителем таких свойств с использованием других каналов. Парии встречались редко – но их можно было найти. У представителей Экклезиархии не было причин похищать парию у Ордосов.

Впрочем, могло оказаться так, что ни Блэкуордс, ни Церковь не знали, во что ввязались. Цели и дела Зоны Дня были тайной по самой своей природе. Вполне вероятно, никто из участников не имел понятия, что во всем этом замешана Святая Инквизиция. Возможно, они считали, что Зона Дня была частью каких-то темных, не вполне законных и не вполне честных махинаций.

Но во всем этом деле по-прежнему оставалось слишком много загадок. Если Блэкуордс и Церковь подозревали, что Зона Дня была частью незаконных махинаций, почему они тоже решили в них ввязаться? Затронула ли коррупция Экклезиархию Королевы Мэб? Конечно, подобное не было беспрецедентным, неслыханным случаем в истории Империума, но несомненно являлось серьезным нарушением. А если они узнают, что об этом стало известно агенту Инквизиции….

Впрочем, куда больше меня беспокоили другие вещи. Слова, которые они использовали – «Король», «программа», «Восемь». Лупан неосмотрительно упомянул, что Блэкуордс знал о Когнитэ, и что это сообщество каким-то образом причастно к падению Зоны Дня.

Я полагала наиболее вероятным, что все происшедшее со мной было последствием какой-то важной операции Ордоса, частью которого была Зона Дня, и о которой ни Секретарь, ни Мэм Мордаунт не сообщали никому из нас. Теперь, когда они оба скрылись в неизвестном направлении, не у кого было выяснить детали, но похоже, Зона Дня была замаскирована – так, чтобы ее принимали за то, чем она не являлась в действительности. И, кажется, Секретарь избрал стратегию, в рамках которой Зона Дня и ее кандидаты выглядели как некое секретное, тайное общество… возможно даже как секретное тайное еретическое общество – но все это было сделано, чтобы раскрыть и обезвредить настоящих еретиков.

Если мне повезет, и я смогу проникнуть в ближайшее окружение Понтифекса Урба, возможно, мне удастся проверить его и, если я пойму, что он не стал отступником – рассказать, кто я такая. Тогда можно будет установить связь с Инквизицией, и это положит конец всей этой мрачной истории.

Если я пойму, что он не стал отступником.

Конечно же, я была бы полной дурой, если бы не понимала, что возможно множество других, различных истолкований последних событий – и многие из них могли быть более чем тревожными – и я не была дурой.

Но некоторые вещи, которые я слышала, были настолько неясными, что это сбивало с толку – ведь, если все это соответствовало действительности, мне предстояло полностью пересмотреть практически все, что я знала, и чему меня учили всю мою жизнь.

ГЛАВА 23

Базилика Святого Орфея.

Лупан вел меня вниз.

Я вымылась и надела вещи, которые он дал мне. Защитный костюм оказался нужного размера, как и платье. В этих одеяниях я ощущала себя монахиней или послушницей – кроме того, Лупан настоял, чтобы я надела капюшон. Коричневая шерсть была жесткой и колючей. Впрочем, я смогла, по крайней мере, избавиться от стесняющего движения, а теперь еще и покрытого грязью костюма Лаурели Ресиди. Сейчас я чувствовала, что окончательно освободилась не только от костюма, но и от нее самой.

Когда я вышла из комнаты, он провел меня по внушительному коридору с расписанным фресками потолком, позолоченными люстрами и каменным полом. В стенах коридора на каждой стороне располагались двери, но все они были закрыты. Вокруг не было ни души, в прохладном воздухе витал слабый аромат ладана. Вдалеке я слышала колокольный звон – он несся с высоких башен, созывая верующих на молитву.

Я знала, что могла бы разобраться с Лупаном, когда он пришел, чтобы забрать меня – но он прихватил с собой одного из телохранителей-мужчин. И я решила, что не буду оказывать сопротивление.

Коридор заканчивался огромной круглой площадкой; оттуда мы спустились по лестнице на два этажа и вышли в вестибюль, где нас ожидал Балфус Блэкуордс. Здесь же находились еще три телохранителя и два облаченных в мантии исповедника из Адептус Министорум.

Один из них, которого, как я поняла, звали Хоуди, смерил меня взглядом с головы до ног, а потом снял с моей головы капюшон, чтобы разглядеть мое лицо.

– Это и есть то, что сотворил ваш Король? – спросил он, с явным сомнением. Он был малопривлекательным седоватым мужчиной с нечистой кожей и редкими зубами. Его белоснежное одеяние было украшено золотой вышивкой, поверх нее красовалась епитрахиль из алого атласа.

– Он не «мой» Король, святой отец, – ответил Блэкуордс.

Хоуди бросил на него быстрый взгляд, а потом вернулся к изучению моей персоны.

– Она – нечто большее, чем то, что видят ваши глаза, – продолжал Блэкуордс. – Программу совершенствовали в течение весьма продолжительного времени. Они знают, что делают. Это – редчайшая возможность…

Хоуди снова перевел взгляд на него.

– Торговля, сын мой. Вы всегда торгуетесь. Но взгляните на эту обитель. Она – дом божий. Деньги не имеют здесь никакого значения. Нас ждет великое дело. Из наших рук это дитя получит участь, которую Король не в силах вообразить даже своим восхваляемым всеми разумом.

Он помолчал.

– He глядите с таким изумлением, Блэкуордс. Вы получите достойное вознаграждение, в соответствии с условиями нашего договора. Мне лишь больно иметь дело с такими, как вы – с теми, кто не понимает, что их труды ради собственного спасения – сами по себе вознаграждение, которое превыше всех суетных благ.

Блэкуордс кивнул. Было заметно, каких усилий ему стоит сохранять смиренный вид.

– Вы сможете доставить к нам остальных? – спросил другой исповедник.

– Надеюсь, что да, – ответил Блэкуордс. – Мы как раз проводим расследования и ищем их.

– Может быть, она знает, где можно найти других? – задал вопрос второй исповедник, взглянув на меня.

– Не знаю, – без обиняков заявила я.

Блэкуордс помрачнел. Исповедники переглянулись, и их лица осветились улыбками.

– Она с манжетом? – спросил Хоуди. – Ее можно контролировать?

– У нее есть ограничительный манжет, – ответил Блэкуордс.

Хоуди подошел ко мне, взял мое запястье и поднял его, чтобы осмотреть манжет. Манжет был включен. Он осмотрел приспособление и отпустил мою руку.

– Не отключай его, – произнес он, обращаясь ко мне. – Вряд ли те, кто соберется сегодня в медной комнате покое, оценят твою «пустоту». Поняла?

Я кивнула.

Хоуди взглянул на своего товарища-исповедника.

– Я провожу ее, – произнес он. – Потом ты приведешь остальных.

Он развернулся, чтобы вывести меня из помещения.

– Я не отпущу ее, пока сделка не будет совершена! – заявил Блэкуордс, делая шаг вперед.

Хоуди повернулся и смерил его презрительным взглядом.

– Вы обвиняете Церковь в намерении обмануть вас? – поинтересовался он. – Вы считаете, что мы способны на мошенничество?

– Этот товар принадлежит мне, пока сделка не будет исполнена, – ответил Блэкуордс.

– Она – не товар, Балфус. – произнес Хоуди. – Она – шанс на спасение от того, что подстерегает всех нас. Советую вам задуматься об этом, сын мой – мы терпим ваше участие в этом деле, потому что вы имеете возможность оказать нам помощь, но вы должны радоваться и ценить, что мы позволили вам зайти так далеко.

Блэкуордс выглядел подавленным – ему недвусмысленно дали понять, где его место. Я готова была поклясться, что заметила выражение удовлетворения, промелькнувшее на лице Лупана.

Исповедник Хоуди взял меня за руку и направился к нескольким огромным позолоченным дверям, богато изукрашенным резными барельефами, которые повествовали о славе и величии Бога-Императора. Увидев его, служители распахнули одни из дверей, чтобы мы могли пройти. Эти служители были привратниками и смотрителями храмовой территории – проповедники и младшие клерики, которые ухаживали за святыней и охраняли ее от воров. Они носили блекло-серые одеяния, их лица закрывали раскрашенные маски, выполненные в виде ликов святых.

Миновав двери, мы оказались в огромной мраморной зале – и нас охватили звуки, суета и яркий свет. Эта зала была, в сущности, мостом, связывавшим странноприимный дом с огромной базиликой. От улицы, располагавшейся несколькими этажами ниже, сюда вели широкие лестницы, по которым мог подняться каждый желающий, а пересечения этих лестниц с переходом обрамляли высокие колонны, каждая – в виде статуи святого или аллегорического изображения одной из добродетелей. Дневной свет падал со всех сторон, щедро освещая помещение. В воздухе висел неумолкающий, гул доносящихся отовсюду голосов. Мы пересекли помещение, петляя между групп прихожан и паломников.

Меня охватил трепет. Базилика Святого Орфея была одним из самых крупных и самых важных зданий в Королеве Мэб, настоящим средоточием Имперской Веры в этом уголке мира и почитаемой святыней. Я не посещала ее уже много лет, и успела забыть ее величие. Помещение, которое мы пересекли, было лишь одним из многочисленных входов в собор. С этого моста я видела несколько других мостов, также ведущих внутрь церкви. Громадный фасад базилики возвышался перед нами, как утес, и мы вошли в его тень.

Внутри было огромное пространство, наполненное тьмой и тишиной. Паломники рядом с нами почтительно понизили голоса, перейдя на шепот. Я почувствовала легкое головокружение – от толщины стен, окружавших нас, и высоты потолка. Нас окружал могильный мрак, который лишь слегка рассеивали огоньки спускавшихся с потолка паникадил. Наши голоса терялись в пространстве, возвращаясь приглушенным эхом.

Но это был лишь притвор храма, где паломники могли омыть свои руки и ноги холодной водой из каменных бассейнов и очистить свой разум, готовясь к молитвенному отрешению. Хоуди даже не замедлил шаг, продолжая тащить меня за собой. Мы приблизились к дверному проему напротив выхода с моста – это был раскрытый рот огромного барельефа в виде человеческого лица, занимавшего всю стену. Громадные глаза без зрачков пристально смотрели вверх с выражением мольбы. Казалось, лицо заходится в беззвучном крике – но еще больше было похоже, что его рот раскрыт в религиозном экстазе. Стена и лицо на ней были выполнены из кованой меди – и, в обступившем нас мраке я поначалу даже не заметила формы этого входа… пока мы не оказались совсем близко от него, и я не обнаружила, что вот-вот буду поглощена этой распахнутой пастью.

За этим жутковатым входом располагались в ряд четыре эскалатора – на ступенях каждого из них могли расположиться по три человека. Мы ступили на левый. Старинные, тонкой работы ступени были выполнены из золота и меди, а перила эскалатора – выложены слоновой костью. Костяные пластины, отполированные руками исполненных благоговейного трепета верующих, тускло блестели.

Мы поднялись на ступень и позволили механизму нести нас. Так, стоя бок о бок, мы торжественно вплыли в грандиозное здание базилики.

Вы когда-нибудь были там? У Святого Орфея? Я знаю, что там много кто побывал. Каждый год этот храм посещают тысячи паломников. Конечно же, большие здания есть в других городах и на других планетах – но это было первое грандиозное Имперское здание, которое я увидела, и таким оно навсегда останется в моей памяти. Оно ошеломляет. Главная часть увенчанного куполом здания размером примерно с городскую площадь, толпы пилигримов и богомольцев, собирающихся здесь, напоминают поросль лишайника. Примерно половина этой площади уставлена рядами церковных скамей – тысячами рядов, где любой верующий может сидеть, вознося молитвы или созерцая главный алтарь. Купол настолько огромен и высок, что под самой его вершиной клубятся облака – результат действия внутреннего микроклимата. Нескончаемые толпы людей входят сюда через обрамленные колоннами дверные проемы, расположенные по всему периметру главного зала, а ряды эскалаторов – такие же, как тот, на котором сейчас стояли мы – доставляют посетителей из расположенных рядом зданий. Каждый ряд эскалаторов вытягивается из открытого рта – такого же, как тот проем, через который мы попали в храм – но эти рты принадлежат другим лицам: они больше, сплошь покрыты сверкающими листами золота, и увенчаны громадными головными уборами в виде солнечных лучей. Стены базилики словно составлены из этих гигантских лиц: исполненные благоговейного страха, застывшие в экстазе людские лица – это из их ртов тянутся ряды эскалаторов, – и чередующиеся с ними благородные лики, обрамленные стилизованными шлемами, символические образы Адептус Астартес.

Все, что здесь слышно – негромкое звучание заполненной пустоты, в этом огромном пространстве все звуки скрадываются расстоянием. Тысячи людей переговариваются внизу, хоры поют, паломники возносят молитвы – но все эти звуки на такой огромной площади звучат не громче статических помех на радиоволне, и превращаются в неразборчивый шум из-за эха. Помещение заливает туманный свет, который исходит словно с самих небес свет – он напоминает свечение золотых ламп в туманный день.

В это увенчанное куполом пространство замыкает алтарная часть – гигантское ущелье, стены которого образованы возносящимися ввысь органными трубами и хорами, спускавшимися вниз, к эффектно расположенным узким проходам, которые вели к высокой центральной платформе и престолам для высокопоставленных лиц. Они свысока взирали на отвесные стены этого мрачного ущелья, тянущиеся к солнцу, на темные зевы труб, на все эти острые, украшенные колоннами утесы, поднимающиеся из тьмы на свет божий.

– Мне сказали, что тебя зовут Элизабета, – произнес исповедник, пока мы спускались на эскалаторе вниз.

– Да, сэр, – ответила я.

– Очень советую тебе сотрудничать с нами, Элизабета, – заметил он. – Отвечай на его вопросы. Будь учтива. Хотя его манеры могут показаться странными.

Я чувствовала, что он старается показаться доброжелательным, чтобы подготовить меня к чему-то, что, по-видимому, должно было поставить меня в неловкое и затруднительное положение.

– Когда вы говорите «странными», сэр…

– Я имею в виду, что вера – тяжкий груз для таких людей, как он. Его разум часто пребывает вдали от всех, занятый незримым делом благочестия. Тебе может показаться, что он не от мира сего.

Я кивнула.

– Возможно, тебя будут проверять. За этим мы и идем в медную комнату. Он хочет тебя проверить, а посредники хотели бы наблюдать, как он будет испытывать тебя.

– Посредники?

– Не волнуйся насчет этого, – произнес он.

– Я хочу произвести благоприятное впечатление и служить святому отцу, как самому Императору, – ответила я. – И у меня получится лучше, если я буду знать, что надо делать.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Вы же сами советовали мне сотрудничать с вами. – напомнила я.

Он пожал плечами и кивнул.

– Посредники представляют интересы стороны, которая действует заодно с диоцезой Санкура. Они будут присутствовать там, но ты их не увидишь.

– Потому что они желают остаться незамеченными?

– Да, а еще потому, что их не… – он осекся, казалось, обдумывая свои слова, и закончил: – Да, пусть это и будет причиной.

Я была практически уверена, что он едва не сказал: «Потому что их не так-то просто увидеть».

Эскалатор довез нас до пола базилики, и мы сошли со ступеней. Стражи в своих иконописных масках поклонились, когда исповедник прошел мимо них. На вымощенном плитами полу ничком лежали паломники – руки раскинуты, лоб прижат к холодному камню. Трубный звук доносился из одного угла, глухой голос рокотал из другого. От всего этого создавалось впечатление, что здесь, под одной крышей, одновременно проходит несколько церковных служб и церемоний. Я бросила взгляд вверх, на окружавшие нас лица с открытыми ртами – золотые, как лики ангелов, огромные, как небо; а эскалаторы тянулись с их губ, словно длинные языки рептилий.

Хоуди вел меня к скамьям. Идти пришлось довольно далеко. Это помещение было не только таким большим, что в нем проходило сразу несколько служб – одновременно здесь совершалось множество других дел, словно на бирже, или рынке. Группа паломников молится, окружив мемориальную плиту, отмечающую захоронение какой-то известной личности. Страж ведет группу посетителей, устраивая им экскурсию с осмотром знаменитых фресок. Целая очередь матерей с младенцами выстроилась к купели, где проходит обряд наречения имен. Прокаженный просит милостыню. Хористы в белых рясах бегут, стараясь догнать шагающего впереди священника. Обнаженный мужчина стоит на каменной плите, являя свое смирение.

Напротив вереница паломников целеустремленно шагала к расположенным под эскалаторами реликвариям. У нас за спиной, в одной из секций уставленного скамьями пространства, священник проводил службу разрешения от грехов для группы Имперских Гвардейцев – те были одеты в красное, а поверх головных уборов у них были надвинуты черные капюшоны – знак почитания мертвых, которых они поминали. Справа от нас дьякон, стоя на небольшом деревянном помосте, читал из святых книг перед сгрудившейся толпой прихожан. Слева – группа детей из схолы прогениум, расположенной на территории миссии, сидела на полу вокруг учителя, который наставлял их в соблюдении заповедей.

Мне стало грустно от этого зрелища – оно напомнило мне о другой школе.

Хоуди знаком скомандовал мне сесть на одну из пустующих скамей. Я села. Через пару рядов впереди рыдающая женщина прижимала к себе запеленатого ребенка. На ряду позади меня неподвижно сидел старик, уставившись на старую медаль с изображением Бога-Императора Человечества.

– Жди здесь, – произнес Хоуди, и направился в направлении алтаря. Меньше чем через минуту он превратился в темное пятнышко среди других темных пятнышек, казавшихся крошечными по сравнению с золотыми ангелами, подпиравшими молитвенную платформу, которая, в свою очередь, казалась игрушечной рядом с могучими стволами черных отполированных органных труб.

Я покорно ждала. Мне пришло в голову, что сейчас я могла бы сбежать – но вокруг меня было огромное открытое пространство, и среди тысяч людей, шумевших вокруг, могло затаиться сколько угодно потенциальных противников. В общем, я решила подождать. Старик – его лицо, шея и верхняя часть спины были искривленными, как шишковатое дерево, из-за паралича, вызванного синдромом посменной работы, подошел и уселся на другом конце моей скамьи. Он наклонился, положил локти на спинку стоящей впереди скамьи, и начал молиться. Как я полагала, об исцелении своего бренного смертного тела. Я почувствовала, как деревянная скамья подо мной ходит ходуном от дрожи его обессиленного нервной болезнью тела. Девушка заняла место на скамье через три ряда впереди от меня. Она неотрывно смотрела на высокий алтарь, склонив голову на бок. Не нужно было вглядываться, чтобы понять – она умерщвляла плоть на своем левом предплечье, используя цепь с шипами, сейчас намотанную на ее правую руку. Молитвенные аппараты с дистанционным управлением с жужжанием кружились над скамьями, на их шипящих от перегрева коричневых экранах вспыхивали и пропадали слова священных текстов. Один из них был крупной моделью – фигуры двух золотых механических херувимов поддерживали окруженный позолоченной рамкой экран, расположенный между ними, словно летающую версию какого-то щедро изукрашенного зеркала. Сияющие механические херувимы по очереди верещали: «Узрите! Узрите!» перетаскивая экран от одного паломника к другому. Они были очень – даже слишком – похожи на жутких кукол Блэкуордса.

Я отвела взгляд. Исповедника не было уже довольно долго. Я начала задаваться вопросом – не испытывали ли Хоуди ко мне больше сочувствия, чем я думала поначалу? Может быть, он сознательно не возвращался так долго? Он намекал, что я могу сбежать, пока он отсутствует? Может быть, вернувшись, он будет удивлен, обнаружив, что я все еще здесь?

Я стала смотреть по сторонам. Мужчина уселся на скамью по другую сторону прохода, почти вровень со мной. Широкий в кости, крепкий, одетый в черное. Он был немолод, с лысым черепом, а его грубое, угловатое лицо носило следы старых шрамов – но его осанка была благородной, а манеры – сдержанными, как у аристократа. В нем чувствовалась сила и властность. Я решила, что, возможно, он был ветераном Гвардии в высоком чине, может быть, генералом. Он выглядел именно так. Его длинный, тяжелый плащ был черным, но дорогая ткань на свету слегка отливала зеленым и была украшена элегантным золотым галуном. Он сидел слишком прямо, словно полученные когда-то увечья не давали ему согнуться, или словно его телу хирургическим путем была придана дополнительная жесткость.

Пока я смотрела на него, он перевел взгляд на меня. А дальше произошло нечто очень странное. Он среагировал, хотя внешне это никак не проявилось. Выражение его лица не изменилось, он ничем не выразил удивление, интерес, или презрение… или что-то еще. Но в его глазах я кое-то увидела. Он был поражен моим видом. Это было узнавание – и в этом узнавании крылась неподдельная боль. Он увидел меня – и это потрясло его до глубины души.

Все это показалось мне крайне необычным. Его взгляд не был взглядом похотливого пожилого мужика, который положил глаз на молоденькую девушку, поразившую его воображение, и теперь глазеет на нее. Так мог бы смотреть человек, внезапно встретив давно потерянного брата или сестру – или отец мог бы так смотреть на ребенка, которого до тех пор считал погибшим. Это был взгляд человека, который вспомнил того, кого давно любил – и давно потерял.

Он не отрываясь смотрел на меня. Кажется, он не мог отвести взгляд. Я собиралась отвести глаза – происходящее крайне смущало меня – но в тот же момент он тоже решил отвести взгляд, видимо, поняв, что пялится на меня. Он не поднялся, не подошел ко мне – но и не уходил. И только теперь я поняла, что продолжаю смотреть на него.

Я прокручивала в воображении разные сценарии. Если он был ветераном – генералом Имперской Гвардии – возможно, я напомнила ему любовницу, которую он был вынужден покинуть во вражеском тылу, или давно умершую жену, или одну из его солдат, которую он любил, и которая погибла на фронте.

+Элизабета+.

Я услышала, как кто-то произнес моем имя – но не ушами. Мягкий шепот псайкера звучал прямо у меня в мозгу. В тревоге я стала озираться по сторонам.

Тот мужик снова смотрел на меня. Это он сказал? Я подумала, что, может быть, имеет смысл отключить мой манжет – но что-то приказало мне не делать этого. Его взгляд был таким пристальным и пронзительным. Одну руку он положил на спинку передней скамьи, словно собирался подняться и подойти ко мне.

Но он колебался. Он что-то увидел.

– Кого-то ищем?

Я резко обернулась на голос – и обнаружила Лайтберна, который сидел на скамье около меня. Проклятый смотрел вперед – словно он был лишь еще одним паломником, который случайно уселся рядом.

– Как ты меня нашел? – изумилась я.

– Ну, это было нелегко, – ответил он.

– Но как?

– Не поверите. Это был тот козлина, Шадрейк.

– Шадрейк?

Лайтберн рискнул бросить на меня быстрый взгляд, и состроил гримасу, с которой скандальный живописец смотрел через свое зрительное стекло.

– Не знаю как, но он за вами следил. Посмотрел в свою стекляшку, и сказал, где вас можно найти в этой базилике.

– Я боялась, ты решишь, что я просто сбежала, – заметила я.

– Сначала так и было, – заверил он. – Но потом мы увидели бардак в помещении наверху, а я нашел вот это, и тряпку, пришпиленную к столу.

Он положил руку на сидение рядом со мной и раскрыл ладонь, показав мне гнутую серебристую телекинетическую булавку. Я протянула левую руку под спинкой соседней скамьи и он передал вещицу мне.

– Я это увидел, и сразу понял, что вас похитили, или что-то вроде того, – продолжил он, снова глядя вперед, словно разговаривал сам с собой. – А Шадрейк сказал, что поможет вас найти.

– Реннер, ты говоришь «нам», а до того сказал «мы». Кого ты имеешь в виду?

– Вашего друга, он объявился, – сообщил Лайтберн.

– Юдика?

– Ах-ха, – заверил он, кивнув. – Он появился через час, может, через два после того, как мы увидели, что вы пропали.

– Он тоже здесь?

– Ну, не прямо здесь. Я пошел внутрь, а он там крутится наверху, хочет выяснить, можно ли вас увидеть. В общем, мы пришли, чтобы забрать вас отсюда.

– Это будет нелегко, – заметила я. – Тут поблизости болтается псайкер.

– Один из этих дьяволов? В церкви? – произнес пораженный Лайтберн.

– Ну, и кроме того, вокруг другие враги, – сообщила я, – …в толпе их не видно. Боюсь, если ты попытаешься забрать меня отсюда, они покажутся и убьют тебя на месте.

– Пусть попробуют, – ответил он.

– Реннер, их намного больше и они следят за нами, – произнесла я. – Лучше не пытаться.

– И что тогда? Так и останемся здесь сидеть? Кто Вас сюда привел? И чего им от вас надо?

– Я знаю примерно половину того, что надо бы знать, о том, кто привел меня сюда, и вообще ничего не знаю, о том, чего им надо от меня, – сообщила я. – Но меня захватили влиятельные люди. Мужи Церкви, Реннер. Их богатство, власть и влияние огромны, а мы в самом сердце нашего мира. Иди, найди Юдику. Скажи им, что меня собираются доставить к понтифику. Не думаю, что меня собираются убить. Возможно, он может использовать полномочия, которые дает его инсигния, чтобы приблизиться к кругу понтифика через официальные каналы.

– Использовать чего, которые дает его чего?

– Просто иди и скажи ему, – быстро зашептала я. – Мистер Лайтберн, я полагаю, есть гораздо более эффективные и надежные способы извлечь меня из этих обстоятельств, чем попытаться сбежать, или затеять драку.

– Не буду, – ответил он.

– Тогда посмотри налево! – шепотом взвыла я, даже не глядя.

Так он и сделал – и я услышала, как он вполголоса выругался. В пределах досягаемости возник Балфус Блэкуордс, сопровождаемый Лупаном, вторым исповедником и четырьмя телохранителями. Они остановились на открытом пространстве залы буквально в нескольких метров от того места, где заканчивались ряды скамей.

– Иди, – прошипела я. – Вали отсюда! Блэкуордс тебя узнает и убьет.

– Не-а.

– Он прикажет своим наемникам сделать это. Ты его здорово расстроил.

Лайтберн накинул на голову капюшон своей черной куртки, чтобы на время спрятать лицо. Потом скосил глаза на меня.

– Ладно, – сказал он. По крайней мере, у него хватило здравого смысла, чтобы понять, что схватка с четырьмя профессиональными телохранителями в общественном месте – это ужасная идея, даже для того, кто проклят настолько, что ему уже нечего терять. – Ладно, я пойду к Совлу и скажу ему все это. А вы тут не делайте глупостей. Мы вернемся за вами.

– Твоя преданность выглядит довольно трогательной, Реннер, – произнесла я.

Он нахмурился. Похоже, он не разделял моего мнения.

– Если вы погибнете ужасной смертью прежде, чем я доставлю вас к мамзели – этот обет мне вовек не соскоблить с моей шкуры, – сказал он.

Он поднялся, отвесил поклон в сторону главного алтаря, и, проскользнув мимо меня, вышел вон, обойдя скамьи со стороны, противоположной той, где стояли Блэкуордс со своей компанией. Почти в ту же секунду Лупан увидел меня и указал на меня Балфусу Блэкуордсу. Похоже, никто из них не заметил фигуру в надвинутом капюшоне, вставшую с моей скамьи.

Я быстро обернулась, чтобы убедиться, что Лайтберн ушел – но Проклятый уже затерялся в толпе паломников. Кроме того, я заметила, что таинственный незнакомец, старый генерал, которого так поразил мой вид, тоже исчез.

Я развернулась обратно и увидела Хоуди, который наконец вернулся и двигался ко мне через огромный зал базилики. Приблизившись к скамьям, он поднял руку и сделал знак, подзывая меня.

Вставая, я сунула серебряную булавку в карман.

ГЛАВА 24

Которая повествует о его Святейшестве и медной библиотеке.

Я двинулась по помещению, чтобы присоединиться к ожидавшему меня Хоуди. Вся моя решимость покинула меня. Когда я поравнялась с ним, он пошел в ногу со мной, и мы направились через огромную залу к главному алтарю. Летающие молитвенные аппараты с гудением проносились мимо нас. Человек с неглубоким деревянным ящиком выкрикивал цены на полоски пергамента с написанными на них словами благословения, которыми он торговал. Внезапно на нас упали дождевые капли – они изливались из облаков, клубящихся под куполом. Этот странный дождь заставил меня посмотреть вниз, на пол. Он был мозаичным – огромная картина, составленная из триллионов кусочков смальты. Я слышала, что только взобравшись на самую вершину собора и посмотрев в пробитые в крыше слуховые окна, можно увидеть это мозаику полностью и понять, что она изображает. Это показалось мне очень похожим на картину моей жизни.

Искусственно усиленный голос доносился со стороны главного алтаря и молитвенной платформы. Я слышала этот голос все время, пока находилась здесь, но только сейчас подошла достаточно близко, чтобы он перекрыл все остальные звуки.

Я решила, что голос принадлежал Понтифику. Это было ежедневное обращение к верующим и благословение, возглашаемое с высоты горнего престола через огромную аугметическую вокс-систему – раструбы громкоговорителей, словно цветы из слоновой кости, вырастали из ртов гигантских статуй кричащих ангелов, окружавших лестницу, которая вела на молитвенную платформу. По мере приближения к главному алтарю голос становился настолько громким, что причинял боль. Плотная толпа паломников – несколько сотен человек – сгрудилась у ступеней, люди стояли, или преклоняли колени и слушали. Многие поднимали над головой освященные свечи, свитки с благословениями или медали с изображениями Бога-Императора, словно желая, чтобы эти предметы впитали часть святости, которой наполнял воздух голос Понтифика.

Охранники, бдительно следившие за этим районом храма, в масках с изображениями ликов святых, заставили толпу расступиться, чтобы пропустить Хоуди – я следовала за ним. Мы поднялись по ступеням на нижнюю молитвенную платформу, прямо под первой линией громкоговорителей. Звук был оглушительным. Громкость и эхо так искажали голос, что я больше не могла разобрать слов. Это был просто шум. Паломники занимали все ступени, на лицах многих блестели слезы – но не могу точно сказать, было ли это результатом религиозного экстаза или боли от слишком громких звуков.

Следующий ряд громкоговорителей располагался позади первого – огромные хромированные раструбы, конусы и колокола, выраставшие из ртов и глаз громадных статуй и рельефных фигур, со всех сторон выступавших из стен. Все они были позолочены. В воздухе толклось и гудело великое множество молитвенных аппаратов, они окружали раструбы громкоговорителей, как пчелы или колибри – тропические цветы.

Мы перешли нижнюю платформу и углубились в обрамленное стенами ущелье, которое вело к алтарю. Колонны черных и бронзовых органных труб возносились, словно утесы, по обеим сторонам от нас, они тянулись вверх на две или три сотни метров. На разном уровне, словно полки, висели маленькие деревянные балконы, на которых расположились хористы, готовые петь. Эти деревянные ящички были щедро изукрашены яркой росписью и сусальным золотом. Опорой для некоторых из них служили головы или плечи статуй-кариатид.

Пребывая во власти оглушительного, неимоверно-усиленного голоса, от которого буквально не было спасения, я со всей уверенностью могла заявить, что совсем не хочу оказаться в этом каньоне, когда орган начнет играть.

Мы достигли второго подъема – он вел на следующую платформу. Здесь тоже толпились паломники – но все они принадлежали к более высокому классу: представители богатых семей, аристократы, торговцы, люди, которые могли позволить себе заплатить более высокую цену за место – и были вознаграждены возможностью находиться ближе к Понтифику. Вся эта публика, разодетая с немыслимой роскошью, явилась в сопровождении безупречно сконструированных сервиторов и рабов, которые выглядели даже более надменными, чем хозяева. Некоторые из них сидели в золотых механических креслах с движущимися ножками, которые позволяли расхаживать туда-сюда, другие – устроились в маленьких, изукрашенных автоматических экипажах. Несколько присутствовавших здесь семейных кланов прибыли, неся с собой огромные написанные маслом портреты покойных членов семьи – они желали, чтобы Понтифик благословил эти изображения.

Прямо перед нами над платформами возвышались горние престолы, а перед ними находился главный алтарь. Благодаря великолепной архитектурной уловке, плотные, как колонны, лучи солнечного света падали сквозь узкие, высоко расположенные окна, пронзали полутьму каньона и освещали золотой алтарь.

Выражение «горние престолы» было не вполне правильным, оно напоминало о давно прошедших временах. Первоначально оно означало место, где старшие, почтенные экклезиархи восседали в церкви перед собравшейся на молитву общиной. Теперь это был еще один рукотворный утес из кованого металла, еще один барельеф, изображающий огромное, кричащее лицо. Это лицо было самым большим из тех, что украшали базилику, оно было выполнено из золота, а сверкающий венец у него на голове намекал, что оно являлось изображением Бога-Императора. Понтифик вместе с троном, на котором сидел, находился в открытом рту этой громадной – примерно сто метров в высоту – маски, он обращался к собравшимся перед ним, используя выстроенные в ряд проводные вокс-микрофоны.

Подойдя достаточно близко, чтобы рассмотреть, я обнаружила, что поверхность гигантского лица напоминает корпус океанского корабля: металлические листы, покрывавшие его, были скреплены заклепками; которые невозможно было заметить с достаточного расстояния. Но, тем не менее, все это было весьма впечатляюще.

Мы на мгновение остановились и посмотрели вверх, на Понтифика, который продолжал свое обращение. Находиться так близко к горнему престолу могли только члены Экклезиархии и приглашенные ими посетители. Даже столпы высшего общества Королевы Мэб, сильные мира сего из Санкура и Империума за его пределами не могли без особого разрешения подойти так близко, как это сделали мы.

Понтифик Урба восседал на выступе, образованном гигантской нижней губой статуи. Целая чаща вокс-микрофонов на опорах и подставках, вырастала из-за громадных металлических зубов статуи и тянулись к его ногам. Он сидел на своем троне-престоле, отклонившись назад, положив руки на широкие подлокотники, и старательно держал голову прямо. Его голова была втянута в плечи, словно от сильной усталости. Это был крупный мужчина, его тело казалось размякшим от жизни в поддерживающем экзоскелете и аугметических каркасах, не позволявшим давать подходящую нагрузку собственным мускулам. Он был облачен в пурпурные шелка, поверх длинных одеяний красовалась широкая. Его венчала высокая золотая митра. Он произносил слова – но голос был слишком громким, чтобы я могла разобрать что-то, кроме подобия громовых раскатов. Должно быть, нечто подобное испытывал бы человек, услышав голос Бога-Императора. Конечно, сходство было лишь отдаленным. Если бы Владыка Империума произнес слово – это было бы больше, чем просто звук или шум. Его речь причинила бы нам страдания и убила бы нас.

Хоуди тронул меня за рукав, чтобы дать понять, что пора идти дальше. Шум был слишком громким, чтобы я могла услышать то, что он скажет. Он перевел меня через мощеную золотом тропу под огромной маской и горним престолом, – и подвел к расположенному справа ряду дверей, через которые выходило духовенство после окончания службы. Когда мы отошли, обращение Понтифика наконец подошло к финалу. Трансляция завершилась мощным, ревущим трубным звуком. Я посмотрела вверх и увидела, как трон Понтифика скрывается в глубине рта гигантской головы, увлекаемая мощными пневматическими поршнями. Когда он исчез, челюсть гигантской головы медленно пошла вверх и рот закрылся.

Мы вошли в помещение, покинув открытое пространство. Едва мы ступили на порог, огромный орган заиграл, наполняя каньон, в конце которого располагался главный алтарь, ужасными, похоронными звуками.

Мы оказались в приемной, стены которой были расписаны золотом. Войдя, мы словно попали в шкатулку с драгоценностями. Пол был застелен багряным бархатом. Нас ожидали примерно две дюжины экклезиархов – дьяконы, священники и другие высокие церковные чины. Они были облачены в белые стихари с красными, черными, а у некоторых – и золотыми капюшонами. Увидев меня, они, все как один, надвинули на головы капироты – высокие, конические головные уборы, которые обычно надевают кающиеся грешники. Эти капироты были такими высокими, что собравшиеся святоши, надев их, почти перестали походить на людей. Но они пристально следили за мной через прорези в ткани их покаянных головных уборов.

Хоуди тоже увенчал себя таким убором. Он вел меня дальше, и священники в их конических шляпах, выстроились за нами в шеренгу по двое, сопровождая нас, словно торжественная процессия.

В этот момент я, признаюсь честно, полагала, что уже не выйду живой из коридоров базилики.

Мы вышли из приемной на лестницу, которая вела куда-то вниз и в темноту. Лестница была старой, возможно, частью старой церкви, над остатками которой возвышалась нынешняя базилика… и мне показалось, что она была сделана из кости. Она была вырезана из какого-то твердого материала, белого, пожелтевшего от времени и истертого множеством ног, проходивших здесь. Ее освещали сотни тысяч свечей, с обеих сторон приклеенных к перилам своим же оплавленным воском. По-видимому, новую свечу зажигали и приклеивали на оплавленный воск каждый раз, когда гасла старая. Два малорослых морщинистых мужичка, похожие скорее на старых, больных мартышек, чем на людей, съежились на верхних ступеньках, охраняя корзины, в которых лежали новые свечи, большие ножницы для подрезания фитилей и вощеные веревки для зажигания свечей. Они должны были следить за тем, чтобы старая лестница всегда была освещена.

Лестница оказалась длинной. Темнота за пределами золотистого сияния свечей становилась все более непроницаемой, а воздух – все более холодным; эта промозглая стужа говорила о том, что мы, скорее всего, уже спустились под землю. Апокалиптический звук большого органа, доносившийся сверху, из базилики, становился все более приглушенным.

Нищенствующий монах-побирушка в драных, висевших лохмотьями коричневых одеяниях ждал нас на нижней ступени лестницы. Я была рада видеть его. Я была рада видеть кого угодно, чье лицо не было закрыто белой тканью, спускавшейся с жуткого конуса, нахлобученного на голову. Пока мы спускались, у меня возникло чувство, что это – нисхождение в саму пустоту, что с освещенной лестницы мы сейчас попадем в холодную черноту межзвездного космоса.

Побирушка согнулся в поклоне, снял с шеи большой латунный ключ и вставил его в щель, которая сначала показалась мне всего лишь трещиной в скальной породе, но в действительности оказалась замочной скважиной, пробитой в заржавевшей железной плите. Ключ повернулся, в темноте открылся люк. Он открывался, словно механизм заводной игрушки, разделившись на четыре части; каждая четвертинка втянулась в угол открывающейся норы.

Изнутри лился теплый оранжевый свет.

Помещение, которое мы вошли, могло быть только медной комнатой, о которой упоминал Хоуди. Это была длинная подземная крипта или часовня со сводчатым потолком и стенами, сплошь обшитыми медью. Каждую поверхность украшали вытравленные на металле изображения и барельефы. С настенных бра свисали круглые светильники. Это помещение было читальней или своего рода библиотекой. Повсюду висели полки и шкафы, на которых покоились старинные книги и информационные планшеты, отгороженные от мира запертыми решетчатыми медными дверцами. Открытое пространство в центре помещения было занято множеством столов и конторок для чтения, все они были сделаны из латуни или чеканной меди. Позади нас, слева от входа, располагался огромный медный камин, совершенно пустой, который, казалось, совсем не соответствовал этому помещению. В дальнем конце часовни находился разбитый, полностью утративший первоначальный облик алтарь – возможно, некая знаменитая древняя реликвия, которую несли перед войском в крестовых походах, и наконец разместили здесь, в качестве предмета поклонения. Справа, рядом с дверным проемом, который, похоже, вел в пристройку или соседнюю часовню, виднелся ряд решетчатых дверей – они напоминали входы в кабинки-исповедальни, встроенные в стену.

Я огляделась.

– Медь и латунь – произнесла я вслух.

Хоуди бросил на меня быстрый взгляд.

– Это – приватная библиотека. Медная комната. Медь и латунь гораздо более инертны, чем серебро, золото или железо…

Он осекся. Похоже, он снова обдумывал, не сболтнул ли лишнего… хотя невозможно было сказать ничего определенного, глядя в его скрытое маской лицо.

Внезапно раздался шум: дробный стук и скрип работающего механизма, шипение пневматики и позвякивание металла о металл. То, что я приняла за большой камин, открылось изнутри. Это оказался механизм, проем, оснащенный автоматическими приводами. Огромный трон с сидящим на нем Понтификом спустился сверху, влекомый сложными машинами, и проем открылся, впуская его. Он разошелся на створки с металлическим позвякиванием и шипением пневматических приводов; оконечность библиотеки превратилась в тронный зал, где Понтифик Урба восседал на своем кресле, доставленном сверху, из базилики, силой этих замысловатых механизмов.

Священники преклонили колена. Хоуди взял меня за запястье и повел к трону. От швов там, где трон вошел в медный проем, поднимались струйки пара.

Сейчас, стоя рядом, я видела, что Понтифик серьезно болен. Он выглядел старым и до нелепости тучным. Я подумала, что он вряд ли способен ходить без посторонней помощи. Его раздутое тело было запакована в рясу и фелонь из пурпурного шелка, словно в мешок. Его голова качалась и кренилась, а рот был бессильно полуоткрыт. Казалось, он не в состоянии сфокусировать взгляд на одном объекте. Я обнаружила, что его золотая митра была прикручена к скальпу тонкой металлической проволокой, чтобы не свалиться, когда он мотал и тряс головой.

– Ваше Святейшество, – начал Хоуди.

Губы Понтифика дрожали. От него несло церковным елеем, маслом для миропомазаний.

– Эти обстоятельства не заслуживают внимания, – произнес он ворчливым голосом, напоминающим неровное, прерывистое бульканье, исходившее из его груди, – это темное место, а в нем – две звезды, одна из них – звезда, а вторая – две птицы.

– Мы доставили эту ценность сюда, чтобы вы могли осмотреть ее, – произнес Хоуди.

– Мертвые солнца, – ответил Понтифик, расфокусировано вращая глазами, – Я чую их запах.

– Она здесь, Святой отец.

Понтифик булькнул горлом, в уголке его рта блестела слюна.

– У них жабры и перепонки на лапах, но они играют веселые танцы! – произнес Понтифик. По его телу прошла дрожь, он хихикнул и повторил, словно про себя, – Веселые танцы.

Внезапно его лицо посерьезнело. Он повел взглядом и уставился на что-то позади нас, на что-то, чего здесь не было.

– В темноте. – прошептал он, – Оттуда – сюда.

Он взглянул на Хоуди.

– Я видел, на что похожа темнота, когда включают свет, – продолжал он. Он протянул левую руку и стиснул руку Хоуди.

– Не говори им, что это был я, Клеман, – прошипел он. – Они все записывают. И свистят. Свистят. Как чайники. Фьюююююю! Когда солнце прячется за тучу, они скачут повсюду. Они думают, я их не вижу, а я вижу.

– Да, Ваше Святейшество, – заверил Хоуди.

– Фьююююю!

– Вас зовут Клеман? – спросила я.

Хоуди взглянул на меня.

– Нет. – коротко произнес он.

Мой голос наконец привлек внимание Понтифика. Его голова тряслась, когда он старался повернуть ее, чтобы взглянуть на меня.

– Почему она выше мыши? – поинтересовался он сварливым и удивленным тоном.

– Это… на то воля Императора, – ответил Хоуди.

Понтифик кивнул.

– А… ну, хорошо, – произнес он, удовлетворенный этим ответом. – Хорошо. Она может быть ничем, или превратиться в ничто? От нее идут круги, когда она падает в бассейн? Я… я ведь, вроде, еще что-то помнил, но забыл.

– Мы сделали несколько предварительных тестов, – произнес Хоуди. – И, как мы полагаем, она – темная душа. Особый фрагмент генома, возможно, созданный селекцией, но однозначно не искусственного происхождения. И не подделка. Король знает свое дело.

– Король, пароль, играет роль, – произнес Понтифик, пуская слюни на свою шелковую фелонь.

– С вашего позволения, мы приступим к испытанию? – настойчиво спросил Хоуди.

– Розовые черви в сердце, которое старается не биться, чтобы никто не понял, какую мелодию оно выстукивает, – отозвался Понтифик, с истерической суетливостью шлепая руками по подлокотникам трона. Каждое слово давалось ему с большим трудом – похоже, одновременно с разговором он пытался запеть.

– Исповедник, посредники здесь, – кашлянув, произнес один из священников.

Мы оглянулись. За решетчатыми деревянными дверцами в дальнем конце помещения зажегся свет и в кабинках за ними появились три фигуры – скорее всего, они вошли из соседнего помещения, которое находилось по ту сторону стены. Это были лишь неясные, гуманоидных очертаний, силуэты на фоне решеток; они видели нас, но мы не могли полностью рассмотреть их.

Вместе с тем, я была практически уверена, что они – не люди. Возможно, это была лишь игра света и теней – но они казались чересчур высокими.

Один из них заговорил. Из динамика, вмонтированного в решетчатую дверь, раздался голос – глубокий и холодный, словно океанская пучина.

– Выражаем недовольство, – произнес он. – Вы должны были начинать совет без нас.

– Динь-дон, – бормотал Понтифик, – Дурачки-чки-чки…

Им все больше овладевало нервное возбуждение. Он хлопал в ладоши, его голова яростно тряслась. Похоже, он по-прежнему не мог сфокусировать взгляд на чем-то определенном. Внезапно я почувствовала вонь – кажется, он обделался. Два священника подошли, чтобы сделать укол ему в шею.

– Мы не начинали, – ответил Хоуди, поворачиваясь к решетчатым дверцам, – …потому что собрались совсем недавно. Понтифик только что прибыл, и мы дали ему время, чтобы устроиться. И никакие дела не делались и не будут делаться без вашего присутствия.

– Эта мелкая самка – и есть та, кого мы вызвали для испытания? – его голос был даже ниже, чем первый, если такое вообще возможно.

– Она заслуживает вашего внимания, – заверил Хоуди.

– Нет, – возразил первый. – Она – не темная душа. Даже когда носит ограничитель – мы измерили и увидели это. Она – всего лишь «пустая». Ваш поставщик ввел вас в заблуждение.

– И его следовало бы наказать за это, – подхватил второй.

– Полагаю, ее по крайней мере стОит испытать, – заметил Хоуди.

– Ты заставляешь нас терять время, мы теряем терпение, – произнесла третья фигура за решетчатой дверью.

– Молоко! – неожиданно завопил Понтифик. – Сотня тысяч серебряных глаз, и все смотрят вниз! Слово, которое значит «слово».

– Он точно здесь? – прорычала одна из теней. – Он испортит нам все дело. Он сумасшедший. Хватит испытывать наше терпение сво…

– Он видит, – ответил Хоуди, бесцеремонно прервав низкий голос собеседника. – Его разум освобожден от оков, потому что ему позволено видеть – и именно его зрение ведет нас. Будь он безумен или искажен, его, при всем уважении, не стали бы держать здесь, даже спрятав в святая святых Экклезиархии. Мы не стали бы терпеть его за то, что когда-то он был доблестнейшим из наших вождей. Мы воздаем ему почести, потому что он таков и сейчас. Он видит то, чего не можем видеть мы. Он – величайший из нас, и да будет вам стыдно за то, что вы не видите его подлинной сущности. Ваш повелитель понял бы ее вне всякого сомнения. Он измыслил бы новое слово, неповторимое, единственное в своем роде – чтобы почтить его.

– Не злоупотребляй… – начала одна из фигур.

– Ведите себя достойно, – парировал Хоуди. – Вы здесь потому, что мы вам позволили. Вы должны выполнять наши условия. Вы – всего лишь посредники. И иногда вы забываетесь.

– Тогда испытай ее, – согласилась первая тень. – Испытай, если хочешь. Докажи, что мы неправы. Но она – лгунья и мошенница. Это мы точно знаем.

– В самом деле? – с сомнением произнес Хоуди.

– Она говорит, что ее зовут Элизабета Биквин, – произнесла первая тень. – Элизабета Биквин была парией, неприкасаемой, и служила в свите инквизитора Грегора Эйзенхорна. Она родилась на Бонавентуре около 210 и умерла на Дюрере в 386, больше сотни лет назад.

ГЛАВА 25

Повествующая о силе слова.

Воцарилось молчание. Хоуди кашлянул, прочищая горло, и произнес:

– Это не относится к делу. Сколько миллионов человек в Империуме носят такое имя?

– А сколько из них утверждают, что они – неприкасаемые? – парировала тень.

– Мы проведем испытание, – ответил Хоуди. Экклезиархи, стоявшие вокруг, немедленно начали готовить помещение. Они передвинули пюпитры для чтения и вынесли книги. Я увидела, как Хоуди схватил за рукав пробегавшего мимо священника и произнес:

– Найди Блэкуордса. Приведи его вниз, к лестнице. Спроси, как он может прокомментировать эту информацию. Спроси насчет ее происхождения. И объясни, что Церковь не одобрит, если он попытается использовать отличную репутацию своего торгового дома, чтобы одурачить нас.

Священник кивнул и выбежал вон. Хоуди взглянул на меня.

– Не хочешь ничего сказать? – поинтересовался он.

– Только то, что знаю, как меня зовут. – ответила я.

Понтифик, сидевший у нас за спиной, снова пришел в возбуждение. Я слышала, как он, запинаясь, твердит:

– Шаги! Шаги! Один за другим! Век между двумя шагами! Медленный путь! Медленный путь в темное место!

– Он хочет говорить с ней, – произнес один из экклезиархов, обращаясь к Хоуди. Исповедник подвел меня к трону Понтифика. Понтифик часто моргал и с трудом сглатывал, словно ослепленный ярким светом. Он бессильно свесил голову, тряся жирными брылями щек, и посмотрел на меня. Казалось, он впервые с момента появления смог сфокусировать взгляд. И, похоже, он только сейчас рассмотрел меня как следует.

– Дайзумнор, – грустно пробормотал он, – Дайзумнор.

Он издал негромкий, печальный, хныкающий звук.

– Элизабета.

– Ваше Святейшество?

– Тебе суждено… суждено идти в темноте. Это долгий путь. Они сожалеют об этом.

– Куда я должна идти?

Он не подал ни единого знака, по которому я могла бы понять, что он меня слышит. Его глаза забегали туда-сюда.

– Они думают, это эхо, только эхо старого, мстительного призрака – но нет. Он здесь. Вот увидишь. Это навсегда. Он все вынес. Он такой же старый, как когда-нибудь сможет быть человеческое существо, такой же старый, как старик на золотом стуле.

Я взглянула на Хоуди. Его взгляд из прорезей маски выдавал беспокойство.

– Я видел твою душу, – шептал Понтифик, снова пуская слюни; его глаза смотрели неожиданно-ясно, – Это не черная душа. Она лучше и светлее. Она сияет. Я видел это. Смотрите! Смотрите – вон там.

Мы с Хоуди повернулись, чтобы посмотреть, куда он показывает – и одновременно почувствовали себя полными идиотами.

– Мы слишком утомили его, – сказал мне Хоуди.

– Нет! – запротестовал Понтифик. – У меня целый список того, что я должен ей сказать. Это очень важно. Очень-очень-хочем-точим. Ооой! Скажите ему. Скажите ему это! Скажите – Дайзумнор прячется за картинами, но это только для отвода глаз.

– Но я не… – начала я.

– Он должен узнать. Скажи ему, о чем трещат Восемь. Скажи ему об этом. Скажи ему – так можно понять, что они внутри. И еще скажи – ойй, это тоже важно!.. Скажи ему, чтобы наплевал на граэлей. Гораздо важнее – кто командует граэлями.

– Оставь его в покое, он устал, – произнес Хоуди.

– И кто командует ими? – спросила я. Внезапно мной овладело чувство, что за его безумием скрывается какая-то страшная истина. Он только что произнес слово, которое я слышала при самых ужасных обстоятельствах, в ночь падения Зоны дня: «граэль». Я попыталась внести хоть какую-то ясность, наугад используя слова, которые слышала в течение последних нескольких часов.

– Ими командует Король? – спросила я. – Или Восемь?

Он замотал головой так, что во все стороны полетели брызги слюны, а его щеки затряслись, как желе.

– Восемь – это Восемь, и кто его знает, чем они питаются. Они только выполняют приказы Короля. А, если Король командует ими – я не знаю, что нам делать.

– Отойди, – сказал Хоуди, оттаскивая меня назад. – Ему сейчас будет плохо.

– Но я только хотела…

– Мы должны начинать испытание, – раздраженно бросил Хоуди. – И хватит приставать.

– Кто он? – обратилась я к Понтифику, когда меня выводили вон, – Кому я должна сказать все это?

Дергаясь на своем троне, больше не глядя на меня, Понтифик издал долгий, шипящий и булькающий звук – словно шипение пара, выходящего из котла под большим давлением. Звук был похож на слово. Что-то вроде:

– Шшип!

Хоуди вывел меня в центр комнаты, который освободили экклезиархи. На своем месте остался только один латунный пюпитр для чтения – он находился прямо перед разбитым старым алтарем, стоявшим дальше, у стены библиотеки. Странно, но это напомнило мне упражнения в стрелковой галерее Зоны Дня.

– Встань здесь, – скомандовал он.

Я встала за пюпитр, спиной к трону Понтифика. Странные решетчатые дверцы и тени за ними теперь были слева от меня. Экклезиархи встали позади меня полукругом. Я не очень понимала, чего от меня ожидают. Я ждала, а они мельтешили вокруг. У некоторых были инфопланшеты, в которых они делали пометки, другие держали измерительные инструменты и пощелкивающие, потрескивающие переносные когитаторы. Я ощутила, что моя паника растет, когда увидела, как младшие служители базилики вошли в медную комнату, неся длинные металлические щиты. Они были высокими и продолговатыми – вроде тех, за которыми прячутся стрелки, или щитов, с которыми городская охрана или Арбитры Магистратум выходят на усмирение волнений. Но эти щиты были сделаны из меди и по тыльной стороне обиты чем-то, что напоминало пуленепробиваемую ткань. Служители подняли щиты и установили на подставках, вмонтированных в металлический пол, расположив их дугой перед экклезиархами – так, чтобы лицевая часть щитов смотрела на меня.

– Зачем это? – спросила я Хоуди. Он не ответил.

Из книг на полках вокруг выбрали несколько трудов – деяния и послания апостолов, и требники-бревиарии, металлические, похожие на птичьи клетки, дверцы отперли, чтобы их можно было достать. Хоуди по очереди размещал книги на пюпитре передо мной, показывал на тот или иной отрывок и приказывал читать.

Я делала то, что мне говорили.

За моей спиной, позади щитов, бормотали и совещались экклезиархи в своих смешных конических шляпах – они делали пометки в информационных планшетах и производили измерения с помощью приборов. Я слышала, как они переговариваются, называя температуру окружающей среды, давление воздуха и прочие – в основном метеорологические – условия. За их спинами Понтифик Урба, сидя на своем троне, хныкал и лепетал, словно неугомонное дитя, нервно шлепая руками по подлокотникам.

Справа от меня тени замерли в засаде, скрываясь за решетчатыми деревянными дверями.

Я прочитывала несколько строк каждого текста; Хоуди останавливал меня, откладывал бревиарий в сторону и заменял его новым. Примерно через двенадцать минут этого занятия, он – похоже, весьма довольный, приказал служителям снова поставить книги на полки и закрыть дверцы. После этого исповедник отошел и начал совещаться с экклезиархами позади щитов.

По большей части, я не совсем поняла тексты, которые читала. Мне были знакомы некоторые фрагменты литургии, один раз попались слова известного церковного гимна. Остальные выглядели просто неясными богословскими пассажами. Два отрывка вообще были на каком-то незнакомом мне языке – я просто воспроизвела их фонетику.

Вернулся исповедник Хоуди. Рукой он взял меня за подбородок и поднял мою голову, чтобы посмотреть в глаза. Потом он оттянул мою челюсть вниз и заглянул в мой открытый рот.

Потом он отпустил меня.

– Это все? – спросила я.

– Что-то не так: – не понял он.

– Ну, когда вы тянете мое лицо туда-сюда, это не очень-то приятно, – заметила я.

– Головные боли? Ощущение беспокойства? Расстройство желудка? Боль в суставах? Женские «приливы»? Общее напряжение?

– Напряжение? – без особенного выражения поинтересовалась я. – С какой это стати, во имя Терры, я должна чувствовать напряжение?

– Она слишком своенравна, – заметила одна из теней за решетчатыми дверями. Голос был низким и безжизненным, как сжигающий все засушливый ветер – но мне уже надоело бояться.

– Меня ничуть не интересует ваше мнение, – сообщила я, – глядя прямо на решетчатые дверные панели. – Вы прячетесь в тенях. Так что, вряд ли что-то в вас заслуживает доверия.

– Едва ли ты захочешь смотреть на нас, – произнесла вторая тень.

– А вот я думаю, что захочу, – ответила я.

– Замолчи! – бросил Хоуди. – Наши посредники… В общем, не провоцируй их. Просто не делай этого и все. Знай свое место.

Я пожала плечами. Хоуди сделал знак, и молитвенный аппарат занял место перед нами. Как и тот, который я видела в базилике, он был сконструирован в форме двух механических херувимов, держащих экран в золоченой раме. Херувимы тоже были выполнены из меди и латуни. С низким, приглушенным гудением, напоминающим жужжание каких-то огромных насекомых, они зависли передо мной, держа экран на уровне моих глаз. Их крылышки рассекали воздух с негромким мурлыкающим звуком, словно лопасти миниатюрных турбовентиляторных двигателей.

На экране появился текст. Язык, на котором он был написан, был мне незнаком, но я узнала буквы. Экран слегка мерцал, словно проекционное устройство было неисправно, или работало на холостом ходу.

– Прочти пожалуйста вот это, – произнес Хоуди. На этот раз он не остался рядом со мной, а отошел на шаг назад.

Я стала читать. Это было нелегко, слова давались мне с трудом. Их фонетическое воспроизведение было сложным, и я сомневалась, что произношу все правильно. Я словно медленно пережевывала слова и буквы. Я была практически уверена, что мне дали читать какое-то прозаическое произведение, написанное излишне-сложным, вычурным языком; казалось, смысл и значение слов вот-вот исчезнут, похороненные под критической массой стилистических ухищрений.

Но я продолжала читать, с боем пробиваясь сквозь текст, еще примерно три минуты. Потом я услышала позади какой-то звук. Я умолкла и повернулась, чтобы посмотреть, что произошло – как раз в ту минуту, когда один из экклезиархов (его лицо было закрыто капюшоном) побежал к выходу, захлопнув рот рукой. Потом снаружи донеслись другие звуки – несчастный пытался сдержать рвотные позывы, но его вывернуло наизнанку прямо на пороге; извергаемая им жидкость капала на пол.

Я нахмурилась – мне совсем не нравилось все это. Другой экклезиарх, по-видимому, еще во время моего чтения, опустился на пол рядом со щитами. Он тяжело дышал, держась за грудь, словно стараясь унять болезненное сердцебиение. Как минимум еще двое стояли внаклонку, вцепившись в верхнюю часть щитов, и, судя по всему, тоже старались привести дыхание в норму.

– Что происходит? – не поняла я.

Хоуди посмотрел на меня. На маске, закрывавшей его лицо, я увидела небольшое темное пятно на уровне рта – словно его собственное учащенное дыхание увлажнило ткань.

– Ты чувствуешь себя нормально? – хрипло спросил он.

– Да, все отлично, – ответила я. – А что это сейчас было?

Он не ответил и повернулся к своим коллегам.

– Сообщите ваши данные! – скомандовал он.

Один из экклезиархов начал говорить что-то о «микро-изменениях», второй – о «падении температуры на четыре пункта». Еще один сунул руку под капироту. На белой ткани расплывалось ярко-красное пятно. У него носом шла кровь.

– Я не поняла… – начала я, но никто меня не слушал.

А потом я кое-что заметила. Я вышла из-за пюпитра и направилась вдоль крипты к разбитому старому алтарю. Молитвенный аппарат, треща крылышками, послушно последовал за мной.

Хоуди повернулся и увидел, что я иду к алтарю. Он крикнул, чтобы я вернулась, но я не обратила внимания на его слова.

Я опустилась на колени, чтобы лучше рассмотреть старинную реликвию. Когда-то этот алтарь был настоящим произведением искусства, дорогим даже на вид, богато украшенным и покрытым великолепной инкрустацией. Но время не пощадило его. Сейчас он был разбит, погнут, покрыт вмятинами и царапинами – казалось, по нему лупили кувалдой и пытались расколоть на части киркой. На поверхности зияли трещины и отверстия, пробитые чем-то вроде стамески; от ударов он утратил даже первоначальную форму. Краски, которыми он был расписан, потускнели, кое-где виднелись пятна ржавчины.

Стоя за пюпитром, я заметила на правом боку алтаря большое пятно, зеленоватое, как ярь-медянка. Я была уверена, что раньше его там не было. Я не понимала, откуда оно взялось и как могло появиться настолько быстро. Теперь, рассматривая его с близкого расстояния, я обнаружила, что это что-то похожее на мелкие кристаллы льда, выступившие на поверхности алтаря.

– Объясните, что это! – потребовала я.

– Вернись сейчас же! – рявкнул в ответ Хоуди.

Я вскинула руку, схватилась за край экрана молитвенного аппарата и наклонила его к себе. Херувимы шумно забили крылышками, пытаясь выровнять свой полет и взмыть вверх.

Я вновь начала читать, медленно, по слогам произнося слова.

Читая, я видела, как с каждым слогом зеленоватое пятно становится все больше. Я резко остановилась, потом продолжила – и увидела, что рост пятна полностью соответствует скорости моего чтения.

Я прекратила читать. Поднялась. Потом пошла обратно к Хоуди; молитвенный аппарат, низко жужжа, неторопливо последовал за мной. Все экклезиархи, не отрываясь, глядели на меня.

– Что вы заставляете меня делать? – спросила я. – Что здесь происходит?

– Просто делай что тебе говорят, – ответил исповедник.

– Что это за слова? – не унималась я, показав на молитвенный аппарат, – Откуда вы их взяли?

– Это наши слова, – произнесла одна из теней за решетчатыми дверцами.

– Это слова, которые написал наш господин, – подхватила вторая.

– Кто это – ваш господин? – спросила я.

– Ты не должна произносить его имя, – заметила третья тень.

– Тогда – что написано в его книге? – задала я новый вопрос.

– Это одна книга, – произнесла первая тень.

– Но во многих томах, – подхватила вторая.

– Он начал ее, но так и не закончил, – заметила третья.

– Немедленно встань сюда! – раздраженно скомандовал Хоуди, показывая на место у пюпитра.

Я неохотно поплелась назад. Он подвел молитвенный аппарат ближе и заставил его зависнуть передо мной.

– Мы продолжим и используем одно из слов, – произнес он.

– Согласны, – ответила первая тень. – Несмотря на ее отношение, мы заинтересованы в действиях этой самки.

Хоуди посмотрел на меня. Взгляд сквозь прорези маски показался мне крайне напряженным.

– Одно слово, – произнес он. – Сосредоточься и произнеси его как можно отчетливее.

Он прикоснулся к парящему в воздухе экрану, и на нем возникло слово. Экран шипел и мигал, словно было крайне тяжело поддерживать необходимую четкость изображения.

Я посмотрела на экран.

И произнесла слово.

ГЛАВА 26

О слове и том, что произошло потом.

Я не знала, что это за слово и понятия не имела, что оно означает. Я произнесла его, словно подчиняясь некой таинственной силе, и в то же мгновение оно исчезло из моей памяти.

А потом произошло нечто необъяснимое. Древний алтарь, стоявший у дальней стены медной комнаты, взмыл в воздух. Он взмыл в воздух, странно коробясь и теряя форму, а потом разлетелся вдребезги, взорвался – словно на него обрушилось что-то огромное и тяжелое, разбившее его на части и разбросавшее куски металла в разные стороны, или словно взорвалась спрятанная в нем граната. Медные и латунные осколки отскакивали от стен, потолка и решетчатых шкафчиков, дождем сыпались вокруг нас, подпрыгивая на полу, словно горсть брошенных монет.

Я обнаружила, что лежу на полу, и медленно поднялась, опираясь на руки и колени. В ушах звенело. Пюпитр опрокинулся. В нескольких метрах от меня я увидела молитвенный аппарат – он валялся на полу, разбитый и искореженный; по обломкам пробегали искры; экран затрещал и погас.

Я повернулась, чтобы осмотреться. Потом провела рукой по рту и увидела на пальцах кровь. Похоже, я насквозь прокусила нижнюю губу.

Экклезиархи тоже выглядели не лучшим образом. Некоторые лежали на полу, как я – за компанию как минимум с тремя щитами. Многие стояли на ногах – но шатались, словно контуженые. Инструменты, которые они держали в руках, вырубились от короткого замыкания.

– А теперь я снова требую объяснений, – обратилась я к Хоуди.

– Мы поместим тебя в место временного содержания, – произнес он, стараясь сохранять самообладание.

– Нет, – ответила я. – Вы объясните мне все это. Сейчас же.

– Ты не смеешь… – начал он.

– Не заставляйте меня произносить это слово еще раз. – оборвала я.

На самом деле, я не помнила слово, и не могла повторить его – но он-то этого не знал.

– Держите ее в рамках! – потребовала одна из теней.

– Эта самка выполнила испытание энунции, и ее жизненные показатели лучше, чем у всех образцов, которые были до нее, – произнесла вторая. – Она – первая в очереди на исследование и развитие ее навыков нашим хозяином.

– Она – наша собственность, – огрызнулся Хоуди. – А вы не командуете нами и не смеете отдавать приказы! Вы – наши партнеры в этом деле, но мы не можем просто так отдать то, за что так дорого заплатили!

– Утихомирьте ее, или это сделаем мы, – произнесла тень. – И мы возьмем все, что пожелаем, если решим, что это необходимо.

Хоуди взглянул на меня и снял капироту. Его лицо влажно блестело, волосы слиплись от пота.

– Троном Святым тебя прошу, делай что я говорю, – попросил он. – Иначе они тебя заберут, а тебе этого точно не надо!

Внезапно Понтифик Урба издал пронзительный вопль. Мы резко обернулись в его сторону и увидели, как он бьется в судорогах на своем троне, раскинув руки и ноги и прогнув тело назад. С ним случился припадок. Он смотрел в потолок и запрокидывал голову, пока золотая митра не свалилась, зацепившись за спинку трона – не помогла даже проволока, удерживавшая головной убор на месте. Изо рта Понтифика хлынула кровь.

– Что это? – резко спросил Хоуди.

– Возможно, пост-фраза? – предположил один из экклезиархов. – Последствия энунциации?

– Пошлите за медиками! – рявкнул Хоуди. – Срочно пришлите сюда доктора или еще кого-нибудь из лекарей! И выставьте охрану.

Несчастный Понтифик тем временем продолжал орать, корчиться и истекать кровью. Из приемной уже спешил отряд охранников. Как и те, которых мы видели в базилике, они были облачены в длинные одеяния и маски, которым было придано сходство с ликами святых – но их одеяния были синими, а поверх них красовались кольчуги из керамитовых пластин и латунных колец. Они были вооружены длинными силовыми шестами, и у каждого на боку висел кутро в медных ножнах.

Я удивилась – с каких это пор служители Экклезиархии мужского пола получили право носить оружие?

– Охраняйте ее, – приказал им Хоуди, указав на меня. Тем временем в библиотеку рысью вбежало трое врачей из Оффицио Медикае в красных стихарях; они окружили Понтифика, чтобы позаботиться о нем.

Одна из теней за решетчатыми дверями потребовала, чтобы Хоуди составил полный отчет о произошедшем. Голос звучал, словно скрип камня по кресалу.

Хоуди повернулся и впился взглядом в темные фигуры.

– Оставьте нас! – бросил он. – Немедленно! Идите в нижние покои и будьте готовы покинуть это место при необходимости.

– Выражаем неудовольствие, – произнесла первая тень. – Вы ищете возможность исключить нас из состава совета и оставить эту самку для вашего личного распоряжения….

– Варп тебя побери, Скарпак! – заорал Хоуди. – Работай с нами, как обещал! Мы пока даже не знаем, что это такое. Убирайтесь, пока мы не усилили охрану!

Огромные тени на секунду резко обрисовались на фоне освещенных дверей, а потом пропали, отступив назад, в помещения, расположенные за деревянной перегородкой.

Понтифику, похоже, не стало лучше. Кровь и слюна по-прежнему потоком лились у него изо рта сквозь стиснутые зубы.

А потом я увидела ключ. Это был маленький латунный ключик, один из тех, что запирали решетчатые дверцы, защищавшие полки с древними томами. Экклезиарх оставил его в замке, когда брал с полки или заменял один из бревиариев, пассажи из которых я читала вслух.

Я увидела, как ключик задергался в замке. Дергаясь и вертясь, словно по своей собственной воле, он выскочил из замка и упал на пол. В следующую секунду решетчатые дверцы полки резко распахнулись – тоже сами по себе.

– Исповедник? – позвала я. Вооруженные стражники стояли вокруг, и никто не видел этого. Их внимание было всецело поглощено шумом и суетой, которую устроили экклезиархи и врачи, сгрудившиеся вокруг страдающего Понтифика.

Я почувствовала, что пол у меня под ногами задрожал.

– Исповедник? – снова позвала я. – Хоуди!

Он повернулся ко мне, его лицо было рассерженным и озабоченным.

– Ну, что еще? – бросил он.

– Смотрите, – сказала я.

Пол снова вздрогнул. Пожалуй, больше всего это напоминало шаги приближающегося гиганта, от которых сотрясалась вся комната. Я молча ткнула пальцем в сторону полок. С резким металлическим скрежетом сломалось несколько замков, решетчатые дверцы распахнулись под собственной тяжестью.

– Свет божий… – ошеломленно пробормотал Хоуди, широко раскрыв глаза.

Один за другим, экклезиархи умолкли и повернулись, чтобы посмотреть, что происходит. В помещении становилось все тише и тише – пока наконец единственным звуком не осталось хныканье несчастного Понтифика.

Пол содрогнулся в третий раз. Со звуком пистолетного выстрела сломался еще один замок. Две книги сорвались с высокой полки и шлепнулись на медный пол.

Внезапно наше дыхание превратилось в пар, поднимавшийся от губ и ноздрей. Температура в комнате резко упала. Изморозь покрыла металлические поверхности.

Хоуди наклонился и провел пальцем по тонкой пленке инея.

– Эвдемонический лед, – негромко заметил он, – Нам надо покинуть это место. Сейчас же.

Он выпрямился.

– Охрана, отведите ее в ближайший заглушающий бункер, – скомандовал он. – Медики, немедленно перенесите Его Святейшество в…

Больше он ничего не успел сказать. В помещении с запертыми дверями неизвестно откуда засвистал пронизывающий ветер. Он был горячим, словно из раскаленной плавильной печи, он обжигал нашу кожу – но не растопил иней и не рассеял пар от нашего дыхания.

Дверцы полок продолжали рывками распахиваться, из-за них вылетали книги. Они выпрыгивали с полок, словно невидимые руки сгребали их с места, каскадом подбрасывали в воздух – так, что они взлетали, распахивая обложки, теряя страницы, под треск ломающихся корешков. Искалеченные книги и выпавшие из них страницы усеивали пол, обрывки бумаги кружились в воздухе, как снежные хлопья. Некоторые из этих обрывков начали тлеть, потом загорелись.

А потом в комнату вошел свет. Он прошел сквозь пол, словно кованая медь была золотым озером, а свет – подводной тварью, поднявшейся из глубины, пробившей гладкую поверхность вод и взметнувшейся в воздух. Это был жуткий, кроваво-красный свет, злобная мысль, принявшая материальную форму, воплощенное зло. Его форма отдаленно напоминала человеческую фигуру, окрашенную в мрачный багровый цвет закатного солнца; оно мерцало и негромко потрескивало, словно составленное из электрических насекомых или раскаленных зерен радиоактивного вещества.

Это была та самая овеществленная мысль, что овеяла жаром Зону Дня.

Это было существо, называвшее себя Граэль Маджент.

ГЛАВА 27

В которой воплощается пандемониум.

Двое стражей, чьи лица были скрыты за ликами святых, подхватили меня под локти, собираясь вести к двери. Другие стражи повернулись, чтобы встретить сотканное из света существо, и окружили нас плотным кольцом. Горячий, обжигающий ветер ударил нам в лицо, он развевал волосы, трепал длинные одеяния. Некоторые экклезиархи тоже шагнули вперед, навстречу кроваво-алому свету. Один из них поднял медную икону, которую держал в руках – на ней были изображения примархов, с иконы спускалось несколько кадил. Я услышала, как он завопил:

– Изгоняю тебя, нечистый дух! Я поражу тебя и брошу обратно в имматериум, откуда ты явился!

Пси-проекция потрескивала. Непокорный экклезиарх оторвался от земли. Его ряса колыхалась вокруг лодыжек. Он заорал. С его ноги свалилась туфля. Он судорожно задергал конечностями.

Он поднимался вверх – медленно, словно помещение библиотеки заполнялось водой, струи которой уносили его все выше, под самый потолок. Он уронил икону, которая грохнулась на пол и раскололась от удара, – и стал цепляться за воздух вокруг, словно стараясь разжать или отбросить от себя телекинетическую хватку, удерживавшую его.

Никакого результата. Он продолжал набирать высоту, пока не достиг изукрашенного медного потолка. Он пытался откинуть голову, отклониться назад – но его позвоночник не желал сгибаться. Он снова закричал и замолотил кулаками по неотвратимо приближающемуся потолку. Потом – уперся обеими руками в металлическую поверхность, стараясь хоть как-то помешать подъему.

И снова его усилия оказались безрезультатными. Он продолжал подниматься вверх, так же медленно и неуклонно, словно стоял на лифтовой платформе. Его голова ударилась о потолок, и он был вынужден склонить ее к плечу – потому что продолжал подниматься. Его руки, которыми он упирался в потолок, неестественно выгнулись, предплечья начали выходить из суставов. Сейчас он выглядел, словно тяжелоатлет, пытающийся поднять весь потолок – и только его ноги молотили по воздуху, словно у пловца, пытающегося не утонуть. Потолок уже давил на его плечи. Он был вынужден наклонить голову – так, что подбородок уперся в грудь. Его руки скользили, скребя по металлу. На мой взгляд (искаженный и затуманенный страхом), он походил на древнего полубога Атланта, державшего на плечах весь мир.

А потом послышался треск, целая серия трещащих звуков – резких, словно пистолетные выстрелы, которые перекрывали шум ветра. Руки экклезиарха сломались и бессильно обвисли по сторонам тела. Несколько мгновений его ноги конвульсивно дергались, словно ноги человека, сброшенного с железной висельной платформы в Ропберне. Он продолжал подниматься, медленно и неуклонно. Плечи, притиснутые к потолку, сломались, кости прорвали рясу, голова мужчины еще дальше склонилась на грудь, шея выгнулась под неестественным углом. Кровь дождем закапала из-под подола его одеяния.

Но остальные экклезиархи проявили похвальное благочестие и отвагу. Невзирая на эту жуткую демонстрацию, еще несколько из них, включая Хоуди, выступили вперед, чтобы противостоять этой странной, отдаленно-человеческой фигуре, сотканной из света, вразнобой твердя все известные им молитвы изгнания зла и разрешения от грехов, угрожающе размахивая иконами и амулетами.

Материализованная мысль, существо по имени Граэль Маджент, дрогнуло и отпрянуло назад под их натиском – но тотчас же перешло в наступление. Двоих экклезиархов отбросило направо; их руки и ноги были раскинуты в стороны, одеяния хлопали на ветру. Они ударились о потолок, рухнули на пол, а потом какая-то невидимая сила протащила их почти до обломков разбитого алтаря. Они были похожи на людей, смытых могучим водным потоком.

Трое других, одним из которых оказался Хоуди, отлетели налево. Один из них приземлился на медный пюпитр с такой силой, что, похоже, сломал позвоночник. Сгусток алого света продолжал двигаться вперед, кипя, словно раскаленная сердцевина ядерного реактора.

Церковь не смогла защитить меня. У меня не было ни малейшего желания стоять на месте и ждать, когда существо выберет меня в качестве следующей цели. К тому же, суматоха вокруг создавала благоприятные условия, в которых я могла попытаться сбежать.

Я вытянула из кармана изогнутую серебристую иглу и всадила ее в большой палец одного из державших меня стражей. Внимание его собратьев, кольцом окружавших нас, было всецело поглощено схваткой, в которую они ввязались, когда пси-проекция добралась до них.

Страж взвыл от боли и ослабил хватку. Когда он на секунду потерял равновесие, я схватилась за его боевой шест, резким скручивающим движением выдернула оружие из его рук, и нанесла боковой удар, от которого он растянулся на полу. Но второй продолжал тащить меня к выходу. Я прокрутила шест, удобнее перехватывая его одной рукой, нажала на кнопку, включавшую электропитание и ткнула его в лицо заряженным концом оружия.

Его голова запрокинулась назад, лик святого – раскрашенная маска, закрывавшая его лицо – раскололся напополам и отлетел в сторону. Пока он падал на пол, я развернулась и побежала к двери.

Я понятия не имела, куда бегу, зная только одно – мне надо покинуть это помещение, и, возможно, подняться вверх, по освещенной свечами лестнице. Я не знала, как далеко смогу уйти – но надеялась, что скоро не только комната, но и все помещения вокруг превратятся в сущий пандемониум, и, благодаря этому, мне удастся убежать достаточно далеко.

Мой бег к свободе прервало рычание. Это был рев дикого зверя – наверное, именно так рычат карнодоны или еще какие-нибудь крупные хищники, бросаясь на жертву из засады. Только им под силу издавать звук такой силы и тона, что добыча буквально замирает от ужаса.

Таков был звук, который достиг моего слуха – но он не произвел на меня никакого особенного действия. Я восприняла его лишь как сигнал – кто-то собирался напасть, и мне стоило не мешкая, убраться отсюда.

Это был мощный, во всю глотку, рев воина, вступающего в битву.

Я до сих пор не уверена, что действительно видела то, что произошло потом. Мои воспоминания представляют это чем-то похожим на яркий, мучительно-отчетливый кошмарный сон. А то, что следующие события разыгрались в медной библиотеке, где уже полным ходом творилось нечто сверхъестественное, превратило их во что-то совершенно исключительное, не укладывающееся в голове. Здесь происходило нечто чудовищное, с чем обычный житель Империума может столкнуться лишь однажды в жизни – да и то если ему очень сильно не повезет. А когда вдобавок к этому, произошло второе сверхъестественное событие, разум, пытаясь остаться в границах здравого смысла, просто отказался воспринимать происходящее.

Две из трех теней, таинственные «посредники» – возвратились. Они вернулись, двигаясь с немыслимой скоростью, чтобы противостоять псионическому существу. Они ворвались через решетчатые деревянные двери, за которыми скрывались раньше, в щепки разнося дерево, рассыпая вокруг обломки решеток, не оставив и следа от исповедальных кабинок, которые препятствовали их стремительному движению. Они были огромны – даже больше, чем можно было предположить, видя их силуэты. Но, несмотря на размеры, они двигались настолько быстро, что это казалось превосходящим человеческие возможности. Это было спринтерское ускорение, которое можно видеть у некоторых диких зверей – и которое свидетельствует о том, что они были созданы не так, как мы, что само строение их скелета и мышц не имеет ничего общего с нашим – и поэтому они могут то, что не под силу человеческому телу. Нечто подобное чувствуешь, видя, как кошка одним прыжком взлетает на книжный шкаф высотой в два метра, или как разыгравшаяся ручная обезьянка карабкается по отвесной стене.

Или как огромная овчарка, внезапно вырвавшись из темноты заброшенного квартала, сбивает с ног Слепошарого Вояку.

Сначала я не поняла, кем были эти двое. Их вид не походил ни на что известное мне. Но потом до меня дошло, что этот облик мне знаком – ведь я видела его на бесчисленных книжных иллюстрациях, и в носителях информации, я не могла не заметить их сходство со статуями и изображениями, вытканными на знаменах, с витражами и скульптурами, которыми были сплошь покрыты стены базилики наверху, между увенчанными солнечными лучами лицами, из ртов которых выходили лестницы-эскалаторы.

Передо мной были Адептус Астартес.

Космические Десантники.

Один был в шлеме, второй – без. Расстояние между их наплечниками было не меньше, чем ширина огромных арочных дверей библиотеки – и ростом они были вровень с этой аркой. Их башмаки казались огромными, как стволы вековых деревьев. Тот, который был в шлеме (с заостренным клювом, напоминавшим торец наковальни) – держал в огромных ручищах оружие. Грубых очертаний, с коротким, словно обрубленным стволом, оно было покрыто металлическими пластинами – поцарапанными и изношенными. Это была здоровенная штуковина – человек, который попытался бы орудовать ею, казался бы маленьким, словно ребенок. Я решила, что это, скорее всего, болтер – священное оружие Адептус Астартес.

Второй – без шлема – держал клинок, который выглядел как тяжелый короткий меч, но был длиной примерно с мою ногу и шириной с мою ляжку.

Тот, который был в шлеме, с нечеловеческой скоростью ворвался в помещение сквозь двери исповедальни, сделал еще два-три шага в направлении псионического существа, остановился и поднял свое оружие, собираясь стрелять от бедра.

Второй появился вслед за ним – прыжком, вышибив решетчатую дверцу из косяков. Ступив на пол библиотеки, он остановился в позе, напоминавшей движения огромной обезьяны: он стоял на полусогнутых, наклонившись вперед, словно собираясь нанести удар головой. Его локти были прижаты к бокам, он держал меч обеими руками примерно на уровне колен. Положение его плеч, защищенных громадными наплечниками, свидетельствовало о неприкрытой агрессии. Нижняя челюсть выдвинута вперед, глаза пылают яростным огнем. Его поза говорила сама за себя – это была угроза, вызов на бой. Потом он широко открыл рот и зарычал на пси-проекцию – звук ужасал оглушительной громкостью и тоном.

Оба были облачены в багряные доспехи, каждая деталь была окантована тусклым металлом цвета темной бронзы, на их огромных наплечниках виднелись черные эмблемы. Кожа у того, который без шлема, походила на подгоревшую, растрескавшуюся хлебную корку, а рот был полон зубов – аспидно-серых, заостренных, словно железные гвозди; когда он раскрыл рот, они выдвинулись вперед из-за растянутых губ, с них тянулись нити слюны.

Раньше мне не приходилось видеть этих существ – но я была точно уверена, что они сражаются не во имя Императора… и что они отреклись от него уже давным-давно. Мое первое предположение оказалось ошибочным. Это были не Астартес. Это были Космодесантники Хаоса.

Теперь мне еще меньше хотелось остаться здесь. Я опомнилась. Я напомнила моим ногам, что они должны выполнять приказы, которые дает им мой мозг – и побежала. Рванула со всех ног.

Позади меня Космодесантник Хаоса открыл огонь. Болтерный выстрел наполнил грохотом металлическую коробку библиотеки, шум и взрывная волна ударили мне в спину, пока я, сломя голову, бежала к двери.

Смертоносные пули насквозь прошили сгусток багряного света и разнесли латунные полки и медные пластины, покрывавшие стену позади него. Когда заряды попадали в цель, это походило на взрывы маленьких бомб.

Материализованная мысль не осталась в долгу, нанеся ответный удар мощной телекинетической волной – широкая, словно бульдозерный отвал, она устремилась к Космодесантнику-Предателю. Тот отступил назад на два или три шага, словно противостоя удару шквального ветра, его громадные башмаки оставляли борозды на полу, выбивая искры из меди.

Второй – тот, который без шлема – распрямился из своей обезьяньей стойки, воплощавшей грубый, животно-агрессивный вызов, и пошел в атаку. Он ринулся вперед новым нечеловечески-быстрым движением, прыжком охотящегося хищника, целясь в алый светящийся силуэт, двуручным хватом занося меч над левым плечом.

Наверное, этот меч был проклят… или благословлен… или ему еще каким-то образом была дарована особая сила. Я не разбираюсь в таких вещах. Подобные технологии – очень древние и известны лишь немногим. Но без сомнения это оружие было именно таким, особым, единственным в своем роде. И дело было даже не в физической силе удара, которым, по-моему, можно было перерубить напополам одну из каменных колонн базилики. Это было – я уверена – взаимодействие веществ, столкновение энергий, попытка соединения сил варпа, которые невозможно было слить друг с другом в одном и том же месте и времени вселенной. Призрачная сущность пси-проекции и чуждая энергия, окутывавшая зловонным дымом клинок меча, явно были полностью антагонистичны друг другу, находясь в абсолютном, непримиримом конфликте.

Сама вселенная закричала, разрываясь в клочья. Это был не тот звук, который человеческий разум в силах вынести без ущерба. Я слышала такое лишь несколько раз за всю жизнь – но и одного такого раза было более чем достаточно. Вселенная пронзительно визжала. Она заходилась в пронзительном вое невыразимой боли, когда ее ткань с треском рвалась на части. Меч и материализованная мысль попытались встретиться в одном и том же пространстве и, из-за их эзотерических свойств, реальность не смогла вынести этого, как встречу материи и некой вступающей с ней в реакцию антиматерии.

Добежав до двери, склоняясь под напором ветра и взрывных волн, бивших мне в спину, я оглянулась – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Космодесантник Хаоса отлетает назад от удара, а пси-проекция теряет форму, посылая во все стороны волны ослепительно-яркого света. Материализованная мысль пыталась сохранить первоначальные очертания, ее неясный, текучий силуэт рассыпал вокруг горячие цветные брызги. Его багряное сияние стало неровным и потемнело, словно существо было ранено, или крайне рассержено. Космодесантник-Предатель тем временем поднялся на ноги, и, снова ринувшись в атаку, еще раз погрузил свой ужасный меч в адское пламя.

Потом Космодесантник Хаоса на секунду обернулся и рявкнул что-то, обращаясь к своему товарищу, лицо которого было закрыто шлемом. Его напарник огляделся по сторонам, заметил меня около двери и развернулся, собираясь схватить меня. Два стража оказались на его пути – скорее, по случайности, чем с какими-то намерениями. Не замедляя шага, он одним движением своего левого кулака отбросил одного из них в сторону со сломанной шеей и разбитым черепом. Огромным болтером в правой руке он нанес удар другому – этого удара хватило, чтобы тело человека рухнуло на пол, окровавленное и изломанное, словно его переехал грузовой транспортер.

Воин в шлеме был уже почти у двери. При его размерах он двигался с непостижимой уму скоростью.

Я была уже снаружи, выбравшись из старых, заржавленных створ люка в стене. Попрошайки, который впустил нас, нигде не было видно. Передо мной, среди холода и темноты, простиралась большая лестница, ее костяные ступени, озаренные сиянием свечей, вели вверх – эта светлая дорога показалась мне символом спасения и безопасности.

Я рванула вверх по лестнице, перемахивая через две-три ступени. Тысячи свечей, прилепленные к перилам или воткнутые между поддерживавшими их стойками по обеим сторонам лестницы, мигали в сумраке, словно светлячки, ветер от моего бега погасил некоторые из них; в воздух потянулись тоненькие струйки дыма от тлеющих фитилей. Я неслась, сломя голову. Я никогда не остановилась бы по собственной воле – разве что, кто-нибудь или что-нибудь остановило меня.

Но лестница оказалась длиннее, чем мне показалось, когда мы спускались вниз. Верхняя площадка по-прежнему была очень далеко, освещенный путь терялся в кромешной темноте наверху.

И что-то было позади меня. Что-то, желавшее остановить меня.

Космодесантник-Предатель выбежал из библиотеки в темноту у подножия лестницы; он увидел меня и бросился вдогонку по ступеням. Он поднимался все быстрее. Он несся вверх, словно огромная обезьяна, почти что на четвереньках – его руки и ноги одновременно несли его огромную тушу вперед бешеным галопом, от которого тряслась вся лестница, а свечи испуганно мигали. Каждым прыжком он преодолевал по шесть-восемь, а то и десять ступеней. Болтер он перекинул за спину. Это немного утешило меня – судя по всему, он не собирался стрелять – чтобы убить меня, ему бы не понадобилось гнаться за мной.

Он хотел захватить меня живой.

Но, чем дольше я думала об этом, тем менее утешительной казалась эта мысль.

Я не могла убежать от него. Я была в хорошей физической форме, меня подгоняли страх и инстинкт самосохранения – но мне удалось преодолеть в лучшем случае две трети лестницы. Космодесантник Хаоса быстро сокращал расстояние между нами.

Я оступилась и упала, уцепившись рукой за ступени, чтобы не покатиться вниз, поднялась, упала снова. Я сильно ударилась руками и предплечьями о край ступеней, но снова вскочила и побежала вверх.

У меня не было шансов.

Сейчас он был всего в нескольких метрах позади меня. Костяная лестница тряслась и прогибалась под его весом, словно при землетрясении. Кажется, я закричала – скорее, от безысходности и понимания, что мне не выбраться отсюда, чем от смертельного ужаса. Я бросила шест, который держала в руке – он, не причинив никакого вреда, отскочил от его плеча. Стиснув кулаки, ожесточенно работая локтями, я неслась вверх, перемахивая через три ступени за раз.

Вдруг впереди я увидела человека. Он стоял на костяных ступенях прямо передо мной, глядя сверху вниз, по бокам от него тянулись вперед и вверх ряды горящих свечей. Его грубое лицо покрывали морщины и шрамы. Он был одет в черное, но его длинный тяжелый плащ на свету слегка отливал зеленым и был украшен элегантным золотым галуном.

В его руке был длинный старинный меч.

Это был тот таинственный мужчина, которого я видела на молитвенных скамьях – тот, кого я приняла за ветерана из офицеров Гвардии.

Пока я неслась к нему, он смотрел мне прямо в глаза – словно не замечая преследующего меня по пятам кошмара, чудовища в алом доспехе.

Его лицо ничего не выражало.

Глядя мне в глаза, он произнес:

– Ложись.

ГЛАВА 28

Одной ногой в могиле.

Его слова не были приказом или даже советом. Они стали руководством к немедленному действию. Каким-то образом – я не могу объяснить, каким – произнеся их, он навязал мне свою волю. Я немедленно распростерлась на ступеньках у его ног, – так уверенно и не раздумывая, словно споткнулась, услышав его голос. Я помню, как смотрела на его ноги в черных сапогах, в трех-четырех ступенях от меня. К сапогам присоединялись тяжелые черные аугметические рамы, скрывавшиеся под плащом – они охватывали его ноги, словно подпорки – готовое обрушиться здание.

Но, несмотря на них, его движения были раскованными, без малейшего напряжения или видимых усилий.

Я упала у его ног, но почти сразу же откатилась в сторону, чтобы меня не затоптал бегущий следом Космодесантник Хаоса. Я откатилась очень быстро, ударившись спиной, локтями и затылком о дерево и кость перил. Сверху на меня пролился дождь горящего воска со вздрогнувших от удара свечей.

Откатываясь, я увидела, как человек взлетел над ступенями в мощном, смелом прыжке. Он пронесся надо мной, стремясь встретиться лицом к лицу с приближающимся монстром. Он находился в воздухе надо мной, а меч в его руке рассек темноту, занесенный для удара, пока его владелец летел навстречу неизбежному столкновению.

И столкновение произошло. Приземляясь после своего прыжка со ступеней, человек – он был довольно крупным по общепринятым меркам – встретился с бегущим вверх гигантом. Они столкнулись почти прямо надо мной. Одновременный, взаимный удар остановил обоих и бросил в разные стороны. В этом движении не участвовал только меч в руке человека. Он просто завершил свою траекторию.

Человек рухнул спиной на ступени, едва не раздавив меня весом своего усиленного металлом тела. Костяные ступени треснули от удара, и я услышала, как он хрипло выдохнул от боли. Не выпуская меч из рук, он резко разогнулся, чтобы подняться на ноги.

Космодесантник Хаоса отлетел вниз по ступеням. Не слишком далеко. По правде говоря, я думаю, он был немало удивлен тем, что обычный человек – даже довольно крупный – вообще рискнул встать у него на пути. Предатель неуклюже упал, ударившись о перила и скользнув по ним, его закованная в броню туша заставила свечи и капли расплавленного воска разлететься в разные стороны. Некоторые свечи продолжали гореть даже в полете. Он очистил четыре или пять метров перил от свечей, которые, казалось, прилепились к ним навсегда.

Но он был Адептус Астартес. Он снова обрел точку опоры. Он остановил свое падение-скольжение вниз. Он прыжком устремился вперед, чтобы догнать нас.

Но вдруг он остановился. Он что-то почувствовал… или увидел.

Его броня была разрублена. Разруб начинался у основания шеи, тянулся через грудную клетку и заканчивался под левой рукой. Трещина была совсем крохотной, не толще волоса, ее едва можно было заметить. Но броня была пробита насквозь. Когда он двигался, мы увидели две кромки разруба, двигавшиеся независимо друг от друга, словно два никак не связанных друг с другом сегмента. Мы видели поблескивающие грая разрубленного металла и керамита.

Потом выступила кровь. Она струей выхлестывала из трещины – мощный поток густой черной крови, резкий, неприятный запах которой наполнил холодную тьму.

Космодесантник Хаоса взревел от боли и ярости, пошатнулся и отступил назад на шаг или два, пытаясь своей громадной левой рукой зажать тонкую, но оказавшуюся роковой трещину. Кровь хлестала между пальцев и текла по животу и бокам, заливая доспех.

Поднявшись на ноги, человек перешел в устойчивую боевую позицию, держа меч обеими руками – он был готов к новой атаке. Его плечи были опущены и выставлены вперед. Он оглянулся на меня.

– Уходи, – произнес он.

И снова у меня не было выбора. Его воля полностью подчинила меня. Я вскочила на ноги и снова рванула вверх по ступеням, хотя мои ноги горели словно в огне, легкие разрывались, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Я бежала. Я бежала, оставив его один на один с Космодесантником Хаоса. Я бежала, потому что он заставил меня. Но он не мог запретить мне оглянуться на бегу – и я сделала это.

Я увидела снова яростно взревевшего Космодесантника Хаоса. Я увидела, что черная кровь больше не хлещет струей – по-видимому, усовершенствованная биология Адептус Астартес восстанавливала повреждения, прекратив кровотечение и затянув рану. Я видела, как Космодесантник-Предатель взял свой болтер и поднял его, целясь в человека с мечом.

Он выстрелил – и меч взлетел, отбивая болтерную пулю в сторону. Она взорвалась в темноте над правой стороной лестницы.

Болтер опять грохнул. Еще один взмах клинка – и следующая пуля отлетела в сторону, чтобы взорваться во тьме слева.

Космодесантник Хаоса собирался стрелять снова. Каким-то непостижимым способом человек отбивал летящие в него пули, его ловкость была поразительной – но вряд ли она помогла бы ему против целого магазина зарядов. Несмотря на поразительное физическое развитие, силу и другие таланты, он был ограничен возможностями своего человеческого организма – а у Космодесантника не было этих границ. Человек сражался с высшим достижением боевых технологий, с существом, созданным для войны, разработанным и усовершенствованным десять тысяч лет назад – и никем не превзойденным за эти годы. Космодесантник Хаоса был сверхчеловеческим существом, с оружием и доспехами, о которых человек не мог даже мечтать.

Космодесантник Хаоса собирался сделать третий выстрел. И тут человек крикнул. Теперь он использовал свою волю, чтобы приказывать врагу – так, как раньше приказывал мне.

Он крикнул:

– Стой!

Это не могло надолго задержать Космодесантника – вряд ли больше, чем на одну-две секунды – но его голос заставил монстра замешкаться перед следующим выстрелом.

И в этот краткий миг промедления – миг, который создал он сам – человек прыгнул вперед, обрушил свой меч в жестоком двуручном ударе и надвое развалил закрытую шлемом голову Космодесантника Хаоса.

Человек выдернул клинок. В разные стороны брызнула кровь и куски органики. Несколько мгновений Космодесантник Хаоса оставался на ногах. Его разрубленный шлем оставался на плечах, но две его половины, отделенные друг от друга (разруб заканчивался ниже уровня подбородка, где шлем присоединялся к доспеху) постукивали и терлись друг о друга, как две половинки ореховой скорлупы.

Космодесантник рухнул на спину и его безжизненное тело покатилось вниз по ступеням под аккомпанемент серии тяжелых резонирующих ударов – он падал словно какой-то большой и тяжелый предмет мебели. Пролетев примерно шесть метров от того места, где он был убит, Космодесантник Хаоса остался на ступенях; он лежал на спине, головой к подножию лестницы. Черная кровь струилась из его ран и бежала вниз по пожелтевшим костяным ступеням – словно поток темной торфяной воды, или нефть из переполненной цистерны, стекая с одной ступени на другую, как водопад.

Стоя спиной ко мне, человек опустил меч – и вдруг тяжело опустился на лестницу, схватившись одной рукой за перила, чтобы не упасть, словно он истратил все свои силы на этот поединок.

Я не останавливалась. Я не вернулась к нему. Я продолжала бежать. Он приказал мне сделать это, и я поступила как он велел, не в силах противиться его воле.

Я покинула его во тьме, скупо озаренной светом свечей, и устремилась на поверхность.

ГЛАВА 29

Повествующая о спасении от неотвратимых опасностей.

Кутро, которые носили охранники базилики, чьи лица были скрыты масками святых, были широкими обоюдоострыми мечами длиной примерно с бедро взрослого мужчины. Охранники вытянули клинки из медных ножен, и ждали, готовые ко всему. Когда я выскочила в проход между горними престолами, охранники рассыпались по территории вокруг главного алтаря, образовывая импровизированный кордон.

Шум, доносящийся снизу, привел в действие сигнализацию. Звонили колокола – некоторые трезвонили просто неистово; из-за этого звона было практически не слышно слов, которые неслись из сети огромных, искажающих голоса передатчиков. Взглянув дальше, вдоль каньона на подступах к алтарю, я увидела волнующиеся толпы богомольцев и паломников, которым настоятельно рекомендовали покинуть здание.

Ближе, совсем рядом со мной, сотни клериков, писцов, священников и других младших служителей базилики спешили прочь, подальше от горних престолов. В воздухе висел неумолчный гул голосов, задававших вопросы – в них отчетливо звучало беспокойство и нарастающее возбуждение. Струи дыма тянулись изо ртов и глаз некоторых из громадных лиц, высеченных на стенах над нашими головами – и в воздухе витал характерный запах пси-магии. Во всяком случае, я опознала его без всяких колебаний. Впрочем, не думаю, что вонь перегоревшей псайк-энергии не чувствовали все остальные.

Мой пульс бешено колотился. Я задыхалась от усилий и пребывала в шоке от того, что мне пришлось пережить. Я пронеслась по проходу, мимо нескольких собравшихся там стражей, и только тогда попыталась замедлить ход.

Воля того человека, управлявшая мной, постепенно покидала меня. Я снова стала сама собой. Безмолвный приказ, которым он принудил меня бежать, из-за которого я продолжала движение, умолк, но оставил неизгладимый след, его образ в моем воображении. Я продолжала видеть его моим внутренним взором. С удивительной яркостью я наблюдала совершенные им подвиги: деяния, которые были не под силу обычному человеку. Как мог обычный человек одержать победу над одним из этих зверей? Речь шла не только о разнице их силы – ее не было смысла сравнивать, речь шла о его отваге. Как мог человек преодолеть бессознательный ужас от вида исполненного ярости Космодесантника Хаоса, и бестрепетно встать у него на пути, не говоря о том, чтобы нанести удар?

И как случилось, что человек владел мечом, мечом, который мог поразить одного из этих чудовищ? Мечом, который мог противостоять нечестивой ярости болтерных пуль?

Вслед за ужасом, переполнявшим меня от всего увиденного, мою душу начал наполнять другой страх. Кто это был? Какое существо способно сотворить такое?

Но у меня не было времени на подобные рефлексии. Несколько охранников попытались схватить и задержать меня. Не знаю, сделали ли они это потому, что я не была одета в официальные одеяния служителя Экклезиархии, как все прочие вокруг, или потому, что мое возбуждение и желание сбежать бросались в глаза – или просто потому, что им приказали схватить меня. Но несколько человек приблизились ко мне, наставив на меня свои боевые шесты, или вкладывая кутро в ножны, чтобы иметь возможность взять меня за руки.

Неподалеку, под хорами, я увидела группки богомольцев из богачей или аристократов, которых стражи сопровождали к выходу. Благодаря богатству и высокому положению, с ними обходились куда менее сурово, чем со мной.

Я рванула вперед.

– Держите ее! – скомандовал один из стражей. Его голос, раздавшийся из-под раскрашенной личины с безмятежной, блаженной улыбкой, был хриплым и грубым.

Конечно, я не могла драться со всей этой оравой – но не собиралась и безучастно стоять на месте. И, кроме того, у меня не было ни малейшего желания смотреть, что вслед за мной может вылезти из подвала.

Я закричала:

– Помогите! Умоляю, помогите мне! – стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более испуганно и вызывал как можно более сильную тревогу.

– Архивраг грядет! – голосила я, позволив слезам брызнуть из моих глаз, – Он вырвался из-под земли под нашими ногами, словно сам Повелитель Преисподней, и он уже идет сюда, чтобы пожрать нас всех! Бегите, умоляю вас. Ради спасения ваших душ – бегите!

Мое представление имело успех. Они отшатнулись от меня – всего на секунду, видимо, неуверенные, брежу я, или нет. Вся остальная публика поблизости испуганно озиралась – их явно встревожили мои крики. Некоторые из дворян не на шутку перепугались. В общем, я смогла создать вокруг себя небольшую волну паники.

Они явно не ожидали, что я внезапно приду в движение – да еще предприму такие решительные действия. С лицом, все еще мокрым от нашмыганных на глаза слез, я резко развернулась, схватилась за боевой шест одного из стражей, и использовала его как рычаг, чтобы разомкнуть его хватку на моей руке. Потом шестом я, словно розгой, огрела по пальцам другого – и освободилась от его захвата. Третий сделал выпад, целясь в меня своим кутро. Я треснула его по предплечьям снизу вверх – кутро взмыл в воздух, а его владелец взревел от боли. Я поймала падающий меч и крепко стиснула его рукоять.

Я бросилась бежать. С шестом в одной руке и кутро в другой, я увернулась еще от двоих стражей, увидела свободное пространство и прибавила скорости. Мои ноги ныли от усталости после подъема по лестнице, но я не замедляла ход. Стражи бросились вдогонку с топотом и шумом. Уже дважды мне удалось побить их их же оружием – сначала в медной библиотеке, а потом здесь, наверху. Стражи были, в сущности, церемониальной гвардией. Их боевые навыки оставляли желать лучшего – но они были солдатами, и у них было оружие. Теперь, когда им стало ясно, что я – враг, а не просто подозрительная личность, которую нужно задержать, они явно проявят больше решимости.

Я резко развернулась и рванула по проходу, ведущему от главного алтаря, расталкивая столпившихся там аристократов. Я прорвалась через группу хористов, которые были слишком испуганы, чтобы встать у меня на пути. Храмовые стражи не отставали, один из них полетел на пол, столкнувшись с двумя хористами. Еще двое почти догнали меня. Я увернулась от одного, но тут же увидела, как второй на полной скорости бросился ко мне. Он занес свой шест – оружие было включено – но я отбила его в сторону захваченным кутро. Потом я отступила в сторону и угостила его электрическим разрядом в нижнюю часть ноги, используя мой шест.

Он тяжело и неуклюже обрушился на пол, его маска – лик святого – свалилась, и, проскользив по гладкому полу, остановилась, лежа носом вниз. Я перепрыгнула через него, а потом свернула налево, к органным трубам, которые возвышались, словно черные стволы плавникового дерева с одной стороны образованного ими священного ущелья. Еще несколько стражей ринулись в мою сторону, их намерения не оставляли никаких сомнений. Я уклонилась от одного, но была вынуждена разбираться с другим. Он размахивал извлеченным из ножен кутро в манере, которая недвусмысленно говорила о том, что владелец оружия намерен немедленно снять со своего святого ордена всяческие обвинения в некомпетентности и неспособности выполнять поставленные задачи, прямо здесь и прямо сейчас выпустив мне кишки.

Я отбила удар, развернулась и повторила серию движений, трижды скрестив мой клинок с его оружием. Он ответил широким взмахом шеста, я наклонилась, шест просвистел надо мной. Потом я была вынуждена отступить назад перед двумя мощными ударами меча, которые едва смогла парировать.

Не для того я вынесла годы безжалостной муштры ментора Заура, чтобы потерпеть поражение в фехтовальном поединке. Мужчина был силен и решителен, но, хотя он был сильнее меня и мог дотянуться дальше – его самонадеянность сыграла с ним дурную шутку. Кроме того, раскрашенная маска с ликом святого ограничивала ему обзор.

Я сделала ложный выпад в сторону, потом увернулась от удара – он едва не ткнул меня в левое плечо. Я блокировала его клинок моим шестом, пнула его в лодыжку, сломав ее, и оставила моим кутро глубокую царапину на внутренней стороне его предплечья – брызнула кровь. Он рухнул на пол. А я проскочила мимо него и побежала дальше.

В базилике продолжалась суматоха. Я не смогла добежать до конца прохода, ведущего к главному алтарю – и все пространство вокруг было буквально забито вооруженными стражами. Из громкоговорителей наверху по-прежнему неслись слова – указания, обращенные к собравшимся, настолько оглушительные, что их едва можно было разобрать; эхо заполняло громадный собор. Это огромное открытое пространство давало мне простор для обманных маневров, позволяло видеть передвижения противников и уворачиваться от ударов – но всех этих преимуществ явно было недостаточно.

И в тот же миг судьба подбросила мне еще одно. Внизу, глубоко под землей, началось какое-то движение, заставившее задрожать все здание базилики. Пол завибрировал. Из-под земли донесся глухой звук удара. Громадные витражные окна задребезжали, лес органных труб закачался и задрожал; куча всякой мелкой дребедени – книжицы с церковными гимнами, освященные медали с изображениями святых, молитвенники – дождем посыпалась с похожих на ящики балконов, украшавших галерею, или попадала с пюпитров, укрепленных на спинках молитвенных скамей. Выпавшие из книжек страницы, кружась, летели вниз, как осенние листья. Раздался крик – голоса множества людей, исполненные уже не тревоги, а неподдельного страха; крик поднялся, словно плотный столб дыма, и заметался под куполом базилики. Толпа богомольцев – их по-прежнему было несколько тысяч – ринулась к выходам, они бежали все быстрее и все меньше разбирая дорогу. Паника распространилась по всему помещению – так же стремительно и неумолимо, как огонь по сухому кустарнику.

И в ту же секунду появился настоящий огонь. Яркий огненный поток, яростный, как пламя горящего прометиума, хлынул наружу из-под горних престолов и потек по переходу. Видя мощь этого горящего потока одни едва не попадали в обморок, а другие – сломя голову, рванули к выходам. На некоторых загорелась одежда. Волна пламени снова выплеснулась наружу, воспламенив тонкие занавеси и изукрашенные вышивкой драпировки, облекавшие стены и проходы вблизи от горних престолов. Спускающиеся до пола полотнища вспыхнули и в воздух взвился столб искр от пылающей ткани. Огонь охватил деревянные сиденья и перегородки исповедальных кабинок.

Новые волны огня, исходившие из неведомого источника, скрытого под землей, выплескивались на поверхность в алтарной части церкви, истекали из вентиляционных решеток, поднимались из подвалов, словно под большим давлением. Длинный ряд знамен, старинных штандартов, которые лучшие полки Гвардии Санкура пронесли через многочисленные войны, вспыхнул, залив все вокруг ярким светом, и превратился в факелы оранжевого пламени и черного дыма.

Я снова ощутила запах пси-магии. И увидела извивы варпова огня, которые, как молнии, змеились под самым куполом, раскалял железные перила и знаменные мачты так, что металл шипел, как раскаленная сковорода. От него микроатмосферные облака, клубившиеся под громадным куполом, сгустились и потемнели, словно небо в те дни, когда на смену осени приходит зима. Я не видела пси-проекцию, но знала – чувствовала – что сюда, на поверхность, поднимается Граэль Маджент. Он освободился из медной библиотеки, ушел невредимым от напавших на него Космодесантников Хаоса, и теперь пробивался из-под земли к свету – как когда-то это сделал герой древнего, изначального мифа об Орфее.

Свет, заливавший огромное здание, изменился. Он потускнел и потемнел – не от наполнявшего помещение пара, дыма или пыли, а от того, что сам воздух изменил цвет. За громадными окнами по-прежнему был ясный день – но внутри здания настала ночь. Нас окружила тьма – непроницаемая, наполненная запахом огня, пепла и псайканы. Ужас разбегающихся людей окончательно превратился в панику.

Я огляделась. Ветер, которого не могло быть в здании, трепал мои одеяния. Во тьме, сгустившейся под перевернутой чащей громадного купола, я увидела звезды, мерцающие в небе – в небе, которого я не должна была видеть, в небе, которого вообще не могло быть.

Стражи (благостное выражение их масок, изображавших лики святых, придавало им вид каких-то недотеп, оказавшихся перед лицом внезапной опасности), похоже, порастеряли свою решимость и больше не испытывали особенного желания преследовать меня. Я сбежала по ступеням, и, покинув алтарную часть, оказалась в главном зале базилики.

Вокруг меня с жужжанием кружились молитвенные автоматы – потерянные и запутавшиеся, они мерцали экранами с текстом, который никто не хотел читать. Пол вокруг был усеян вещичками, которые богомольцы оставили во время своего панического бегства: свитки со священными текстами, инфопланшеты, пуговицы, свечки, ладанки, карманные молитвенники или требники. Кто-то потерял ботинок. Еще я увидела перевернутую чашу для подаяний и костыль, свидетельствующие о том, что один из несчастных калек, просивших милостыню на лестнице, ведущей к алтарю, обрел чудесное исцеление, причиной которого стали ужас и внезапная тревога.

Я добежала до длинных рядов молитвенных скамей. Там было пусто, если не считать валяющихся тут и там потерянных вещиц. Я собиралась добраться до выхода на улицу, расположенного в заднем фасаде базилики. Сейчас там, наверное, была жуткая давка от пробивавшихся наружу толп беглецов, но я решила, что, к тому времени, как я доберусь туда, выход будет относительно свободен.

Рядом с одной из скамей я увидела детскую коляску. Это была отличная, добротная вещь, с черным лакированным корпусом, блестящими колесами со спицами из металлической проволоки и складным брезентовым верхом для защиты от солнца. В панике покидая собор, кто-то оставил в ней ребенка. Я слышала его громкий плач, доносящийся из коляски. Я остановилась в замешательстве. Разве могу я сбежать, оставив его здесь, в одиночестве и без помощи? Вид покинутого младенца всколыхнул в моей душе чувства, о которых я и не подозревала – чувства, которые уже давно были глубоко спрятаны в моем сердце.

Я продолжала быстро двигаться к выходу, решив, что сейчас я вряд ли смогу поручиться за свою дальнейшую судьбу, не говоря уже о том, чтобы нести ответственность за невинное дитя – но его плач надрывал душу, не давая уйти. Я остановилась и повернула назад.

Это было ошибкой.

Коляска была пуста. Плач доносился откуда-то еще, откуда-то сверху. Я прислушалась: теперь я отчетливо слышала, что это вообще не детский плач.

Я вернулась назад – и потеряла время, которого у меня и так не было.

Ко мне двигался один из людей Блэкуордса. Это был один из телохранителей, которые сопровождали Балфуса. Мужчина видел меня и уверенно приближался. Я поняла, что, когда началась всеобщая суматоха, Блэкуордс отправил своих холуев, чтобы они доставили к нему принадлежавший ему ценный актив – меня.

Он откинул в сторону полу своего черного плаща и я заметила блеск серебристой кольчуги, которую он носил поверх синего защитного костюма, как перчатка облегавшего тело. Из ножен под левой рукой он вытянул сегрюль. Это был тонкий клинок, немногим длиннее моего кутро, но – только с одной заточенной стороной; лезвие было слегка изогнуто и заканчивалось крюком. Сегрюль, уменьшенная версия салинтера, был оружием наемных убийц. Рукоять представляла собой изогнутую гарду, закрывавшую суставы пальцев.

Я подумала, не собирается ли он меня убить? Конечно же, нет. Он несомненно действовал в соответствии с подробнейшими инструкциями, полученными от Балфуса Блэкуордса, а Блэкуордс рассматривал меня как свою собственность, как товар. Он явно приказал захватить меня живой.

С другой стороны, меня сильно волновало, насколько далеко телохранитель готов зайти, чтобы не дать мне сбежать: рассечь мне подколенное или ахиллово сухожилие? Отрубить одну из конечностей?

Телохранитель приближался ко мне, двигаясь все быстрее и быстрее, развернув меч и держа его хватом, который назывался «покой-и-готовность», выставив его перед собой и слегка отведя в сторону. Я приготовилась блокировать удар оружием, которое держала в обеих руках. Но мне с самого начала стало ясно, что этот человек намного превосходит меня в технике и что у него была куда более обширная практика.

Он подходил все ближе, заставляя меня нанести первый удар. Я продолжала отступать. Наконец, когда он оказался совсем рядом, я извернулась и нанесла удар, целясь в него моим кутро.

Он отскочил назад с немыслимой скоростью, но вновь оказался рядом со мной – быстрее, чем я смогла заметить это. Я снова сделала выпад мечом и размахнулась шестом, чтобы немедленно нанести второй удар. Грациозно, словно танцуя, он уклонился и от того, и от другого оружия, вновь ошеломив меня своей противоестественной гибкостью. А потом снова пошел в атаку.

Я снова махнула шестом и сделала выпад – но он опять уклонился от обоих ударов. Его сегрюль по-прежнему пребывал в той же позиции «покоя-и-готовности». Он не сделал им ни единого движения. Он просто играл со мной. Он был настолько уверен в себе и в безупречных реакциях своего тела, что даже не защищался. Я подумала, что эту нечеловеческую скорость придавал ему похожий на молнию узор из серебристых нитей, продетых в кожу на его лице и шее. Он был быстр благодаря искусной аугметике – и эта сверхъестественная скорость придавала ему уверенности.

Он кружил вокруг меня, заставляя поворачиваться, чтобы следить за ним. Теперь я стояла спиной к алтарю. Он снова сделал движение в мою сторону – лишь слегка поменял положение плеча, небольшое изменение позы, чтобы заставить меня среагировать.

И я среагировала. Я махнула шестом – движение вышло неловким и неуклюжим. Потом, не медля ни секунды, сделала выпад кутро – так же, как несколько раз до этого. Но, когда он отпрянул назад, выходя из моей зоны досягаемости, я, вместо того, чтобы уйти в глухую оборону, с неожиданной уверенностью сделала шаг вперед и нанесла еще один удар шестом – на этот раз куда более ловко и верно, чем до того. Шест скользнул по его левой руке – недостаточно сильно, чтобы нанести реальный ущерб, но достаточно ощутимо, чтобы дать ему поразмыслить, в какую игру он ввязался. И в следующее мгновение он был вынужден отступить перед новым – снова куда более четким и ловким – выпадом моего кутро.

Потеха для него внезапно закончилась. Я увидела, как он стиснул рукоять меча. Теперь мне нельзя было медлить. Я бросилась вперед и атаковала, последовательно выполнив: удар наискось шестом, колющий удар мечом, выпад и отклоняющее движение шестом. Его действия, которые, я уверена, начинались как исполненное самолюбования упражнение по обращению с сегрюлем, рассчитанное на то, чтобы ранить меня и подрезать мне крылья одним ударом, показав при этом его мастерство владения мечом, превратились в стремительную серию парирующих ударов, которыми он отбил мою атаку. Сегрюль с треском столкнулся с моим шестом, а потом выбил сноп искр из лезвия кутро.

В нем нарастало раздражение. Он перебросил меч в другую руку – еще одно свидетельство его желания продемонстрировать свое искусство владения оружием – и обрушил на меня три стремительных удара. Я смогла блокировать два из них мечом и шестом, потом отступила, уворачиваясь от третьего. Теперь он уже не следовал канону «приступ-и-обход по кругу». Теперь атаки следовали одна за другой без отдыха и остановки. Он нанес еще четыре удара, тесня меня, стараясь пробить мою оборону. Первый удар я снова отбила моим кутро, уклонилась от второго, снова парировала, отбросив его руку на третьем, потом – весьма неэлегантно – отклонилась назад, уходя от четвертого. При этом я едва не потеряла равновесие. Ментор Заур всегда говорил, что в фехтовальном поединке все решает работа ногами – и действительно так просто было оступиться, инстинктивно реагируя на сыплющиеся на меня удары. Отклонившись назад, я спаслась от одного – но из-за этого встала в неверную позицию, чтобы увернуться от другого. Ментор Заур говорил, что мы навеки должны запомнить: фехтование – это то же, что игра в регицид. Противник может просчитать твои последующие шаги, наблюдая за текущим действием. И тогда тебя убьет не атака, которую враг предпринял сейчас, а твоя реакция, которая не позволит отразить следующий удар.

Из-за моей позиции я не смогла отойти на достаточное расстояние. Я сделала неверный шаг и перенесла вес не на ту ногу. Когда телохранитель начал стремительно-плавный выпад сегрюлем, исполненный решимости воспользоваться моим просчетом, я поняла, что у меня нет выбора. Я резко развернулась к нему левым боком, приняв оборонительную стойку, и отбила клинок шестом.

Это спасло мне жизнь, но я была вынуждена пожертвовать шестом. Чтобы блок был более эффективным, я взяла шест более рискованным и ненадежным хватом – и его удар вышиб оружие из моей руки.

Он отлетел в сторону, лязгая по каменным плитам, покрывавшим пол.

Не медля ни секунды, я переменила стойку, выставив вперед кутро. Утратив оружие из одной руки, я почувствовала неожиданное преимущество.

Он тоже заметил это и ринулся в атаку – я была вынуждена защищаться. Клинки скрестились, а потом он полоснул по рукаву моего одеяния – я уклонилась достаточно ловко, чтобы избежать серьезной раны. Я отступила назад, отведя за спину невооруженную руку, потом – выгнулась назад, уклоняясь от клинка, просвистевшего надо мной, словно коса. В тот же миг я сделала стремительный выпад, надеясь использовать то, что он раскрылся при атаке – но он был слишком быстр. Его искусственно усовершенствованные нервы и сверхъестественное самообладание бросили его в немыслимый пируэт; в головоломном развороте он увернулся от моего кутро и снова атаковал. Я поставила блок, еще один, парировала, – и неожиданно сокрушительный удар отбросил меня к рядам молитвенных скамей.

Внезапно мой противник исчез из поля зрения. Я хлопала глазами, пытаясь сообразить, куда он делся. А потом увидела, что телохранитель сражается с кем-то еще – с мужчиной, который появился неизвестно откуда во время нашего поединка, и чье появление заставило телохранителя оставить меня в покое, чтобы защититься самому.

Я понятия не имела, кто этот человек. Никогда прежде я не видела его. Конечно, я была благодарна за то, что он хотя бы на время избавил меня от грозящей опасности, но то, что какие-то незнакомцы постоянно вмешиваются в то, что со мной происходит и стараются действовать в моих интересах, сбивало с толку и лишало меня присутствия духа.

Мужчина был высоким, крупным и мускулистым. Его тело плотно облегал тяжелый коричневый защитный костюм. Его голова была выбрита, но лицо украшала полуседая козлиная бородка. На скальпе и лице виднелись старые шрамы, свидетельствовавшие о боевом прошлом. На его лице было странное выражение – словно у меткого стрелка, всецело сосредоточенного на цели. Я чувствовала, что его единственным мотивом была необходимость выиграть этот бой. В нем ощущалась усталость старого воина, который узнал, что ему вновь надо сражаться, чтобы победить – но чья душа, закаленная в кровавых битвах, уже давно утратила всякую чувствительность. В нем не было азарта, не было упоения схваткой, не было радости от возможности использовать свои боевые навыки. Было лишь задание, приказ отвлечь телохранителя от меня – и у него явно был богатый опыт в части выполнения таких заданий.

Он не был таким быстрым, как телохранитель. Его реакции были обычными реакциями человеческого тела, не претерпевшего никаких искусственных усовершенствований. Но он несомненно обладал непревзойденным мастерством фехтовальщика – природным талантом, отточенным в течение долгой жизни, доведенным до совершенства не тренировками в фехтовальном зале, а множеством настоящих боев.

Он орудовал хенгером – тесаком с широким, слегка изогнутым лезвием; в его левой руке был мэн-гош – дага, которой он парировал атаки телохранителя, явно превосходившего его в скорости.

Я начала пятиться подальше от места поединка. Мне представилась возможность убраться отсюда – и я собиралась воспользоваться ею.

Пришелец заметил мою попытку сбежать.

– Не сметь! – рявкнул он; его голос был хриплым от усилий, которых ему стоило отслеживать и парировать следующие один за другим удары. – Сядь. Жди. Не уходи никуда.

Нельзя сказать, чтобы я была особенно желала выполнить это указание. Но, отдавая его, он перестал следить за движениями телохранителя. Прислужник Блэкуордса немедленно перешел в наступление и нанес своему противнику стремительный рубящий удар слева, поперек ребер. Кровь хлынула из-под распоротого защитного костюма. Если бы он не повернулся, уходя от удара, сегрюль поразил бы его прямо в сердце.

От этого мой защитник пришел в ярость. Он назвал телохранителя такими словами, которые я, пожалуй, не буду повторять в этих записях. Думаю, именно в этот момент до телохранителя дошло, какую ужасную ошибку он совершил, разозлив пришельца. Он пробудил некую силу, которую лучше бы было не тревожить. К гремучей смеси эмоций он добавил боль – и боль пробудила нечто большее. Уставший от жизни старый ветеран у которого остались лишь его упорство и решимость, внезапно воспрянул от раны, словно от удара хлыстом, его профессиональная добросовестность, подобная тлеющему под пеплом огню, вдруг вспыхнула ослепительным пламенем. Отбросив хладнокровие и отрешенность, он обратил свою ярость на сверхъестественно-быстрого усовершенствованного убийцу, плясавшего вокруг него.

Одним движением левой руки он вонзил дагу в грудь телохранителя, вогнав ее под грудину – и поднял противника над полом, словно рыбу, попавшую на крючок. Телохранитель беззвучно открывал и закрывал рот, всем своим видом являя крайнюю степень изумления. Его глаза широко раскрылись. Он выронил меч. Все еще держа свою жертву на весу, пришелец одним взмахом своего тесака отсек ему голову.

Потом он позволил телу рухнуть на пол. Кровь хлестала из обрубка шеи и пузырилась из раны в груди, скоро под ногами моего защитника образовалось жуткое темное озеро. Отрубленная голова лежала на боку, на порядочном расстоянии от остального тела, в лужице натекшей из нее крови.

Мой защитник перевел взгляд на меня.

– А теперь изволь идти со мной, юная леди, – произнес он.

– Ах, правда? – засомневалась я.

– Трон, – пробормотал он. – Когда ты вот так говоришь и кривишь ротик, ты прямо совсем как она.

– Кто вы такой? – спросила я.

– Меня зовут… – он умолк. – Да какая разница, как меня зовут? Просто пойдем со мной.

– Вы спасли меня от этого наемника, за что я очень вам благодарна, – ответила я. – …но я не вижу ни единой причины, чтобы сделать то, что вы сказали. Принимая во внимание, что я видела, как вы можете отрубить человеку голову…

– Трон Святый, – прошипел он, тронув порез у себя на боку, – Прекрати нести чушь и пойдем со мной.

– Но я не знаю, кто вы, – продолжала я.

– Я Нейл, – сказал он. – Нейл. И я твой друг… вернее, буду твоим другом, если ты перестанешь меня раздражать, вот.

– У меня есть другие друзья, мистер Нейл, – сообщила я.

– Здесь – нет, – отрезал он. Он говорил с акцентом. Откуда он мог быть? Тува? Локи?

– Но у меня есть и другие враги, – добавила я.

– Здесь – н… – начал он, но перехватил мой взгляд. Он вздохнул, снова неприлично выругался, и повернул голову. К нему, извлекая мечи из ножен, приближались еще два телохранителя – мужчина и женщина.

– Чтоб вас! – рявкнул человек, называвший себя Нейл, и вступил в бой с обоими. Несомненно, ему приходилось нелегко. Я подумала, не стОит ли помочь ему.

– Бета! – донесся чей-то голос. Я повернулась и увидела Лайтберна, который стоял позади меня, за молитвенными скамьями. Он махнул рукой, приглашая следовать за ним. Взвесив все за и против, я поняла, что у меня куда больше причин доверять ему, чем загадочному мистеру Нейлу. Я бросилась к Проклятому и на бегу услышала, как Нейл вопит от ярости, поняв, что я оставила его в одиночку отбиваться от людей Блэкуордса.

Лайтберн схватил меня за руку, и мы рванули к выходу из базилики. Собор наполняла тьма, и в ней мерцали звезды – но это были не те звезды, которые мне приходилось видеть, или которые я когда-нибудь хотела посетить. Они казались бесцветными или наоборот раскаленными докрасна – словно они появились из какой-то искаженной, болезненно-искривленной части вселенной. В воздухе по-прежнему висел сильный запах психо-магии.

– Где Юдика? – спросила я.

– Где-то здесь, – ответил он.

– Это не ответ, Проклятый! – заявила я.

– Он был наверху, ждал в верхнем переходе, – ответил Лайтберн, оглядываясь по сторонам, не гонится ли кто-нибудь за нами, – но потом я его потерял. Он сказал, что отвлечет внимание, чтобы мы могли сбежать.

– Ну, это точно не его рук дело, – бросила я.

– Так и есть, ему б такое не сделать, – согласился он. Он с явным отвращением прислушивался к шуму, доносившемуся откуда-то сверху.

– А потом мы разошлись, и с тех пор я его не видел, – продолжал он. – Понятия не имею, что с ним случилось в этом дурдоме.

Он перевел взгляд на меня.

– А что тут вообще произошло? – без обиняков спросил он. – Что вы видели? Чего стряслось?

– Не могу сказать, – ответила я. – По крайней мере, не сейчас. Возможно, когда мы уберемся отсюда, у меня будет время, чтобы осмыслить все, что я видела, и понять, что это было.

Я посмотрела на него. Перехватив тревожный взгляд из-под капюшона, я вдруг почувствовала, что, возможно, он – единственный человек во всем Империуме, кто беспокоится обо мне самой и не рассматривает меня как какой-то никчемный пустяк или ценный товар.

– Сегодня я видела странные вещи, Реннер, – начала я так эмоционально, что сама удивилась. Потом мой голос прервался. – Я видела такое, чего, как я думала, никогда не увижу… и еще такие вещи, которые, наверное, ни один человек не может видеть без ущерба для себя. Я чувствую, меня это выбило из колеи.

– По-моему, у вас шок. – рискнул предположить он.

– Думаю, так оно и есть, – ответила я. – Но скажи мне, ты и Юд составили что-то вроде плана этого побега, или это только твоя импровизация?

– Ну, да, у нас есть план, – произнес он. – Типа того, – добавил он уже не столь уверенно. – Ваш друг Юдика его, типа, составил – но ему помог этот чудила Шадрейк. Он, конечно, урод – но совсем не дурак.

– Юдика обращался к церковникам, как я тебе говорила? – продолжала я расспросы.

– Да я его не видел! – ответил он. – Я его не нашел, чтобы передать, что вы сказали.

Он был прав. И он уже говорил мне об этом. В голове у меня был туман, мысли путались.

– Теперь сворачиваем и двигаемся в западном направлении, – произнес он, стиснув мою руку, и мы побежали вдоль золотой колоннады под длинными хорами, разделенными на кабинки, как театральные ложи. – Тут два выхода на улицу, там, наверное, не будет особой давки – а, если не сможем выйти там, то есть еще боковой переход в крипту Святой Эилоны.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– Ну, мне знакомо это место, – проворчал он.

– Откуда?

– Я тут когда-то работал, – сообщил он. Казалось, позволив этому странному, произнесенному с большой неохотой признанию сорваться с губ, он в то же мгновение пожалел об этом. Впрочем, у меня не было времени задумываться над его словами и спрашивать еще о чем-нибудь.

Мы миновали колоннаду и спустились к каменному колодцу, в который вели ступени – это был спуск, пользуясь которым богомольцы и другие посетители могли попасть в крипты, расположенные ниже. Здесь собрались люди, отставшие от толпы при бегстве, больные и увечные, замешкавшиеся, покидая здание, они старались как можно быстрее выйти из базилики – но только создавали ненужную суету и мешали сами себе. Кто-то ковылял по ступеням, пытаясь оттолкнуть других с дороги, кто-то неподвижно стоял на месте, застыв от ужаса. Кто-то рыдал, созерцая то, что творилось вокруг, кто-то предавался самобичеванию, наказывая себя за грехи.

Мы проталкивались сквозь толпу спускающихся вниз людей, Лайтберн отпихнул с дороги пару симулянтов, притворявшихся больными. Ступени, ведущие вниз, были усеяны брошенными цветочными гирляндами, молитвенными ковриками, освященными монетами и страницами из молитвенников. Некоторые из тех, кого мы отпихивали с дороги, ругались или пытались дать сдачи, отбиваясь голыми руками, или тем, что несли с собой.

Когда мы уже почти спустились, и тесный колодец превратился в широкий вымощенный каменными плитами зал, чьи стены были увешаны гравированными медными табличками с изображениями святых и описанием их житий, окруженными висящими корзинками для сбора пожертвований, гирляндами цветов, лентами, у подножия лестницы появились два храмовых стража в масках; они заметили нас и стали расталкивать людей, пробираясь к нам.

Я поудобнее перехватила мой кутро. Лайтберн даже не попытался остановиться или повернуть назад. Он продолжал спускаться, а, поравнявшись со стражами, просто отодвинул их с дороги, сопровождая свои действия весьма темпераментной речью на языке, которого я не знала.

Вместо того, чтобы напасть на нас, преследователи отпрянули от него, а потом развернулись и отправились восвояси – туда, откуда пришли.

Он оглянулся, снова схватил меня за руку и потянул за собой.

– Что это было? – не поняла я.

– Я им сказал, что те, кого они ищут, побежали к северному алтарю.

– А на каком языке ты с ними говорил? – не поняла я.

– Да какая, на фиг, разница! – огрызнулся он.

Он старался дать мне понять, что это не мое дело, но я предположила, что он говорил с ними – и весьма бегло – на омнесе, храмовом жаргоне, или диалекте, сделав который чем-то вроде местного внутреннего языка, младшие служители церкви могли держать дела своего ведомства в тайне от простецов. Он говорил без запинок, и его голос звучал весьма властно. Я решила, что мой Проклятый, возможно, когда-то был церковным стражем.

В толпе появились еще трое в разрисованных масках, – их он тоже отослал прочь, со всей решительностью указывая направление, в котором им следует двигаться. А мы тем временем вплотную подошли к огромной каменной пасти – западному выходу из здания. Насколько я помнила, этот выход вел на Педимент-Стрит.

– Там нас будет ждать машина. – хрипло бросил Лайтберн.

– Машина?

– Ну да Экипаж с мотором, который прислал один из его друзей, – ответил он.

– Его… Ты имеешь в виду Шадрейка?

– Ага-ага! Его-самого!

– А кто эти его «друзья»? – поинтересовалась я.

– Ну, это, скорее даже, если так можно сказать… покровитель, – ответил он. – Какой-то тип, которому нравятся стремные картины, которые он рисует. А он ему напомнил о каких-то услугах и старых долгах, чтобы тот помог нам.

– Но зачем? – не поняла я.

– Я думаю, вы ему нравитесь, – ответил Лайтберн. Поколебался и с явной неохотой добавил, – И, по-моему, я ему тоже нравлюсь.

Выход был прямо перед нами. Мы устремились туда, навстречу дневному свету, сиявшему в проеме арки, подгоняемые отзвуком адского грохота, доносящегося откуда-то сзади.

Внезапно перед нами, загораживая свет, возникла фигура. Это был лишь темный силуэт – но я сразу узнала его. Это был тот человек, которого я оставила на лестнице, тот прихрамывающий мужчина с мечом, который, стоя на костяных ступенях, совершал подвиги, немыслимые для простого смертного.

Мы резко затормозили и остановились посреди каменного проема огромной арки, прямо перед ним. Его меч был обнажен, он впивался в нас взглядом – похоже, его терпение на исходе, и на то, чтобы выследить меня и не позволить мне сбежать он затратил куда больше усилий, чем рассчитывал.

– Шип вызывает Наруч, – произнес он в бусину вокс-передатчика. Он говорил негромко, но я услышала, – священный путь отклонен.

По-прежнему не отводя от меня взгляда, он сделал шаг вперед. Я почувствовала, что Лайтберн готов напасть на него, полагая, что перед ним всего лишь человек. Я знала, что нападение будет безрезультатным и понимала, насколько быстро Проклятый успеет пожалеть о содеянном и погибнуть. Но у меня не было времени, чтобы предостеречь его. Поэтому я лишь знаком приказала Реннеру ничего не предпринимать.

А потом я подумала о силе его разума и поняла, что этот человек, скорее всего, без всяких колебаний обратит на меня всю непреодолимую мощь своей воли и снова заставит меня сделать все, что он пожелает.

Он уже начал открывать рот, собираясь произнести команду.

И тут я отключила мой браслет.

Слова застряли у него в горле. В одно мгновение он лишился дара речи, его могучий разум встретился с моей пси-пустотой, он замер в изумлении.

И в ту же секунду Лайтберн выдернул свой огромный револьвер и выстрелил, без малейшего колебания использовав крупнокалиберную разрывную пулю из центральной камеры барабана.

В замкнутом пространстве под каменной аркой выстрел прозвучал оглушительно, словно трубы Судного дня. Пуля поразила высокого человека прямо в середину тела и сбила с ног. Он отлетел на несколько метров и тяжело рухнул на спину.

Мы с Проклятым перемахнули через лежащее тело и выбежали из сумрака на яркий дневной свет.

Третья часть истории, названная ЛИХОРАДКА

ГЛАВА 30

За Сточными канавами.

Дневной свет обжигал. Огромное, яркое солнце жарило с белых небес, раскаляя Педимент-Стрит. Я прищурилась от этого слепящего сияния.

Небо не было пустынно. Мощные столбы грязно-коричневого дыма поднимались из гигантской базилики у нас за спиной, загрязняли небесный свод, укрывали южную часть Королевы Мэб пеленой тяжелого тумана. Ветер, веявший от устья реки и с болотистых равнин слегка шевелил эту дымную пелену; дым колыхался, как ил в речной воде, приобретая причудливые очертания – подобия огромных лиц, бросавших косые взгляды, наполненные злобой или вожделением, на лежавший внизу город.

Улица, обычно оживленная и наполненная транспортом, и отходящие от нее переулки, были охвачены волнением. Горожане в панике покидали огромное здание Экклезиархии, и смешивались с огромной толпой, которая собралась поглазеть на небывалое зрелище. Все вокруг было наполнено шумом и страхом. Люди кричали, колокола трезвонили, а офицеры городской стражи беспомощно вертелись в людском потоке, словно деревья, влекомые половодьем.

Мы огляделись вокруг в поисках Юдики, но его нигде не было видно; впрочем, я и не рассчитывала, что нам удастся найти его. Проклятый уверенно вел меня к какой-то известной ему точке, и мы двигались относительно свободно – окружавший меня ореол ментальной «пустоты» заставлял людей убираться с дороги, толком не понимая, почему.

Лайтберна это, похоже, ничуть не заботило. Отягощенный злом, насколько я видела, обладал впечатляющей способностью не обращать внимания на неприятности и проблемы.

Люди вокруг нас, не умолкая, обсуждали происходящее, их голоса сливались в неразборчивый гул.

В южной части Педимент-Стрит был небольшой двор, где останавливались машины, привозившие все необходимое в местные богадельни и ночлежные дома. Здесь уже стояло несколько моторных экипажей – в основном, грузовых – но среди них примостилось элегантное ландо с сервитором на водительском месте.

Когда мы подошли ближе, дверца изукрашенного экипажа распахнулась и я увидела Лукрею. Она неистово замахала испачканными краской руками, подзывая нас.

– Падуя! Падуя! Иди скорее! – крикнула она.

Мы побежали к машине. На ходу я включила манжет. Мне совсем не хотелось тревожить Лукрею своим присутствием – она и так выглядела довольно взвинченной.

Рядом с ней я увидела знакомую небритую хищную физиономию Констана Шадрейка.

– А вот и моя девочка! – объявил он, вынув изо рта папиросу с лхо, чтобы сказать это.

– Где Юдика? – спросила я, обращаясь к нему.

– Кто? – не понял он, нахмурив брови.

– Ну, тот красивый парень, – пояснила Лукрея. – Друг Падуи.

– Ах, этот… – беззаботно произнес Шадрейк, – Он ушел. А теперь, мои дорогие, нам пора. Здесь слишком много народу.

– Мы должны подождать его, – настаивала я.

Шадрейк взглянул на меня.

– Мы приехали сюда за тобой, моя прелесть, – ответил он. – Здесь небезопасно. Нам действительно пора. Радость моя, потратив столько сил на твое спасение, мы не можем себе позволить потерять тебя снова.

Я бросила взгляд на Лайтберна.

– Он сказал, вы нашли меня с помощью своего зрительного стекла, – сказала я Шадрейку. – Это было очень мудро с вашей стороны.

Он пожал плечами, словно говоря: «Ничего особенного, пара пустяков».

Я протянула руку. Шадрейк заметно помрачнел.

– Стекло! – потребовала я.

Он с явной неохотой протянул его из машины.

Я взяла вещицу. По-моему, я впервые держала ее в руках. Она была удивительно тяжелой. Я подняла стеклышко и посмотрела на базилику.

Меня охватило странное чувство. Казалось, свет корчился и изгибался внутри старого стекла; от этого меня замутило. Я видела мир, но он был искажен и исковеркан. Углы казались неестественными, а линии – искривленными. Размеры и пропорции казались странными, столь же непривычно выглядели цвета. Все вокруг выглядело затуманенным, неестественно-тусклым, даже солнечный свет казался, затемненным, словно испачканным. Я видела странные лучи и ореолы, – особенно вокруг дымных столбов, поднимавшихся с пострадавшего здания, на которое особенно неприятно и тревожно было смотреть.

Зрелище вызывало головокружение и слабость, но я продолжала смотреть, преодолевая дурноту. Я была полностью уверена, что стеклышко – одна из самых странных вещиц, которые когда-либо существовали – каким-то образом делает видимыми и постижимыми тени, волны и потоки варпа, которые, словно безбрежный океан, омывают материальный мир, населенный простыми смертными – по крайней мере, так рассказывал об этом Секретарь. Шадрейк смог выследить меня, потому что я была парией, полагаю, я выглядела четким, не меняющим очертаний пятном в этом изменчивом, волнующемся море.

Юдика должен был выглядеть так же.

Я обнаружила его раньше, чем успела понять это. Мое внимание привлек проблеск света, напомнивший о Граэле Мадженте – жуткая, алая вспышка. Когда я повернулась, чтобы рассмотреть, что это такое, вспышка уже исчезла, – но, поворачиваясь, я заметила небольшой силуэт с очень четкими очертаниями.

Юдика находился на дальнем конце улицы, около одного из входов в базилику. Он тяжело привалился к стене, рядом с дверью, словно был ранен. Люди, отчаянно ломившиеся наружу из храма, пробегали мимо него, даже не взглянув в его сторону.

Я вернула стеклышко Шадрейку и отправилась к Юдике, петляя и лавируя в заполонившей улицу толпе.

– Эй! – заорал Шадрейк мне в спину. Лайтберн вздохнул и двинулся за мной. Он проследил направление моего взгляда и тоже увидел Юдику.

Нам потребовалось довольно много времени, чтобы добраться до Юдики. Когда, наконец, я подошла к нему, он, похоже, поначалу даже не узнал меня. Он весь дрожал, словно от жуткого холода, на его бледных щеках выступили лихорадочные пятна. На лице блестели капли пота, им пропиталась его одежда. Он обнимал себя обеими руками, словно у него были сломаны ребра, или он получил рану в бок.

– Юдика?

Мне пришлось трижды повторить его имя, прежде чем он поднял голову и посмотрел на меня.

– Бета?

– Юд, мы уходим. Нас ждет Шадрейк. Нам пора.

Он кивнул, не переставая дрожать. От этого кивка он на секунду согнулся в приступе резкого, болезненного кашля. Я поддержала его, чтобы он не упал. Его кожа была липкой от пота и холодной, как лед.

– Что с тобой случилось? – спросила я.

Он снова закашлялся. Сухой кашель, казалось, драл ему горло словно теркой. Он кашлял все сильнее, с надрывно-болезненным звуком.

– Я пошел искать тебя, – наконец произнес он. Каждое слово давалось ему с большим трудом. – Потом появилось какое-то ужасное существо. Я сбежал, но оно оставило на мне свою отметину.

– Где?

Он помотал головой и снова кашлянул.

– В моей душе, – произнес он. – Думаю, я приду в себя, но сейчас я совсем без сил.

– Помоги довести его до машины, – сказала я Проклятому. Лайтберн кивнул.

Мы почти волоком дотащили Юдику до экипажа. Шадрейк, увидев его, похоже, был почти недоволен. Вся наша компания – Юдика, Шадрейк, Лукрея, Лайтберн и я – устроилась в экипаже, и Шадрейк скомандовал сервитору выезжать. Под шум работающего двигателя моторный экипаж покинул двор и медленно двинулся на юг вдоль Педимент-Стрит. Множество людей бежали этой дорогой – пешком, или на машинах. Шадрейк, потянув шнур, привел в действие клаксон нашего экипажа, пытаясь разогнать беглецов с дороги.

Я помогла Юдике устроиться на угловом сидении у одного из окон. Экипаж был отлично оборудован, убран изнутри богатой обивкой из красного бархата с золотой бахромой. Потолок был расписан в технике тромплёй – небеса с белыми облачками и игривые херувимы. На стенах красовались газовые бра из алого стекла.

В общем, это был роскошный экипаж.

– Чей это герб? – спросила я, показав на дверцу.

Нам потребовалось больше часа, чтобы выбраться из пробки в квартале поблизости от базилики и отправиться на юг, углубляясь в районы к востоку от Врат Мытарств. В этом более старом и видавшем виды районе, на улицах с менее оживленным движениям экипаж увеличил скорость и загрохотал по булыжной мостовой.

Клубы дыма, поднимавшиеся над базиликой, заслоняли даже высившиеся на западе горы и казались неким мрачным предупреждением, ниспосланным нам.

Водхауз – под этим названием район был известен в настоящее время – когда-то был участками земли возле болот, которые первые поселенцы очистили от леса и выстроили первые деревни, из которых впоследствии возникла Королева Мэб. Это были не самые здоровые и пригодные для жизни места. Хотя здешние дома больше не строили из дерева, но они по-прежнему громоздились друг на друга мрачными грудами – и теперь, уже давно оставаясь без ремонта, постепенно разрушались. Вода подтачивала и покрывала грязными разводами рокритовые стены, приводила в негодность кровлю домов. Черепичные плитки были покрыты пятнами, многие отсутствовали. Тротуары и пустыри, заваленные грудами ржавеющего металлолома, постепенно уходили под воду. Я понимала, что сейчас нахожусь ближе, чем за долгие годы, к болотам, где родилась, – но мысль об этой близости была лишь мимолетным ощущением; я не испытывала никакого желания размышлять над этим дальше.

Местные жители высыпали из своих убогих жилищ и толпились вдоль всей Водхауз Роу, глазея на столбы дыма и суматоху вдали. Одетая в лохмотья беднота провожала настороженными взглядами двигавшийся мимо экипаж.

Мы проехали покинутую промзону, большинство участков которой были законсервированы и забыты. Двери служебных и торговых помещений были заперты и заколочены досками, складские сараи выглядели пустыми и заброшенными. Нашим взорам открылись плоские серые зеркала Сточных канав – огромную сеть переполненных водохранилищ, окружавших Водхауз; вода с болот собиралась в них в качестве резерва водных запасов для города. Они походили на небольшие моря или огромные озера, разграниченные дамбами, которые не давали им выходить из берегов. Свет играл мрачными бликами на их поверхности, по водной глади ходила легкая рябь от ветра. Немногочисленные хижины, сараи и межевые столбы отмечали границы их рокритовых берегов. Наш путь проходил вдоль насыпи по краю водохранилищ. Эта промозглая, низинная часть Королевы Мэб выглядела неподвижной, погруженной в сонный застой и медленно разлагающейся от сырости – казалось, какая-то сила прорыла под мокрой землей скрытые траншеи, через которые жизнь медленно покидала это место.

Когда на землю опустились вечерние сумерки, мы ехали по гравийной дороге вдоль берега самого мрачного и таинственного пруда Сточных канав – огромного пространства темной, илистой воды, приближаясь к мрачной, темной роще. Шедрейк сказал мне, что это – последняя выжившая часть древних лесов, которые были здесь до возвышения Королевы Мэб.

В течение всего долгого и все более мрачного путешествия мы, не создавая лишнего шума, сидели в трясущемся экипаже. Я была чересчур ошеломлена отнявшими у меня все силы событиями этого дня, чтобы задавать вопросы касательно нашего пункта назначения, или дальнейших планов, а Шадрейк не проявлял никакого желания рассказывать о них. Он одну за другой откупоривал бутылки с амасеком и смолил бесчисленные папиросы с лхо, болтая и хихикая с Лукреей, словно они были на вечеринке. Он лишь сказал, что герб на дверце принадлежал семейству его покровителя, что они из милости одолжили ему эту машину, и что теперь мы отправляемся в их имение, чтобы укрыться там. Когда я спросила его о причинах такой щедрости, он сказал, что они должны ему гонорар за пару работ, и что он обещал им мой портрет. Они доверяют его вкусу в выборе моделей. Шадрейк назвал мне их имя – Каторз. Это древний род. Они мне точно понравятся.

Я никогда не слышала этого имени.

Больше он ничего не сказал, и продолжал вести себя так, словно все происходящее было захватывающим приключением. Он пил. Лукрея хихикала и, аккомпанируя себе на виоле, мурлыкала дурацкие песенки. Лайтберн мрачно молчал, и только пару раз приложился к бутылке с амасеком.

Юдика сидел у окна, кутаясь в плащ, все еще дрожа и не отрывая взгляда от холодной черной водной глади, расстилавшейся снаружи.

Время от времени он кашлял. Я бы сказала, что он серьезно болен. Это был сухой кашель, и в его звуке я слышала нечто странное, похожее на статический треск радиопомех.

Шадрейк попытался сменить тему и спросил меня, что произошло в базилике. Я могла рассказать не так много. Чувствуя себя полностью обессиленной, я откинулась на спинку сидения, и позволила ровному покачиванию экипажа убаюкать меня.

Когда я проснулась, экипаж включил освещавшие дорогу лампы и теперь покачивался на темной дороге среди торфяных болот, под сенью огромных древних деревьев. Их кроны, казалось, были покрыты тенями, а не листвой. Впереди, в конце аллеи, виднелся окруженный могучими и темными старыми деревьями дом – внушительное каменное сооружение.

– Ага, – произнес Шадрейк, уже пьяный, как сапожник. – Приехали. Пр-рошу любить и жаловать. Поместье Лихорадка.

ГЛАВА 31

Повествующая о доме Каторз.

Итак, поместье называлось Лихорадка. Так мне сказали, но я не видела ничего, что подтверждало бы эти слова. Ни на массивных воротах темного чугуна, ни на облупившейся парадной двери не было ни малейшего намека на табличку с названием.

Это довольно большое здание состояло из нескольких крыльев. Оно было построено в основном из голубовато-серого камня, который не встречается в префектуре Геркула. Камень влажно поблескивал, словно от сырого климата покрылся слизью. Возможно, причина действительно была в этом – но, может статься, этот влажный, как у змеиной кожи, блеск, был его естественным свойством. Крыша с низкими скатами была покрыта черной черепицей и также напоминала чешую какой-то громадной рептилии. Здание пребывало не в лучшем состоянии, было видно, что ему не помешал бы ремонт. Крыша поросла мхом, который свисал с водосточных желобов. Окна казались тусклыми и полуслепыми, а оконные рамы медленно гнили под действием сырого болотного воздуха. Лужайки вокруг здания были заняты сорняками, а деревья беспорядочно разрослась, загораживая свет своими темными кронами, наполовину закрывая здание, словно веер – лицо притворно-скромничающей кокетки. Поместье было построено среди старого леса, но теперь лес начал отвоевывать обратно когда-то утраченную землю.

Когда мы прибыли, в надвигавшихся вечерних сумерках, плотных, как туман, которые едва рассеивали огни нашего экипажа, казалось, что во всем доме обитает лишь один человек. Шадрейк говорил о Каторзах «они», «семья», «покровители» – но довольно быстро выяснилось, что речь шла об их прошлом. «Они» были старинной благородной фамилией – но сейчас «они» состояли лишь из Элаис Каторз, последней представительницы рода.

У нее были слуги и сервиторы, выполнявшие каждый ее приказ и следившие за поместьем Лихорадка, но она вела уединенную жизнь вдали от остального мира. Когда-то она была прекрасна – впрочем, на мой взгляд, оставалась такой и сейчас, но была уже очень стара. Ювенанты помогали ей обмануть время. Она походила не бесценное старинное произведение искусства – пребывающее в прекрасном состоянии, немыслимо-редкое, изысканное и утонченное.

Ее слуги, облаченные в ливреи такого же голубовато-серого цвета, как и похожий на змеиную кожу камень, из которого было сложено здание, провели нас от машины в холл, освещенный множеством тонких свечей в канделябрах. Сумерки за окнами окрасились золотом – таково было свойство света на болотах в вечерние часы; все предметы казались блеклыми и тусклыми, словно избыток влаги в воздухе смыл с них лишний цвет.

Слуги казались чопорными и неразговорчивыми. У нас не было багажа, так что нас провели прямо в гостиную, где в огромном камине за причудливой решеткой маленькие язычки пламени неохотно пробегали по дровам. Здесь горело еще больше свечей. Слуги помогли Юдике устроиться в кресле и вышли, получив распоряжение Шадрейка принести нам что-нибудь поесть и выпить.

Комната была весьма обширной, но в воздухе витали болотные запахи влажности и угольной смолы. Как и холл, через который нас вели, эти покои пребывали в элегантном запустении. Покрывавшие пол ковры и коврики выглядели выцветшими и потертыми, разводы от сырости украшали когда-то тщательно отполированный паркет. На стенах и потолке из-под светлой штукатурки проглядывали темные пятна – словно тени подводных чудовищ, поднявшихся слишком близко к поверхности. Мебель, хотя и прекрасного качества, была старой и изношенной, каждой деталью умоляя поправить и подклеить ее.

Состояние Юдики внушало мне все большее беспокойство. Он кашлял все сильнее, и я не видела ни малейших признаков улучшения. Я обнаружила, что странный, потрескивающий звук его кашля очень напоминает мне кашель Секретаря. Это было странно и непонятно. Секретарь покашливал, когда испытывал сильные эмоции. Юдика разрывался от кашля, вызванного болезнью или ранением. Я хотела осмотреть его, чтобы найти причину недомогания – но вряд ли он бы позволил мне это. Но я отчетливо видела, что что-то в верхней части его тела причиняет ему мучительную боль.

Лайтберн расхаживал по комнате. Лукрея устроилась на кушетке и клевала носом. Шадрейк прикончил последнюю бутылку амасека, которую прихватил с собой, и бессмысленно болтал, не обращаясь ни к кому конкретно, в ожидании следующей порции спиртного.

Слуги отсутствовали довольно долго. Я подошла к двери и выглянула в холл. Я была очень рада, что мне удалось вырваться из когтей Блэкуордса и Экклезиархии… и не знаю, кого еще – но в этом убежище мне было неуютно. Я чувствовала во всем этом нечто неправильное.

Рядом со мной возникла Лукрея, она зевала и терла глаза.

– Нам уже несут поесть, Пад? – спросила он.

– Пока нет, – ответила я. – А тебе приходилось бывать здесь раньше?

Она помотала головой.

– Здесь бывал только Шадрейк, – сообщила она. – Для таких, как мы, это большая честь.

– Я не знаю, кто такие эти Каторзы, – произнесла я, – Хотя, вроде бы, знаю все благородные фамилии в Королеве Мэб.

– Падуя! – воскликнула она со смехом, – Да как ты можешь всех их знать? Это никому не под силу!

Я поспешила внести ясность. Действительно, ненароком я чуть не сболтнула лишнего.

– В смысле, – сказала я. – …я о них никогда не слышала. Даже от Шадрейка.

– Он их уже давно знает, – заверила Лукрея. – Им нравятся его работы. То, как он видит мир.

«Или как ему показывает мир его стекляшка», – подумала я.

– Ну, насколько я вижу, они не очень-то спешат вешать его картины у себя в доме, – произнесла я.

Она покачала головой.

– Они их держат в специальной комнате, – сообщила она. – Шадрейк мне говорил.

Я подняла взгляд вверх, чтобы взглянуть на богато украшенный гербовой щит. Геральдическое изображение с герба я видела на стенах в холле и на раскрашенном рельефном гипсовом изображении генеалогического древа.

– Я никогда не видела этот герб, – заметила я. – Ни его, ни каких-нибудь похожих на него среди гербов наших городских аристократов. Обычно на одном гербе можно найти элементы других, так показывают связь нескольких династий, породнившихся через брак или политический договор.

Она шмыгнула носом и тоже подняла взгляд на герб.

– Я в этом не разбираюсь, – произнесла она; похоже ее все это не особенно интересовало.

Но, немного помолчав, она добавила:

– Правда, я вижу, что его перерисовывали.

– Герб?

– Все гербы. Посмотри на оттенок и яркость синей и красной краски – их явно накладывали позднее. Это сделали некоторое время назад, точнее – несколько лет тому, но и сами изображения не такие старые, как вся остальная обстановка.

– То есть, кто-то изменил изображение на гербе? – спросила я.

Она кивнула.

– Ты уверена?

Она только ухмыльнулась в ответ. Конечно, она была уверена. Большую часть из пяти лет, что она жила в коммуне на Ликанс Стрит она провела в мастерской по растиранию красок. Это была единственная вещь, которую она по-настоящему изучала и в которой стала настоящим профессионалом. Ее пальцы, покрытые въевшимися в кожу пятнами, недвусмысленно свидетельствовали о богатых знаниях и опыте. Она отлично разбиралась в красках – с одного взгляда могла сказать, как они были смешаны, как высыхали, как были нанесены и как изменились с течением времени.

Мы вернулись обратно в комнату. Лукрея отправилась к камину, чтобы погреться. Лайтберн вплотную приблизился ко мне и прошипел:

– Отвратное местечко. Я так думаю, нам надо сваливать, как только рассветет.

– Я тоже так думаю, – заверила я. – Но Шадрейк вряд ли будет в восторге. И нам надо сообразить, как взять с собой Юдику.

Он кивнул. Его задание-епитимья доставить меня целой и невредимой к Мэм Мордаунт, или кем там она была, по-прежнему оставалось в силе, и, хотя обстоятельства постоянно вмешивались в его планы, расстраивая их, он был полон решимости исполнить обещанное.

Внезапно в комнату вступили слуги – они вернулись, неся серебряные подносы с закусками и напитками. Следом за ними вошла Элаис Каторз.

Так мы впервые увидели ее.

Она была среднего для женщины роста, но из-за изящества и худобы казалась выше. Ее черные волосы – слишком черные для ее преклонных лет – были острижены коротко, как у мальчишки. При одном взгляде на нее становилось ясно, насколько она стара – но на ее белоснежной коже не было ни морщинки. Ее большие темные глаза напоминали кошачьи. Как я уже говорила, она была прекрасна – но это была красота не того рода, мысль о которой обычно приходит в голову, когда говорят о женской красоте. Она была прекрасна, как сияющая звезда, как хищный зверь, как штормовой океан.

Ее облекало прямое узкое невообразимо-элегантное белое платье – казалось, она собиралась на бал или светский раут, но из-за нашего прибытия была вынуждена изменить свои планы.

– Констан, – произнесла она. Ее голос походил на легкий бриз, пробегающий по кронам лесных деревьев.

– Дорогая, – откликнулся он, сгибаясь в льстивом поклоне.

– Ты привез своих друзей, – продолжала она.

– С вашего разрешения, – подтвердил он. – Как я уже говорил, возникли некоторые затруднения. А ваша помощь была особенно ценной. Возможность использовать вашу машину и разрешение быть гостями здесь…

– У нас в Лихорадке почти никто не бывает, – заметила она. – Мало кому подходит здешний климат. Другие находят, что здесь слишком мрачно. Но это отличное место, чтобы спрятаться, вряд ли кто-то будет искать вас за Сточными Канавами.

Она взглянула на Лукрею, которая стояла в тени Шадрейка, кротко склонив голову.

– Это и есть та девушка? – спросила Элаис Каторз.

– Нет, нет! – засмеялся Шадрейк, жестом подзывая меня. – Вот она. Падуя.

Элаис Каторз повернулась и смерила меня оценивающим взглядом своих сверхъестественных глаз.

– Конечно, – произнесла она. – Я должна была заметить. Она действительно очень хороша. Привет, Падуя.

– Мамзель, – почтительно ответила я.

Она подошла ко мне.

– Констан столько говорил о тебе, – сообщила она. – И теперь я вижу, почему. Он находит тебя прекраснейшим и вдохновляющим предметом, который действительно стоит изобразить. Он – настоящий мастер, но лишь лучшая модель способна заставить его показать, на что способны его глаз и рука.

Я не знала, что и ответить.

– Он сказал, что ты – пария, – продолжала она.

Я вздрогнула.

Она вскинула руку в грациозном успокаивающем жесте.

– Нет, нет, не стОит беспокоиться, – произнесла она. – Я знаю, это секрет, но у Шадрейка наметанный глаз в таких вещах.

– Скорее, наметанное стеклышко, – заметила я.

– Верно, стеклышко, – подтвердила Элаис Каторз. – …которое я подарила ему много лет назад, когда он был лишь начинающим художником, пробивающимся к вершине – но его потенциал видела только я и никто больше.

– И вы увидели это через стеклышко? – поинтересовалась я, кажется, довольно ехидно. Она лишь рассмеялась в ответ, словно это предположение вполне соответствовало действительности.

– Так и было! Так и было! – подтвердила она. – Я увидела это через стеклышко и поняла, что он найдет этой вещице лучшее применение, чем я. И с тех пор его работы неизменно вызывают мое восхищение. У меня есть несколько его картин, все – по моему заказу. Тебе надо их увидеть.

– С удовольствием, – бодро соврала я.

– А что касается твоих свойств, – продолжала она уже серьезнее и с явным интересом, – Я полагаю, сейчас твои возможности ограничены?

– Да.

– Чем? Это браслет? Ожерелье? Или имплант?

– Манжет. – произнесла я. Чуть помедлив, я закатала рукав и показала ей манжет на запястье.

Зачарованно глядя, она кивнула.

– Вы много знаете о… таких, как я, – заметила я.

– Ну, я изучала этот вопрос, – ответила она. – Он очень интересует меня. Конечно, это лишь интерес любителя, а не ученого, но мне всегда хотелось воочию увидеть одну из вас.

– Про… таких, как я не так много материалов, – произнесла я. – …которые были бы общедоступны или разрешены к публикации. В основном, они засекречены или запрещены. Существование таких, как я, в общем-то, не признано официально.

– Редчайшие из редких, – она улыбнулась. – И в этой комнате их целых двое.

И снова я вздрогнула от неожиданности. Меня поразила ее проницательность. Она наблюдала, как несчастный Юдика съежился в своем кресле, почувствовав, что все смотрят на него.

– Я заметила, что на нем такой же манжет. И вижу, что вы друзья. Возможно, вы учились в одной школе?

– Школе? – повторила я.

Элаис Каторз улыбнулась.

– Я знаю про школу, Падуя. И я знаю, что Падуя – это не настоящее твое имя. Я знаю о Зоне Дня, моя прелесть, и знаю, что лишь несколько ночей назад она пала при самых трагических обстоятельствах после многих лет, в течение которых она воспитывала особенных людей, не похожих ни на кого.

– Вам приходилось там бывать? – спросила я.

– Никогда, – заверила она меня. – …но знала о ней очень давно. Это была почти что моя работа – узнавать о том, что делается в городе. А школа была ресурсом, который я планировала использовать – но так и не получила такой возможности. Теперь она исчезла – и это дело рук врагов настоящего человечества, но для меня будет некоторым утешением то, что я спасла двоих из ее потерянных учеников.

– И что вы хотите за то, что спасли нас? – прямо спросила я.

– Ничего, – снова улыбнулась она. – вернее, ничего особенного. Я хочу помочь твоему страждущему другу, который был ранен психомагией.

– Вы знаете и об этом?

– Я уже видела такое раньше. И еще я хочу, чтобы Констан нарисовал тебя.

– Нарисовал меня?

– Да, здесь, в Лихорадке. Я приготовила все необходимое. Я желаю, чтобы он нарисовал твой портрет для меня. С выключенным манжетом.

– Но зачем?

– Ну, я желаю порадовать себя этой единственной в своем роде картиной.

– А что еще? – спросила я.

Она покачала головой.

– Больше ничего. Решительно ничего. Мне ничего больше от тебя не нужно. Если ты решишь сказать мне свое имя, я буду очень польщена, но, если тебе это безразлично – можем спокойно обойтись и тем, что ты используешь сейчас. И еще я была бы очень благодарна тебе, если бы ты на минуточку отключила твой манжет – впрочем, все равно решать тебе.

Я пристально посмотрела на нее. Во взгляде ее прекрасных глаз не было ничего, кроме дружелюбия и открытости. Но, вглядевшись, я решила, что, возможно, в нем не было вообще ничего.

– На кого вы работаете? – спросила я.

– На кого? Что ты имеешь в виду, моя дорогая?

– Чьи интересы вы представляете?

– Ничьи. Только интересы моей семьи.

– Ваша семья изменила фамилию и герб, не так ли? – перешла я в наступление. – Вы ведь не всегда звались домом Каторз?

– Так и есть. Я – последняя представительница куда более древнего рода. Наша кровь прибыла из иных миров и оставила след в истории. Такой, что самым разумным было переменить имя, чтобы не позволить… нашим злоключениям следовать за нами.

– Вы говорите «за нами», – подхватила я. – … но ведь никого, кроме вас нет, не так ли?

Она кивнула.

– Все верно. Я – последняя.

– Я отключу мой манжет, – пообещала я. – … если вы согласитесь назвать настоящее имя вашей семьи.

На секунду она задумалась, потом снова улыбнулась и произнесла:

– Не вижу никаких причин, чтобы нам обеим не выполнить то, о чем ты говоришь.

Секунду я смотрела на нее. Потом без всяких церемоний вырубила манжет. Юдика никак не отреагировал. Шадрейк и Лайтберн одинаковым неловким движением отступили назад. Лукрея прямо-таки отскочила от меня – было видно, что она вне себя от изумления.

– Падуя! – выдохнула она. Я видела, как она напугана: внезапно и без видимых причин я стала вызывать в ней отвращение.

Элаис Каторз продолжала улыбаться. Она не сделала ни единого движения, чтобы отойти от меня.

– Восхитительно, – произнесла она. Потом закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Эта внезапная тишина. Прекрасное ощущение, – сообщила она.

Я включила манжет. Она открыла глаза и посмотрела на меня.

– Спасибо, – сказала она.

– Теперь ваша очередь, – ответила я.

– Очень хорошо, – произнесла она. – Но что ты думаешь обо мне, Падуя? Кажется, у тебя есть какие-то мысли по этому поводу, и я бы хотела проверить, насколько они соответствуют действительности.

– Настоящее имя вашей семьи – Чейз? – отважилась я задать вопрос. – Вы – Лилеан Чейз?

Похоже, она была искренне удивлена.

– Нет, нет! – рассмеялась она. – Я – не она. Ты ошиблась.

– Тогда кто вы?

Она снова посмотрела мне прямо в глаза.

– Имя моей семьи – Гло. – произнесла она.

Я была разочарована. Никогда раньше мне не приходилось слышать эту фамилию.

ГЛАВА 32

Теке Улыбчивый

Элаис Каторз пригласила нас присоединиться к ней в столовой, где сервируют ужин. Когда выяснилось, что Юдика не в том состоянии, чтобы куда-то идти, мы устроили его на кушетке и укрыли пледом.

– Для него приготовят спальню, – заверила Элаис Каторз.

– Ему нужно не только поспать, – насмешливо произнес Реннер Лайтберн.

Элаис Каторз бросила на него быстрый внимательный взгляд.

– Вы правы, сэр, – произнесла она; я заметила, что она слегка расслабилась. Полагаю, она просто проигнорировала колкость, произнесенную тем, кого считала ниже себя. Она приказала слугам позаботиться, чтобы еда оставалась горячей, но пока не подавать ужин.

– Я должна узнать, что с ним случилось, – произнесла она.

– Я не знаю, что с ним произошло, – ответила я.

– Тогда расскажи что знаешь, – попросила она.

Так я и сделала. Я рассказала все, что знала – осторожно и дозировано преподнося информацию. Я поведала, что агенты «Блэкуордса» схватили меня при попытке к бегству . Я объяснила, что они рассматривали меня как своего рода ценный актив и товар.

– Они все рассматривают в таком качестве, – заметила Элаис Каторз. – Ах, Блэкуордсы. Они – древний род, пожалуй, самый древний из всех. Во всяком случае, точно древнейший в секторе. Как зовут того молодого высокомерного придурка, который у них сейчас за старшего?

– Балфус? – подсказала я.

Она кивнула.

– Впрочем, у меня нет на него времени. Последние восемьсот лет наши семьи мирно сосуществовали в Геликане и окрестностях. Блэкуордсы всегда могли оказывать услуги, на которые был неспособен никто другой. Они были великолепными торговцами и поставщиками, и всегда могли достать самые редкостные и необычные предметы.

Она вновь устремила на меня взгляд своих прекрасных глаз.

– И я не удивлена, что они пошли на такие затраты, чтобы получить тебя, моя прелесть.

Я пожала плечами.

– Когда-то, – продолжала она, – очень давно, Блэкуордсы отлично служили моей семье.

– Вашей семье… в смысле, Гло?

– Да. На Блэкуордсов всегда можно было положиться – они могли найти все, что заказывали мои предки, и доставить это в любое место в трех окрестных субсекторах. Но их отношение к делам изменилось. Похоже, они больше не хотят удовлетворяться безупречной службой и отличной репутацией, которую получили благодаря этой службе. Они хотят власти, которой можно распоряжаться единолично, не прибегая к косвенному влиянию и интригам. Они стараются вывести семейный бизнес на новую ступень. Что ж, полагаю, именно с тех пор, когда мы впервые заметили эти амбиции, моя семья стала вести с их торговым домом все меньше и меньше дел.

– А какого именно влияния они хотят? – не поняла я.

– Влияние бывает только одного рода, Падуя, – ответила она.

Она налила в стакан воды из хрустального графина, стоявшего на маленьком приставном столике и сделала глоток.

– Продолжай, – попросила она.

Я оглядела собравшееся общество: Реннер, сидя у камина, глядел на огонь и слушал; Шадрейк прикладывался к бокалу и делал наброски, изображая меня, пока я рассказывала; Лукрея свернулась на кушетке рядом с ним; Юдика выглядел безучастным ко всему.

Я рассказала, как Балфус Блэкуордс привел меня в церковь с – именно так я и выразилась – намерением продать меня Экклезиархии. Но я не сказала ей ни о записной книжке с заметками Лилеан Чейз, которую, насколько я знала, Лайтберн до сих пор носил с собой, ни об Ордосе, ни о Когнитэ. Но, из чистого любопытства, упомянула «Короля» и «восемь» – в том же контексте, в котором их упоминали при мне.

– Еще тот человек Блэкуордса, Лупан – говорил о «программе», – сообщила я.

– И все эти слова незнакомы тебе? – поинтересовалась Элаис Каторз.

– Мне кажется, это не совсем обычные названия для знакомых мне вещей, – предположила я. – На мой взгляд, «программа» – это то, чем занималась Зона Дня, развитие способностей парий и подготовка из них высококлассных агентов для служения человечеству.

– Думаю, ты права, – произнесла она.

– И всем этим занимаются Король и Восемь, они – часть тех властей, что контролируют Зону Дня, – продолжала я.

Она кивнула.

– Эти названия вам знакомы? – спросила я.

– Орфей – это другое имя Короля, так же известного как Король в Желтом или Желтый Король, – сообщила она. – Он почетный титул, если угодно, обрядовое имя, которое носит глава тайных агентов в субсекторе Ангелус. Насколько помнит моя семья, Желтый Король был всегда. Впрочем, сомневаюсь, что это был один и тот же человек.

– А Восемь? – спросила я.

– Его ближний круг. Соратники и конфиденты Короля. Его советники. Его приближенные. Те, кто посвящен в его тайны. Я не знаю, сколько их.

– Думаю, восемь? – предположила я.

Она взглянула на меня с заметным удивлением, потом улыбнулась, словно я произнесла нечто, что никогда не приходило ей в голову.

– Конечно, ты права, – произнесла она. – Так оно и есть.

Хотя я и старалась быть как можно более осторожной, желание задать следующий вопрос оказалось сильнее.

– Когда вы сказали «глава тайных агентов», вы имели в виду Инквизицию, не так ли?

– Ну да, – ответила она. – …конечно. У тебя какие-то сомнения?

– Нет. – коротко ответила я.

– Хорошо.

– Еще я слышала слово «граэль», – сообщила я.

Никакой реакции. Она и глазом не моргнула.

– «Граэль» – особое понятие, – произнесла она без долгих размышлений. – С точки зрения древней эзотерической традиции человечества, это важный символ. Граэль. Точнее – «грааль». Буквально, это слово означает чашу или потир, который содержит некую вечную и неизменную сущность божественного происхождения. В древних верованиях, например, в Катерической Церкви, грааль считался священной реликвией, хотя и не был чашей в буквальном смысле слова.

– Вы говорите о верованиях и религии, которые существовали до Культа Императора? – спросила я.

– Да. До культа, до Экклезиархии, до Лектицио Дивинатус. Более того, до войны, которая объединила Терру и положила начало Великому Крестовому Походу. Тогда существовало множество верований, и миф о граале был частью многих из них.

– Значит, речь идет о символе? – уточнила я.

Она кивнула и сделала еще глоток воды.

– Это слово использовалось как закодированное определение для многих вещей. Например, считалось, что грааль – это чаша, из которой персонаж, олицетворявший мессию, пил во время церемониального ужина, и таким образом эта чаша обрела мистические животворные свойства. Также считали, что грааль был сосудом, в который собрали капли крови погибшего мессии, и, благодаря этому, он также был благословен. В других религиях это слово понимали менее буквально: грааль сохранял кровь в том смысле, в котором «кровью» называют «род» или «семью». Кровь как генетическая память потомков мессии. Таким образом, граалем мог быть даже человек.

– То есть все это символизировало генетическую память? – спросила я.

Элаис Каторз пожала плечами.

– Полагаю, речь шла скорее о наследовании. Наследовании и передаче всего, что ценно, от одного поколения к другому: неважно, идет ли речь о генетических признаках, информации, данных, практических умениях. В других традициях грааль олицетворял тайное знание архитекторов, которое они передавали друг другу среди своего братства. В древние времена знания и навыки архитекторов считались великой ценностью. Они называли себя масонами – теми, кто умеет строить здания из камня, а точнее, теми, кто в силах возвести дом для бога.

– Дом божий. A maison dieu, – заметила я.

Она улыбнулась.

– Вот именно. Зо-на Дня. – заключила она, и я заметила восхищенный блеск в ее глазах. – Прими мои поздравления, ты отлично знаешь Древнюю Франку. Строительство храмов было древнейшим актом веры, и те, кто знал, как его совершить, высоко ценились. Такие храм-овники, еще будучи новициями, послушниками, проходили тайное обучение в круге своих собратьев. И, конечно…

Неожиданно она умолкла и, казалось, задумалась о чем-то.

– И конечно – что? – произнес Лайтберн. Эти слова недвусмысленно свидетельствовали о том, что разговор гораздо больше заинтересовал его, чем он хочет показать. Я предположила, что человек, который когда-то жил в храме и подчинял всю свою жизнь установленным там порядкам, непременно должен был прислушаться к подобной беседе.

Элаис Каторз повернулась, чтобы взглянуть на Проклятого.

– Я собиралась сказать, что даже в таком контексте, отягощенный злом, слово «архитектор» можно также понимать аллегорически, – сказала она. – Не думаю, что следует понимать его буквально, как обозначение человека, который строит храмы. Скорее, это имя творца. Творца жизни. Строителя, создающего космос – мировой порядок. Речь здесь идет о тех редкостных существах, которые способны построить – создать величайшие творения, которые не под силу простому смертному.

– Бог-Император был из числа таких архитекторов, верно? – произнесла я.

– Верно, – произнесла она. – И благословенные примархи, Его первородные сыны. Они старались совершить то же, что и он – теми или иными способами, с большим или меньшим успехом. Если угодно, они искали Его грааль – но и сами были Его граалями.

– И что еще можно сказать об этом контексте? – поинтересовалась я.

– Субсектор Ангелус богат сокровенными знаниями, которые олицетворяет чаша грааля, – сказала она. – Обрати внимание на название нашего мира. Санкур. На Древней Франке это имя означает «Священное сердце». Этот мир всегда был священным сердцем – вожделенной целью, ради которой Желтый Король был готов на многое.

– Но каким образом? – спросила я.

– Он ведет здесь бой, войну во имя человечества. Вечную войну. Эвдемоническую войну. Войну добрых демонов.

– «Мы создаем ангелов, чтобы устрашить тьму», – произнесла я, вспомнив слова, сказанные Лупаном.

– Мы всегда делали это. Мы создаем ангелов или укрощаем демонов. Как бы то ни было, мы берем потустороннюю… или божественную силу и обращаем ее против источника, из которого черпаем эту силу. Орфей – герой древнего мифа – был музыкантом и магом. Силой своей музыки, своего пения, самого своего слова он мог покорить небеса и ад. Ему была дарована божественная сила – и он смог обратить ее против богов. Продолжив аналогию, можно сказать, что наш Орфей узнал тайны варпа, сокрытые в самих эмпиреях, чтобы использовать их против самого варпа.

Она взглянула на меня и прочла эмоции, которые выражало мое лицо.

– Конечно же, это лишь теория. Но, полагаю, она дает возможность понять, почему наш Орфей создал школу парий, чтобы выполнить свою работу.

– В качестве укрытия, которое защищало бы его от тех сущностей, которыми он пытался управлять, – предположила я.

– В качестве единственной естественной защиты, известной человечеству, – заметила она. – Вы должны были стать авангардом, первой линией обороны в его эвдемонической войне. Вы должны были стать его добрыми демонами.

– Главная цель Святой Инквизиции – защищать человечество от влияния варпа, – произнесла я. – Теперь я вижу, что иногда она идет на огромный риск, чтобы выполнить эту цель как можно более эффективно. Ей следует знать своего архиврага. Она должна научиться контролировать само пламя, которое хочет погасить.

Я поднялась и налила себе стакан воды. Шадрейк продолжал рисовать меня, но его голова заметно клонилась на грудь. От многочисленных возлияний он постепенно засыпал. Единственными, кто явно слушал меня, были Элаис Каторз и Реннер Лайтберн. Впрочем, я обнаружила, что мы уклонились от темы. Я так и не дошла до рассказа о том, при каких обстоятельствах Юдика был ранен. Я бегло поведала о попытке продать меня высокопоставленным чинам Экклезиархии. И рассказала о визите в медную библиотеку.

– Этот исповедник, Хоуди, похоже, знал о Короле и программе. – сообщила я. – Я была немало удивлена.

– Удивляться нечему, – заметила Элаис Каторз. – Церковь старается контролировать все и вся. Ее чины знают куда больше, чем говорят, и за ее царственным фасадом скрывается отлично построенная организация, способная к немыслимо-запутанным интригам.

– Им несомненно есть что скрывать, – заметила я и рассказала о тестах, которые должна была пройти, об испытании Энунции.

Она выглядела совершенно пораженной. Впервые ее реакция была отчетливо видна.

– Энунция. Вот, что задумала Церковь: овладеть языком Творения. Древний язык Хаоса, созидания и разрушения. Ты не помнишь слова, которые тебя заставляли произносить?

Я помотала головой, давая понять, что не помню.

– Очень остроумно, – заметила она. – Использовать для этих целей именно парий. В качестве, если угодно, механизма доставки для Энунции. Пария – чистый лист с точки зрения пси-способностей, поэтому неспособен изменить силу слова. Вполне возможно, они уже начали составлять букварь, по которому можно изучать это слово: гримуар.

– Гримуар? – не поняла я.

– Слово, – пояснила она, – тесно связано с таким понятием, как «грамматика» – «объяснение основных идей и понятий чего-либо». Я говорю именно о магической грамматике, которая позволит им, используя волшебную силу слова, чтобы изменять материальный мир и противостоять варпу. Присмотрись хотя бы к значению слова «заклинание» – в некоторых языках это слово имеет значение и «магический заговор» и «правописание». Падуя, дорогая моя – все знают, что в начале было слово. Язык, который использует это слово – это язык знания и мудрости, а знания и мудрость – и есть сокровенная и драгоценная тайна, сокрытая в граале.

Она повернула голову и посмотрела на меня.

– Ты точно не можешь вспомнить ни одного из этих слов?

– Точно. – заверила я.

– Что такое? – спросил Лайтберн.

– Не знаю, – ответила я. – Ничего.

На какую-то секунду мне показалось, что я слышала какой-то шум снаружи.

– Можно как угодно судить обо всех этих тайных и… нетрадиционных подходах Экклезиархии к некоторым вопросам, – твердо сказала я Элаис Каторз, – …но без сомнения они погрязли в застарелой и поистине дьявольской порче.

И я рассказала о «посредниках» – жутком Скарпаке и его родичах.

Она побледнела от мысли об этих ужасах.

– Космодесантники Хаоса, – едва слышно прошептала она. – Судя по твоему описанию, Семнадцатый Легион. Несущие Слово с древней Колхиды. Само божественное милосердие оберегло нас от нашествия этих чудовищ на Санкур. Ты права. Экклезиархи должны быть прокляты и трижды безумны, чтобы иметь хоть какие-то дела с подобными тварями. Неудивительно, что весь город в опасности. Неудивительно, что организации, подчиненные Святой Инквизиции – такие, как Зона Дня – подвергаются нападениям и уничтожаются. Архивраг уже здесь. Власть Империума близка к краху.

От этих речей я окончательно пала духом. О чем-то подобном я думала в течение последних нескольких дней – но, когда кто-то другой облек мои мысли в слова, я похолодела.

Я перешла к заключительной части рассказа – о появлении пси-проекции, называвшей себя граэлем, и о последовавшей за этим битве, в которой, как я полагала, Юдика и получил ранение.

Но кое-что внезапно отвлекло меня. Я услышала смех. Детский смех, который доносился снаружи.

Как минимум дважды в течение последних нескольких дней этот звук предшествовал началу самых ужасных событий. Я слышала детский смех перед нападением на Зону Дня – и ужас сковал меня холодом. Потом – в коммуне. И во время побоища в медной библиотеке – впрочем, я не была уверена, что детский смех не был игрой моего воображения.

– Здесь есть дети? – резко спросила я.

Элаис Каторз выглядела совершенно ошеломленной.

– Дети? – переспросила она.

– Здесь есть дети? – твердо повторила я вопрос.

– Я… – начала она. Потом недоверчиво покачала головой. – Откуда ты знаешь? Мы были так осторожны….

– Здесь есть дети, мамзель Каторз? – повторила я.

Теперь ее изумление больше походило на тревогу.

– Только одно, – произнесла она. – Только одно дитя. Но я не понимаю, как ты узнала. Тебе кто-то рассказал?

– Я слышу их, – произнесла я. – Я слышу.

Она поднялась. Теперь она была почти в ужасе.

– Падуя, прошу тебя. Мы должны быть очень осторожны. Нельзя тревожить детей.

– Я думаю, нам надо взглянуть на них, – неожиданно произнес Юдика.

Он встал. Его лицо по-прежнему было бледно, он выглядел болезненно и стоял неловко, словно получил сильный удар по ребрам.

Но его глаза горели от переполнявшей его безмолвной ярости.

– Сядьте… – начала Элаис Каторз.

– Нет. – отрезал он.

– Мы думали, ты спишь, Юд, – сказала я.

– Я то отключался, то возвращался в сознание, – ответил он, не отрывая от нее пристального взгляда. – Но я слышал, о чем вы говорили. Ты отлично задавала вопросы, Бета. Такая техника сделала бы честь любому дознавателю. Предлагая ей свою информацию, ты заставила ее много чего рассказать о себе.

Я понимала, что так оно и было. Элаис Каторз настолько изголодалась по новостям из внешнего мира, что утратила всякую осторожность.

– Но, конечно же, – продолжал Юдика. – Ты не задала самый важный вопрос.

– Не задала, – подтвердила я. – Но как раз собиралась.

Элаис Каторз выглядела смущенной и полностью сбитой с толку. Она переводила взгляд с меня на Юдику и обратно.

– Ч-что? – не понимала она. – Что?

– Главный вопрос, мамзель Каторз, – произнесла я. – состоит в том, почему вы так хорошо информированы? Откуда вы знаете то, что знаете?

Внезапно ее лицо стало непроницаемым, она стиснула зубы. Было видно, что она по-настоящему разозлилась.

– Вы даже не представляете, с кем имеете дело, – произнесла она.

– В точку, – подтвердил Юдика. – Поэтому мы и спрашиваем.

– Я позову слуг. Они….

Лайтберн взвел курок своего пистолета Ламмарка. Спусковой механизм издал громкий металлический щелчок.

– Я вот думаю – не больно-то это крутая идея, – сообщил он.

Шадрейк внезапно заволновался. Его тревожное восклицание пробудило дремавшую Лукрею. Проклятый быстрым движением наставил на художника пистолет.

– Сиди ровно, где сидишь. – скомандовал он. Шадрейк весьма проворно повиновался.

– Ну что ж, посмотрим на это дитя, – объявил Юдика.

– Вы не можете! – почти выкрикнула Элаис Каторз. – Трон Терры, вы сошли с ума? Дети…

– Посмотрим на него, – повторила я. – А потом вы объясните, чем вы здесь занимаетесь, что из себя представляете, расскажете, откуда знаете то, что знаете, и каковы ваши намерения относительно нас.

– Вы не должны беспокоить никого из детей, – заявила Элаис Каторз.

– Вот это точно ни к чему, – подхватил Шадрейк, его голос дрогнул от неподдельного ужаса.

Я снова услышала смех; казалось, он доносился снаружи. Леденящий ужас снова сковал меня.

– Думаю, у нас нет выбора, – заключила я. – Покажите его нам.

Элаис Каторз подхватила позолоченный канделябр, и повела нас в холл. Ее движения выглядели довольно нервными. Одной рукой она поднимала подсвечник, другой – поддерживала длинный трен своего платья. Мы шли следом. Юдика и я следовали за ней по пятам. В руке Юдики был лазерный пистолет, который он наставил на мамзель Каторз, а я – держалась рядом, помогая ему идти. Я даже не взяла с собой кутро, захваченный в базилике.

За нами следовали встревоженный Шадрейк и ошеломленная Лукрея. Замыкал шествие Реннер Лайтберн, подгонявший этих двоих, держа их на прицеле.

В поместье Лихорадка царила тьма. Было уже поздно. Несколько слуг появились перед нами, привлеченные нашим движением, но Юдика недвусмысленно дал мамзель Каторз понять, что нам не нужны посторонние.

Она приказала им вернуться восвояси, и они подчинились.

Мы шли через холл, половицы скрипели под нашим весом. Лукрея заговорила, стала задавать вопросы, но Лайтберн приказал ей умолкнуть.

Темнота казалась неестественно-плотной. За стенами старого дома ночь укрыла черные деревья, сплетя их ветви в вуаль непроницаемой тьмы. Мы слышали, как ветки царапают по крыше и оконным стеклам под порывами ветра с болот, раскачивавшего невидимые во мраке деревья. Звук был словно от полчищ крыс, покидающих гибнущий в пучине корабль. Или словно маленькие дети играют в догонялки в комнате, расположенной этажом выше.

Мы подошли к закрытым двустворчатым дверям. При свете свечей было заметно, насколько они старые – потускневшие медные ручки, потертые и поцарапанные наличники.

– Открывайте, – приказал Юдика. Ему стоило немалого напряжения держаться прямо – и от этого он снова раскашлялся. Я вздрагивала каждый раз, когда слышала колючее статическое потрескивание, исходящее из его горла.

– Констан? – произнесла Элаис Каторз. Лайтберн позволил пьяному художнику выйти вперед. Он вытащил из кармана плаща большой тяжелый ключ и отпер двери. Мы вошли внутрь.

– Aula magna*, – произнесла она.

*Aula magna – большой зал, большая комната, гостиная

За дверями располагалось большое просторное помещение. Я вообразила, что когда-то это был банкетный зал или официальная столовая, где проводились приемы – но сейчас большая часть мебели, включая и большой банкетный стол, отсутствовала. Именно здесь хозяева имения хранили работы Шадрейка.

Стены были сплошь увешаны картинами. Элаис Каторз велела Лукрее обойти весь зал и зажечь множество свечей от ее канделябра. Свет становился все ярче, и мы смогли разглядеть многоцветное безумие окружавших нас творений.

Я не могу описать эти картины. Сказать по правде, у меня нет ни малейшего желания делать это – но даже если б я хотела, вряд ли мне удалось бы найти подходящие слова. Реальность, изображенная на них, была искажена, словно ее наблюдали через его зрительное стекло. Эти картины были плотью и кровью – но эта плоть и кровь превращалась в неодушевленное мясо, в жидкость, в дым. Серые фигуры, темные, как графит, и плоские, как сланцевые плитки, корчились и извивались. Их анатомия при ближайшем рассмотрении, выглядела мало похожей на человеческую, хотя фигуры явно принадлежали людям. Они казались древними, примитивными, словно некие изначальные органические формы, застигнутые в разгар разнузданной оргии, безумного и бездумного совокупления, свившиеся клубком среди дыма и ила, из которых возникал изломанный новорожденный мир.

И вместе с тем, эти картины, казалось, изображают знакомые мне места и людей, которых мне приходилось видеть – это были словно какие-то смутные воспоминания, которые я не в силах определить, сделав более ясными. Я бы сказала, что это были картины мира, который мы знаем – но в облике, который мы не в силах увидеть. Это были изображения вожделения и алчности, скупости и невоздержанности – низменных желаний, воплощенных в зримом облике, который человеку не дано увидеть.

И слава богу, что не дано.

– Что за мерзость вы сотворили? – судорожно выдохнул Лайтберн. Даже Лукрее было отчетливо не по себе. Шадрейк выглядел весьма довольным своей работой, но общая реакция, похоже, смутила его.

– Я лишь рисовал, то, что мне позволили увидеть, – ответил он.

– Тогда у вас не должно быть права видеть, – заявил Проклятый.

– Но именно этого они хотели! – жалобно взвыл Шадрейк.

– Кто? – не поняла я. – Владельцы Лихорадки?

– Вообще все, – запротестовал Шадрейк.

– Зачем вы привели нас сюда? – спросил Юдика. – Чтобы вызвать у нас тревогу? Отвращение? Или просто чтобы отвлечь нас?

Он прицелился из своего пистолета в голову мамзель Каторз.

– Покажите нам дитя!

– Это я и собираюсь сделать! – заверила она. – Он находится дальше! К нему надо идти через этот зал, мимо картин.

Она печально посмотрела на меня.

– Они его успокаивают, – добавила она.

Потом она двинулась дальше, к концу галереи aula magna, открыла расположенную там дверь. Я услышала, как она говорит что-то, обращаясь к невидимому собеседнику.

А потом прозвучал ответ.

Мужской голос, мягкий и мелодичный, как негромкая музыка, произнес:

– Ну конечно, Элаис, пусть войдут, если хотят посмотреть.

Я вошла в дверь вместе с Юдикой. Элаис Каторз стояла на пороге большой гостиной. На стенах здесь тоже висело множество картин – безумные фантазии Шадрейка. Комнату заливал свет множества высоких тонких свечей и круглых висячих светильников. Пол, казалось, был устлан лепестками роз – тысячи нежно-розовых лепестков были разбросаны повсюду, покрывая пол, собираясь в кучки, словно сброшенные по осени листья. На полу красовалась огромная керамическая чаша – почти что бассейн, достаточно большой, чтобы можно было стирать в нем одежду; казалось, он был наполнен черными чернилами. Кроме них здесь стояло огромное кресло – настоящий трон из резного дерева обитого богатой тканью, с высокой спинкой и большими, широко распростертыми подлокотниками. Две длинные ленты из золотистого шелка свешивались с одного из подлокотников, вились и петляли по усыпанному лепестками полу.

В кресле устроился мужчина. Он выглядел очень сильным, с великолепной мускулатурой. Он был обнажен, если не считать набедренной повязки, что прикрывала его чресла. На его теле не было ни единого волоска, а кожа блестела от ароматического масла – он словно только что вышел из купальни, чтобы оказаться в объятиях возлюбленной. В одной руке у него был кубок, в другой – книга; он раскинулся в кресле самым расслабленным образом.

Его зрачки были золотистыми. Он поднял на нас взгляд. На его губах играла улыбка – и при виде нас она стала еще шире, открыв прекрасные, белоснежные, как алебастр, зубы. Я почувствовала, как Элаис Каторз вздрогнула всем телом.

– Вы – парии? – спросил он. Его голос был мягким и певучим, струящимся, словно негромкая мелодия. – Так приятно познакомиться с вами. Бесконечно-приятно.

– Что это такое? – прошипел Юдика. – Вы говорили о детях! Кто это? Здесь нет никаких детей!

– Конечно же, есть, – заметил мужчина. Он поднялся с кресла и отбросил книгу. Только теперь мы поняли, какой он высокий. Это был просто нечеловеческий рост. Простой смертный не мог быть настолько высоким.

– Я – Теке, – представился он, не переставая улыбаться.

ГЛАВА 33

Повествующая о непредвиденных обстоятельствах и внезапных откровениях.

– Не причиняй им вреда, Улыбчивый, – попросила Элаис Каторз.

– У меня и в мыслях этого не было, – сообщил гигант. – Вы, Гло, всегда слишком подозрительны. Твой отец был таким же. И его предшественник. Нас создавали для войны, но это совсем не означает, что насилие – единственный возможный для нас образ действий. Я расслаблялся. Я читал. Я пребываю в самом спокойном и умиротворенном расположении духа. Кроме того, это – те двое, кого ты обещала привести ко мне, не так ли?

– Возможно, я сказала им слишком много, – произнесла Элаис Каторз.

– И возможно я накажу тебя за это, – заметило существо, называвшее себя Теке. Его улыбка оставалась неизменной, как свет звезды. – Обожаю смотреть, как у Гло сносит крышу от сознания собственной значимости.

Комнату наполнял сладкий аромат, я решила, что это благоухают лепестки, усеивавшие пол. Запах был сильным и тяжелым, он прямо-таки валил с ног. Юдика снова начал кашлять, на глазах став совсем беспомощным. Статическое потрескивание звучало громче, чем обычно. Я чувствовала, что Юд пытается сделать что-то – возможно, даже напасть на гиганта – но злосчастный кашель полностью расстроил его планы.

Теке глядел на него сверху вниз – его взгляд был исполнен чувства, но улыбка не дрогнула.

– О, – произнес он с неподдельным сочувствием. – Бедняга. Как тебя зовут?

Юдика кашлял так, что не мог ответить.

– Юдика, – произнесла я, стараясь не злить это существо. Впрочем, я не видела в Теке ничего пугающего – кроме, разве что, роста и этой застывшей, тревожащей улыбки.

– Что ж, для несчастного Юдики уже поздно что-то делать, не так ли? – поинтересовался он. – Уже поздно.

– Что вы имеете в виду? – не поняла я.

– О, а ты хороша, – заметил он. – Так же хороша, как этот мальчик. Какие глаза, какие губы. И полное отсутствие души. Какая неприятность, что он пришел в негодность.

– О чем вы говорите? – снова спросила я, на этот раз более настойчиво.

– Как тебя зовут? – спросил он с улыбкой.

– Скажи ему! – быстро потребовала Элаис Каторз. – Ради Трона, скажи ему!

– Я Биквин, – ответила я.

Теке, улыбаясь, приблизился ко мне. Он сделал странный изящный жест левой рукой – и устилавшие пол лепестки поднялись в воздух как стая насекомых, закружились вокруг него и облепили его тело. Во мгновение он оказался облачен в подобие облекающего, как вторая кожа, костюма нежно-розового цвета. Сладкий аромат стал еще сильнее, он наполнил воздух, как некое благоухание святости.

– Известно ли тебе, – начал он, – …что среди многочисленных живых существ, населяющих галактику, человеческая раса – единственный вид, в котором возможно естественное рождение представителей с псионическим нуль-потенциалом?

Он пристально посмотрел на меня.

– Единственный вид, – повторил он. – Только род человеческий способен породить оружие, которому под силу заставить варп умолкнуть.

Я не ответила.

– Ты, Биквин, – продолжал он, – будешь служить Детям, но Юдика не подходит нам. Он прибыл слишком поздно. Король уже изменил его.

Юдика кашлял так сильно, что согнулся и упал на колени. Мамзель Каторз пыталась как-то помочь ему.

– Реннер! – заорала я. – Лукрея! Пожалуйста! Помогите мне с Юдикой. Его надо устроить поудобнее. Помогите вынести его отсюда и принесите воды!

Лайтберн, Лукрея и Шадрейк появились в дверях позади нас, чересчур встревоженные, чтобы рискнуть пройти дальше.

Теке внезапно оказался рядом со мной. Я не успела уследить за его движением – настолько стремительным оно было. Он подхватил Юдику и поднял его с пола – так человек мог бы поднять кошку или младенца.

– Он останется здесь, – произнес Теке. – Даже в таком состоянии он слишком опасен.

– Отпустите его! – закричала я.

Теке не сделал этого, но бросил на меня быстрый взгляд. Его губы продолжали улыбаться, но в глазах не было и следа веселья.

– От чего же несчастному Юдике так худо? – спросил он. – Он ведь был ранен, не так ли?

Одной рукой держа Юдику на весу, другой рукой Теке сорвал с него плащ и рубашку, потом стянул верхнюю часть надетого под ними защитного костюма. И тут мы все увидели рану у него на боку.

Это была не физическая рана. Это было клеймо, длинный рубец, который, казалось пересекал его душу, истинную сущность; он больше походил на трещину в космическом пространстве, чем на повреждение, оставленное в человеческой плоти. Вид этой раны внушал ужас и отвращение. Я не могла понять, какое существо и каким оружием могло оставить такую отметину.

Теке поднял беспомощно болтающегося в воздухе Юдику повыше, чтобы рассмотреть рану во всех подробностях. Он втянул воздух, принюхиваясь. Потом изящно высунул узкий, неестественно-длинный язык и лизнул ее.

– Несущий Слово, – произнес он.

– Они здесь, Улыбчивый, – сообщила Элаис Каторз, ее голос дрожал от возбуждения. – Я только что узнала.

– Здесь? – переспросил Теке, бросив на нее быстрый взгляд. Его улыбка стала еще шире, сверкнули белоснежные зубы. – Этих дешевых ублюдков принесло на Санкур? Я уверен они разнюхивают и ищут, чем бы поживиться. Это – след одного из их клинков. Их прОклятого оружия. Лезвия, покрытого ядовитыми словами этого болтливого пустозвона, которого они называют своим повелителем.

– Прошу вас, отпустите его, – взмолилась я.

Теке взглянул на меня, пожал плечами – мне показалось, что движение было не слишком уверенным, и просто отпустил Юдику. Мой друг рухнул на пол – судя по силе удара, он запросто мог сломать пару костей. Он корчился от боли, не переставая кашлять. Я рванула вперед, но Лайтберн схватил меня в охапку и не пустил.

Теке склонился над лежащим Юдикой и легонько погладил его по волосам.

– Вот как? – произнес он. – Упорствуешь? И что же надо сделать, чтобы избавить тебя от этого? Я думал, от удара оно ослабит хватку. Может, тебя еще пару раз шарахнуть о пол? Ну же. Выйди. Покажись нам.

Юдика задрожал, потом забился в конвульсиях. Внезапно я услышала детский смех – казалось, он доносился сразу отовсюду. Его слышали все. Казалось, призраки, танцуя, порхают вдоль стен комнаты, наполняя старый дом эхом прошлых жизней.

Помещение залил кроваво-красный свет. Он волнами шел от Юдики. Это была пси-проекция, являющая себя.

Это был несомненно Граэль Маджент.

– Ну нет, – заметил Теке с досадой в голосе. – У меня нет времени для всяких последних битв.

Он, не глядя, вытянул правую руку. Одна из золотистых лент, свисавших с подлокотника его трона взмыла в воздух и зазмеилась к нему. Через мгновение она оказалась в его руке и превратилась в узкий длинный клинок, сработанный, казалось, из гравированного золота. Не разгибаясь, он развернул меч острием вниз, как кинжал, и вонзил его в грудь Юдики.

Клинок пригвоздил его к полу. Он был словно бабочка, приколотая булавкой, словно насекомое под стеклом коллекционера. Меч вошел в пол примерно на полметра. Я закричала – полагаю, от нестерпимого ужаса, но моего крика почти не было слышно из-за куда более страшного вопля, наполнившего гостиную. Он был похож на тот, который я слышала в медной библиотеке. Сама вселенная, сама реальность пронзительно вопили от боли. Но это было еще хуже, чем тогда. В материальном мире появился крохотный, как точка разлом, и багряный свет пси-проекции вскипел, ослепительно вспыхнул и рассеялся, как пыль.

Пронзенный мечом, Юдика забился в агонии, молотя по полу руками и ногами. Потом его тело обмякло. Голова запрокинулась, рот приоткрылся. Глаза закатились так, что были видны только белки. Детский смех затих, затерявшись в замолкающих отзвуках предсмертного вопля.

Что-то выпало у него изо рта и шлепнулось на пол. Оно откатилось в сторону, бледное и мокрое, словно сгусток слюны. Размером оно было примерно с цветок садовой розы. Присмотревшись, я поняла, что тонкие белые нити, покрывавшие предмет и тянущиеся за ним изо рта Юдики, были ничем иным, как паутиной. Они потрескивали, когда оно катилось по полу, – этот резкий, колючий хруст напоминал треск статических помех в воксе.

Потом странный предмет освободился, разорвав обернувшую его паутину.

Это был паук, слепая блеклая тварь, альбинос, который словно выполз из некой темной пещеры, куда не заглядывает солнце. Он появился из горла Юдики, из его груди.

Его лапки беспомощно перебирали по полу.

Теке Улыбчивый поднялся и раздавил его правой ногой. Он размазал его по полу. Я видела, что он проделал это с нескрываемым удовольствием. Пока он расправлялся с существом, я слышала слабое потрескивание паутины.

– Хотел бы я так же разобраться со всеми Восемью, – заметил он.

– Восемью? – переспросила я, не в силах понять, о чем речь.

Он одарил меня улыбкой.

– Твой друг был одним из них. Ты не знала? И он мог бы сделать тебя такой же. Одной из Восьми. Восемь ног. Восемь стрел. И восемь – тех, что съели это.

Теке вытянул меч вперед. Он вернулся к своему трону и выпустил рукоять оружия. В ту секунду, когда меч коснулся высокого подлокотника, он снова превратился в золотую ленту и повис, свесив концы на пол. Стоя к нам спиной, Теке потянулся, широко раскинув руки – словно он устал и ему смертельно-скучно. Я подбежала к Юдике и упала рядом с ним на колени. Он был мертв. Его тело уже остыло. От трупа поднимался тяжелый запах психомагии, оставшийся от покинувшей этот мир пси-проекции. Его окружала медленно меркнущая аура багряного света.

Я уже пребывала во взбудораженном, до предела обострившем все ощущения состоянии, в которое повергло меня убийство моего друга. Вдобавок к этому, я получила неопровержимые доказательства того, что он был Граэлем Маджентом, или что Граэль Маджент неким непостижимым образом пребывал в его теле. Не потому ли пси-проекция защищала меня во время схватки с Сестрой Тарпой на чердаке Зоны Дня? Не потому ли он ворвался в медную библиотеку, чтобы защитить меня от Хоуди и «посредников»? Зараженная варпом рана Юдики не была случайно получена им во время суматохи в базилике. Он был в самом сердце битвы. Скарпак нанес эту рану своим прОклятым клинком.

Он получил эту ужасную рану, пытаясь спасти меня из их когтей.

Кем он был? Как превратился в это существо? Или как стал вместилищем для него? Что это говорит о тайных операциях и кандидатах из Зоны Дня?

Что это говорит обо мне самой?

Я сосредоточилась на моей успокаивающей литании, безуспешно пытаясь услышать голос Сестры Бисмиллы и успокоить мечущиеся мысли. Я понимала, что, если не сделаю этого – мне не жить.

Теке повернулся к нам.

– А теперь… – начал он. И умолк.

Я по-прежнему стояла на коленях рядом с трупом несчастного Юдики, но теперь я целилась в гиганта из его лазерного пистолета, держа оружие двумя руками.

– Стой на месте, – произнесла я.

– Это глупо, – произнес он с улыбкой.

Я медленно поднялась, не опуская пистолет.

– Стой на месте, – повторила я.

– Нет! – вскрикнула Элаис Каторз, – Не зли его! Не провоцируй. Господи, ты даже не понимаешь, чем рискуешь…

– Молчите, – приказала я, не глядя на нее. Я не отводила взгляда от Теке. – Мы уезжаем. Не пытайтесь удержать нас.

– Ты правда так расстроилась потому, что я убил твоего друга? – с улыбкой поинтересовался Теке. – Но ты ведь понимаешь, что он не был тебе другом. Он был ублюдком Восьми, гибридом, который создали приближенные Короля. Эвдемоническая тварь. Он не был тебе другом. Он и весь его род хотели сделать тебя такой же, как они. Такую судьбу они готовили тебе.

Его улыбка стала еще шире.

– И это была бы незавидная участь, – продолжал Теке. – Хотя, наверное, ты бы даже не думала об этом, раз уж эта участь стала твоей. Она искорежила бы тебя так, что у тебя бы не было и мысли о том, что ты – в аду. Потому что ты всего лишь съела бы кое-что. А я – спас тебя от этого.

– Не рассчитывай, что я буду тебя благодарить.

– И в мыслях не было, – заверил он. – Я лишь ожидаю от тебя ответных услуг. Теперь ты принадлежишь Детям. И мы уготовили тебе другую, куда более достойную участь.

– Я отказываюсь, – заявила я.

– Ты не можешь отказаться, – парировал Теке.

– О, Трон, прекрати дразнить его! – взвыла Элаис Каторз.

– Мы уходим, – твердо заявила я. И начала отступать к двери. Улыбающийся гигант сделал шаг вперед.

Стоящий у двери Лайтберн вскинул свой пистолет, способный остановить кого угодно, прицелился и с громким щелчком взвел курок. Шадрейк и Лукрея сочли за лучшее укрыться за его спиной.

Стоя под прицелом сразу двух пистолетов, гигант негромко рассмеялся.

– Крупнокалиберный револьвер и лазерный пистолет? Недурно. И что же прикажете с этим делать?

– Заткнуться и сдохнуть? – предложил Проклятый.

Теке смотрел на меня. Потом сделал еще один – явно провоцирующий – шаг.

– Я не хочу делать тебе больно, Биквин, – произнес он.

И, после недолгого молчания продолжил.

– Ну, вообще-то, хочу. Очень. И я бы делал тебе больно, пока эта боль не дойдет до той немыслимой черты, где станет наслаждением. Для нас обоих. Но я не могу. Мне не позволено. Ты представляешь слишком большую ценность.

Он снова помолчал.

– Так что, брось ствол. Я не могу причинить тебе боль, но мне приказано схватить тебя.

На мгновение улыбка сбежала с его лица. И в это мгновение – меньше, чем проходит между двумя ударами сердца – я поняла, что разговор окончен.

Он начал движение – такое стремительное, что очертания его фигуры расплылись. Элаис Каторз закричала. Я выстрелила.

Лазерный заряд, стрела раскаленного белого света, вонзился в левую щеку Теке и оставил дымящуюся борозду. Первая пуля Лайтберна сбоку поразила гиганта в грудь.

Но ни то, ни другое не остановило его.

Он подлетел ко мне, схватил меня в охапку и отбросил в сторону. Я упала, покатилась по полу, изо всех сил стараясь не выпускать из рук оружие. Лайтберн продолжал стрелять, выпуская пулю за пулей. Расплющенные кусочки металла, в которые превращались пули, сваливались с мягкого, нежно-розового одеяния, плотно облегавшего Теке, и звенели, падая на пол, словно монетки.

Теке сделал странный жест, махнув рукой в сторону Проклятого. Вихрь нежно-розовых лепестков сорвался с его руки; рукав его костюма стал короче, обнажая кожу. Лепестки закружились вокруг Реннера. Он отшатнулся и попытался отогнать их, но под их натиском упал на пол. Он размахивал руками и отбивался, стараясь защитить лицо и уши, словно человек, на которого напал целый рой рассерженных пчел.

Теке стоял вполоборота ко мне. Все еще лежа на полу, я снова стала стрелять, всаживая один за другим лазерные лучи в его длинную, широкую спину. Я видела, как обугленные черные дыры появляются на его теле, словно кратеры на пыльно-розовой поверхности луны. Он резко обернулся ко мне. Улыбка снова играла на его губах. Он прыжком устремился ко мне, поднимая правую руку, – золотая лента влетела в нее, оторвавшись от трона. Лента превратилась в золотистый клинок. Его очертания расплылись в стремительном движении. А мой лазерный пистолет превратился в две половины лазерного пистолета – рукоять осталась у меня в руке, а дуло и средняя часть упали на пол. Разрубленные края металла, острые, как бритва, сверкали – меч разделил их с немыслимой и безупречной точностью.

Он был совсем рядом. Я с размаху вонзила ему в грудь то, что осталось от пистолета – бритвенно-острые края погрузились в тело. Показалась кровь. Он по-прежнему улыбался – но выглядел немало удивленным. Он взмахнул рукой и наградил меня, казалось, легким шлепком – но удар отшвырнул меня к двери. Я услышала, как он ринулся вперед, чтобы подхватить меня и поднять с пола.

И тут я отключила мой манжет.

Он судорожно вздохнул и на секунду отступил назад, пораженный внезапной пси-«пустотой».

– Бежим! – заорала я.

Шадрейк, Лукрея и Элаис Каторз уже вылетели вон и бежали по aula magna. Лайтберн с трудом поднялся на ноги. Набросившийся на него злобный рой превратился в розовые лепестки и бессильно осыпался на пол. Я схватила его руку и мы побежали. Позади нас Теке издал яростный вопль – похоже, он был крайне раздосадован нашим бегством.

Мы пробежали по галерее ужасов aula magna, вслед за Лукреей, Шадрейком и Каторз, которые уже выскочили в расположенные за ней мрачные комнаты. Здесь я оглянулась.

Я увидела Теке, стоящего посреди щедро освещенной комнаты, где мы впервые встретили его. Действие моей «пустоты» на него постепенно ослабевало. Я убегала, а его психомагия возвращалась. Теперь он одевался. Розовые лепестки вихрем закрутились вокруг него и сложились в новый покров – куда более суровых и твердых очертаний. Черная жидкость в керамической чаше на полу превратилась в живую, переливающуюся, плотную, как ил, массу, которая побежала по его телу снизу вверх, обвивая его, и присоединяя к розовым частям брони другие – глянцево-черные. Две золотые ленты, трепеща, впорхнули в его ожидающие руки и стали парой длинных тонких мечей.

Я увидела его настоящее обличие. Оно было прекрасно и устрашающе – в той же степени, в какой облик Скарпака казался гротескным и совершенным… впрочем, между ними не было различий.

Теке был Космодесантником Хаоса. Он был великолепен, словно могучий хищный зверь. Мерцая розовым, блестя черным, сверкая золотом, он бросился на нас.

ГЛАВА 34

Повествующая о перерождении.

Мы неслись сломя голову, захлопывая за собой двери. Старое темное здание ходило ходуном. Он преследовал нас по пятам, оглашая воздух яростным монотонным завыванием.

Крики эхом донеслись из других комнат Лихорадки, из-под покрова тьмы, которой ночь и деревья окутали поместье. Я решила, что это люди из домашней прислуги, невольно пробудившиеся в ужасе, услышав эти кошмарные звуки.

– Нам надо бежать отсюда! – крикнула я Элаис Каторз. – Где вы держите ваши машины?

– Нет времени! – прокричала она в ответ. – Теке слишком быстрый! Слишком быстрый и слишком умный! Мы не успеем даже выйти из дома.

Думаю, она была совершенно права.

– Чего ради вы связались с этой тварью? – злобно бросил Лайтберн. Он пытался перезарядить револьвер на бегу, но все его попытки были безуспешны.

– Ради даров, которые он преподносит, – Элаис Каторз почти рыдала. – Ради того, что он нам обещал!

Мы влетели в следующую комнату и захлопнули тяжелые двери. Я посмотрела на Элаис Каторз.

– По-моему, этого недостаточно, – заметила я.

– Вы не видели эти дары, – ответил за нее Шадрейк. Он запыхался и с трудом переводил дыхание.

– Моя семья была великим домом, – произнесла Элаис Каторз. – Имя Гло пользовалось всеобщим уважением во множестве субсекторов. У нас было могущество и влияние, но нас низвергли, унизили, бросили в грязь. Союз с Детьми мог бы вернуть нам былую славу. В обмен на нашу помощь в материальном мире они даровали бы нам могущество Имматериума. Я могла бы…

– Вы сошли с ума, – заключила я.

Мы свернули в другое крыло, рассчитывая запутать след или даже оторваться от погони. Здесь были красные штукатуренные стены и пол, облицованный черным мрамором – мы видели это в неверном свете одинокой свечи или канделябра. В некоторых комнатах стояла мебель – но в остальном они выглядели совершенно необжитыми. Поместье Лихорадка выглядело как богатое аристократическое имение – но это была лишь видимость. В нем не было настоящей жизни. Оно напоминало пышную театральную декорацию.

Крики все еще доносились из комнат наверху. Мы слышали грохот – кто-то безжалостно разносил двери в щепу.

– Здесь есть выход? – спросила я. – Может быть, мы спрячемся в лесу?

– Мы не сможем спрятаться от него, – заявила Элаис Каторз тоном непреклонной уверенности.

– Ну, возможно, – заметила я. – …и он не сможет спрятаться от нас.

Я повернулась к Шадрейку, схватила его, невзирая на вялое сопротивление и попытки оттолкнуть меня, обшарила его карманы и вытащила зрительное стекло.

Я подняла стекло и сквозь него увидела скелетоподобный силуэт дома, образ его балок и стен, запечатленный в реальности, и странных изгибов и сочленений там, где они соединялись с другими измерениями. Я видела причудливо изломанные геометрические формы внутри пространства материального мира, доступного моему человеческому пониманию.

Я увидела и Теке. Он выглядел как сияющий, раскаленный добела силуэт. Он несся из комнаты в комнату, из залы в залу, и искал нас. Моя «пустота», полагаю, сбивала его с толку; из-за нее он не мог полагаться на свои сверхчеловеческие чувства и невообразимо-совершенные системы его доспеха – не говоря о варп-магии, использование которой, как я могла видеть, не составляло для него никакого труда. Он выглядел разъяренным от того, что нам удалось расстроить его планы. Изредка он останавливался, чтобы сорвать злость на двери, стене или мебели – он безжалостно рубил их своими парными мечами.

Но я чувствовала – и от этого меня бросило в дрожь – что он наслаждается происходящим. Он наслаждался охотой. И длил удовольствие в погоне за теми, кого собрался убить.

Каждый раз, когда он поворачивал в одну сторону с нами или, как мне казалось, чуял, где мы – я вела наш маленький отряд в противоположном или неожиданном для него направлении. Стеклышко вело меня. Пару раз у нас были все шансы, чтобы, свернув, идти по кругу, или пройти совсем рядом с ним, не будучи замечены им – иногда нас разделяла лишь стена. Мы слышали, как он, принюхиваясь, втягивает воздух, как злобно шипит сквозь зубы, как смеется или сокрушенно вздыхает. Мы слышали, как его мечи с треском врубаются в дерево. Мы находились в нескольких шагах от него, но следили, чтобы он не подходил ближе.

Или, – задумалась я через некоторое время – может быть, он лишь играл с нами?

Внезапно мы оказались в небольшом внутреннем дворике. Мы отворили калитку и вышли наружу. Было холодно и темно. Черные деревья шелестели под черным небом, распростершимся над черным углом крыши. В воздухе пахло сыростью. За деревьями угадывались смутные очертания лунного диска.

– Ах ты ведьма! – внезапно со слезами в голосе закричала Элаис Каторз. – Посмотри, что ты натворила! Куда ты нас вывела!

– Куда? – не поняла я.

– Ты нас вывела наружу! – рассмеялся Шадрейк, но в его голосе звучали испуг и изумление.

– Ты завела нас слишком далеко, – резко заявила Элаис Каторз. – Ты вывела нас в Пыльный Город.

Я повернулась и посмотрела на нее.

– Какая ерунда. Это же сказка, миф, – произнесла я.

– Ничуть, – заверил Шадрейк.

– Если даже Пыльный Город существует, – настаивала я. – …он находится за Сандерлендом, в пустыне. А не за дверью вашего несчастного старого дома.

– В том и дело, что это не так, – произнесла Элаис Каторз. – Когда-то Орфей поместил город-близнец рядом с Королевой Мэб, так, чтобы он был словно пыльная тень, отброшенная городом. Город и его тень разделяет лишь тончайшая, но непреодолимая грань. И все это было первым шагом в его деле – он хотел создать плацдарм в самом имматериуме.

Она устремила на меня взор своих неописуемых глаз.

– Про Лихорадку всегда говорили, что она – один из перекрестков, место, где дорога скорби, путь, по которому шел святой, переходит на другую сторону. Именно поэтому я купила это поместье. С тех пор я искала точку перехода, обыскивала каждую комнату, открывала каждую дверь в этом окаянном лабиринте! На это ушло несколько лет! А ты просто взяла и вывела нас сюда?

Я не знала, что и сказать. Ничто вокруг не говорило о том, что мы оказались в каком-то другом мире – хотя, по правде говоря, я никогда не задумывалась о том, что должен испытывать человек, оказавшийся в этом другом мире.

– Значит, вы считаете, – начала я. – …что сейчас мы находимся где-то в отражении Королевы Мэб? В тайном городе?

– Да! – подтвердила Элаис Каторз.

– Но я даже не пыталась… – произнесла я.

– Не пыталась – но сделала. Видишь, насколько велики твои таланты?

Теке Улыбчивый стоял в дверном проеме позади нас. Он прислонился к косяку и сложил руки, две золотистых ленты трепетали на сквозняке, свисая с похожего на сбрую ремня, охватывавшего его талию. Его розово-черный доспех, изукрашенный замысловатой золотой филигранью, был великолепен, словно огромное ювелирное изделие. Улыбка была безупречна.

– Доступ в потустороннюю цитадель Желтого Короля всегда был заветным желанием Детей, – заметил он. – И ты позволила нам войти. За несколько часов нашего знакомства, Биквин… прелестная мамзель Биквин… ты уже оказала нам неоценимую услугу.

Он шагнул в темноту, чтобы присоединиться к нам. Под его огромными керамитовыми башмаками захрустел невидимый во тьме гравий. Я слышала, как под пластинами его доспехов тихонько вздыхают и урчат сервомоторы.

– Может быть, ты приведешь нас к остальным Восьми? Или найдешь резиденцию самого Короля? Мой повелитель Фулгрим был бы очень доволен. Король представляет для нас куда большую угрозу, чем что-либо, созданное Ложным Императором.

Я вскинула зрительное стекло.

– Интересно, что я увижу, если посмотрю на вас? – произнесла я.

И в ту же секунду захлопнула рот ладонью; меня едва не вырвало. Я опустила стекло, чтобы больше не видеть того, что видела. Сквозь линзу Теке не казался ни прекрасным, ни улыбающимся.

– Ну, пойдем, – произнес Теке. – Только ты и я. Остальные пусть остаются здесь, если хотят. Они меня не интересуют.

– Вы сохраните им жизнь? – спросила я.

– Я не убью их, если речь об этом.

Я сделала глубокий вдох и шагнула к нему.

– Бета, нет! – выкрикнул Лайтберн.

– Все в порядке, – произнесла я, повернувшись к нему. – Пусть забирает меня и оставит вас в покое.

– А ты ведь ему нравишься, не так ли? – заметил Теке, улыбнувшись Проклятому. – Не хочешь ли прихватить его с собой в качестве любимой игрушки?

– Оставь их, и я пойду с тобой, – сказала я.

Теке кивнул и повел меня обратно в дом.

– Подожди! – вскрикнула Элаис Каторз. – А как же я? Я устроила все это для тебя! Я потратила столько времени, чтобы сделать это! Я позволила тебе тайно жить в Лихорадке и привезла сюда парий! Ты не можешь просто…

Теке смерил ее презрительным взглядом.

– Всего за час, даже не понимая, что делает, она провела нас по лабиринту твоего дома и нашла дверь в Пыльный Город. Сколько лет ты пыталась сделать это без малейшего успеха, Гло? Сколько лет?

– Но…

– Когда-то Гло действительно были силой, с который стоило считаться, – улыбнулся Теке. – Особенно Понтиус. Мне он всегда нравился. И он многого достиг, для человека. Но ты, Элаис, совсем не то. Ты, скорее, досадная заметка на полях истории рода.

– Нет! – закричала Элаис Каторз.

Я последовала за ним в освещенный свечами холл.

– Куда мы идем? – спросила я.

– Сквозь лабиринт обратно в Королеву Мэб, – ответил он. – Там я соберу моих родичей и мы начнем планировать наступление на цитадель Короля, использовав этот тайный ход, который ты так неожиданно обнаружила. Он не будет даже подозревать о нашем приближении. И никогда не узнает, что за ценное создание, плод его программы, обратило свою силу против него.

– Я не его создание, – произнесла я. – Раньше я думала, что понимаю свое место в этом мире и роль, которая предназначена для меня, но теперь я полагаю, что в действительности не принадлежу никому. И никто не может определять мою судьбу. Я – не собственность Короля, не собственность Инквизиции и уж точно – не ваша.

– А я думаю, что наша, – заметил он. – Теперь ты принадлежишь Детям Императора.

– Впрочем, есть одна вещь, в которой я полностью уверена, – сообщила я.

Он молча обернулся и пристально посмотрел на меня. Его белоснежная улыбка сверкала в свете свечей.

– И что же это может быть? – поинтересовался он.

– Там, снаружи, – произнесла я, – Вдохнув воздух другого мира, я кое-что поняла.

Я посмотрела прямо на него.

– Я вспомнила то слово, – закончила я.

ГЛАВА 35

Повествующая о сходящихся путях.

Я произнесла слово.

Его сила ударила Теке и отшвырнула прочь от меня. На краткий миг он выглядел крайне изумленным. Потом – исчез в яростной взрывной волне, которая последовала за словом и проломила несколько стен. Они раскололись и разлетелись на куски, словно были из стекла.

Я не знала, сколько времени он будет вне игры. Было сомнительно, что он мертв – хотя слово обладало силой достаточной, чтобы убить более слабое существо. Я слушала себя полностью изнуренной, словно слово вытянуло из меня все силы. И вряд ли я смогла бы повторить его через некоторое время, вернее – вряд ли смогла бы повторить его вообще когда-нибудь.

– Реннер! Скорее! – крикнула я.

Он подскочил ко мне и мы бросились бежать. Шадрейк и Лукрея следовали за нами. Мамзель Каторз не было с ними.

– Она ушла, – произнесла Лукрея. – Убежала куда-то. В ночь.

В другую ночь. В потустороннюю ночь.

– А вы разве не хотели пойти той же дорогой? – спросила я Шадрейка.

Он только помотал головой. Он был смертельно напуган. В своей порочной жизни он много чего повидал, но то, что скрывалось во тьме снаружи, было слишком даже для него. Присмотревшись, я решила, что он плакал.

Я снова использовала зрительное стекло и попыталась идти той же дорогой по запутанному лабиринту дома. Странно, но искать дорогу осознанно оказалось куда сложнее, чем делать это наугад.

Спустя примерно двадцать или двадцать пять минут мы вышли в холл, который я точно видела до этого. Сложно было сказать, где мы свернули, чтобы снова оказаться на том же месте. Еще сложнее было сказать, сворачивали ли мы вообще, чтобы выйти сюда. Все вокруг выглядело нереальным, обманчивым, выстроенным из иллюзий – хотя, если существо вроде Теке говорило о моей способности найти дорогу, я была склонна верить ему.

Дом погрузился в тишину. Крики, которые мы слышали, затихли; не было слышно и постукивания и царапанья веток по стенам и крыше. Большинство свечей догорели до основания и гасли, превращаясь в озерца воска. Я чувствовала, что большинство слуг, внезапно разбуженных ужасным ночным кошмаром, сбежали из этого места.

Мы шли все медленнее. Чем тише становилось вокруг, тем осторожен мы крались.

– Ты слышала?... – внезапно произнесла Лукрея.

– Что?

– Похоже на детей… – начала она.

Я содрогнулась, представив жутковатый детский смех, предшествовавший появлению граэля – но она говорила о другом.

– Похоже, дети играют, – произнесла она. – Бегают где-то поблизости. Маленькие ножки и…

Я бросилась вперед, чтобы проверить мою внезапную догадку. Я распахнула двери, отбросила в сторону тяжелые занавеси.

– Что ты ищешь? – не понял Лайтберн.

– Кажется, они здесь, – сообщила я.

– Кто? – недоумевал Реннер.

Я ткнула пальцем. Крохотная фигурка выступила из-за занавеси и остановилась, не спуская с нас взгляда.

– Смотрите! – протянул Шадрейк. – Ребенок! Здравствуй, дите. Ты, наверное, потерялась, бедняжечка.

Это была кукла-девочка из торгового дома. Она по-прежнему щеголяла без своего шиньона из человеческих волос, и по выражению на ее раскрашенном личике было заметно, что она до сих пор винит меня в этой ужасной утрате.

– Шадрейк! – заорала я, но он уже подошел к кукле, которую с пьяных глаз действительно принял за потерявшегося ребенка.

Я увидела короткий металлический проблеск, художник вскрикнул. Он отшатнулся назад, а пальцы его правой руки отлетели в сторону; фонтаном брызнула кровь. Маленький нож, который кукла держала в руках, отсек их одним молниеносным жестоким ударом.

Шадрейк вопил, кровь хлестала из раны. Кукла сделала шаг вперед.

– Блэкуордс нашел нас, – заметила я.

– Срать на Блэкуордса! – ответил Лайтберн. Он прицелился и выстрелил, куклу отбросило к противоположной стене. От удара ее тельце раскололось и сломалась правая рука. Она упала на бок, ее рот пощелкивал, открываясь и закрываясь.

– Где второй? – крикнула я.

Содрогаясь от омерзения, которое вызывала в ней кукла, Лукрея подбежала к ней и схватила поломанную тварь. Она отшвырнула ее от орущего художника; кукла упала на низенький шкафчик из полированного дерева и проехалась по нему. От удара несколько стоявших там свечей упали прями на нее. Во мгновение ока куклу охватил огонь. Ее одежда горела. Краска трескалась. Деревянное тельце занялось в считанные секунды. Кукла бешено тряслась и подпрыгивала. Она вскочила на ноги, но сразу же упала обратно и осталась лежать на шкафчике, охваченная пламенем.

Я была немало удивлена, почему Лукрея, увидев все, что представилось ее взору этой ночью, была повергнута в такое смятение именно видом куклы – и именно на нее отреагировала столь бурно. Мне пришла мысль, что, возможно, кукла была чем-то, что она могла понять рассудком и сообразить, что с нею делать. Все остальное было лишь мороком и ночным кошмаром. Вполне возможно, свою роль сыграло и то, что с последнего приема ею известных веществ уже прошло некоторое время, и ее нервы были не в порядке от такого внезапного и незапланированного отказа от наркотиков.

– Где второй? – снова заорала я.

Лайтберн, не опуская оружия, озирался по сторонам. Шадрейк был слишком занят, собирая с полу свои отрубленные пальцы.

И тут я заметила куклу-мальчика. Он появился из-за маленького столика. Его личико по-прежнему было ярко-красным из-за краски, которая осыпала его в мастерской колориста. Он взглянул на нас и, сломя голову, рванул к двери.

– Остановите его! – завопила я.

Мы с Лайтберном бросились за ним. Лукрея двинулась следом – она едва поспевала за нами, стараясь одновременно как-то успокоить ревущего белугой Шадрейка и остановить кровь, которая бежала из его руки.

– Не бросайте нас! – закричала она. – Ну, давай, Констан. А то они сейчас убегут и мы останемся одни!

– Моя рука! Моя, блин, рука! – выл Шадрейк.

Красноголовый мальчишка бежал по анфиладе залов, его крошечные штиблеты дробно стучали по плиточному полу. Проклятый выстрелил – но промахнулся.

– Что это за штука? – спросил он, в его голосе звучала тревога.

– Штука, которую мы должны остановить! – ответила я на бегу. – Иначе он расскажет им, что мы здесь!

– Опоздали, – сообщил Балфус Блэкуордс.

Мы затормозили так резко, что проехали пару шагов по полу. Мы добежали до главной приемной залы имения Лихорадка и вылетели прямо на него. По бокам от него мы увидели двоих телохранителей. Красноголовый протопал мимо них и спрятался где-то позади ног Блэкуордса.

– Мне бы хоть какое-нибудь оружие, – заметила я, обращаясь к Лайтберну.

– Ну вот могу дать половину пистолета, – ответил он с явным сарказмом. Я прислушалась к себе, пытаясь понять, смогу ли я вновь произнести слово, но решила, что не могу. Меня не оставляло неприятное ощущение пустоты внутри.

– От вас действительно одни неприятности, – сообщил Балфус Блэкуордс.

– А вы довольно безрассудны – вот уж не ожидала, – в тон ему ответила я. – Что бы вы ни ожидали получить за это, деньгами или влиянием – уверяю, не стоило вам соваться сюда, чтобы меня найти. Это проклятое место, наполненное опасностями, которых вы и представить не можете.

– Меня есть кому защитить, – сообщил Блэкуордс.

– У этих наемников нет ни единого шанса против того, что затаилось в этом доме, – сообщила я. – Вы не сможете забрать нас отсюда и доставить вашим клиентам.

– А я и не собираюсь, – ответил он и небрежно щелкнул по маленькому вокс-генератору. Я почувствовала, как воздух слегка задрожал от ультразвука.

Рядом с ним возникла вспышка мертвенного, грязно-белого с голубоватым оттенком света, она мерцала и росла на глазах. Пока она росла, другая вспышка появилась с другой стороны от него. Эти огни свидетельствовали о том, что кто-то телепортируется сюда.

Они увеличивались в размерах, покачивались в воздухе, а потом – приняли четкие очертания фигур. Воздух наполнил резкий запах озона и огни погасли.

Скарпак, Несущий Слово стоял слева от Блэкуордса. Второй космодесантник, родич Скарпака, появился справа.

– Мои клиенты прибыли ко мне, – сообщил Блэкуордс.

Космодесантники Хаоса ринулись вперед, чтобы схватить нас. Они двигались так же быстро, как Теке – но сами движения были иными. Они неслись вперед, словно прущие напролом танки, или разъяренные буйволы. Теке двигался с текучей грацией ядовитой змеи.

Лайтберн и я развернулись и побежали, стараясь оторваться от них, крича Лукрее и Шадрейку, вошедшим в помещение следом за нами, чтобы они сделали то же самое. Я уронила зрительное стеклышко, оно упало на пол – но у меня не было времени вернуться и подобрать его.

Лукрея увидела угрозу сразу, но Шадрейк был слишком поглощен своей болью и потрясением, чтобы отреагировать достаточно быстро. Скарпак на бегу ударил художника. Он просто отбросил его в сторону кулаком, даже не замедляя шага. Но удар был настолько сильным, а нанесший его кулак – таким огромным, что кровь и ошметки плоти брызнули на стену, а несчастный Шадрейк, когда то, что от него осталось, упало на пол, уже не был не только живым человеком, но и телом, представлявшим собой единое целое.

Еще одна яркая вспышка света – и на нашем пути материализовался третий Несущий слово. Мы были в ловушке между тремя Космодесантниками Хаоса.

Но внезапно к ним присоединился Теке Улыбчивый.

Не могу сказать, откуда он появился – разве что, из теней, сгустившихся в углах. Ужасный, воющий мотив, песнь смерти, рвался с его губ, когда он устремился к трем чудовищам, облаченным в алое. Его золотистые мечи располосовали воздух.

Ближайший к нам Несущий Слово, тот, что появился последним, повернулся, чтобы отразить удар. Он только начал поднимать свой болтер – а Теке уже оказался прямо перед ним. Воин Детей Императора, великолепный в своей розово-черной броне обрушил один из своих длинных золотистых клинков на плечо Несущего слово, отсекая руку напрочь. Пальцы отсеченной конечности конвульсивно стиснулись, грохнули два выстрела, пули пробили широкие дыры в стене позади нас, осыпав нас мелкими обломками кирпича. Второй меч Теке в стремительном диагональном ударе срезал примерно треть шлема Несущего Слова. Кровь и мозги фонтаном вырвались в воздух из разваленной надвое головы. Теке пинком отшвырнул тело поверженного Несущего Слово, чтобы не путалось под ногами.

Скарпак ждал его, вынув из ножен свой проклятый меч. Стычка была яростной, клинки сверкали, кружили и с лязганьем сталкивались в воздухе. Манера Скарпака вести бой была неистовой, почти звериной – но впечатляла. Своим единственным тяжелым мечом он ухитрялся отбивать молниеносные атаки парных клинков Теке. Другой Несущий Слово, кажется, хотел рискнуть и выстрелить в воина Детей Императора, но не сделал этого, опасаясь задеть своего командира. Он отбросил болтер, выхватил меч и бросился в битву. Теперь Теке противостоял двум противникам, по мечу на каждого.

Я никогда не видела поединка, подобного тому, что разворачивался передо мной. Все происходило слишком быстро, чтобы можно было уследить. От сверхчеловеческой скорости и реакции захватывало дух. Они были равны силой – и каждый удар, каждое парирование, сопровождались настоящей взрывной волной, которая едва не сбивала с ног каждого человека, оказавшегося поблизости. Схватка была поистине титанической, она вызывала в памяти мифы невообразимой древности. Она была подобна войне, которую вели боги до того, как решили сотворить человека.

Это походило на отблеск ужасной войны, Войны всех Войн, которая захлестнула звезды во время Ереси, великой Войны Примархов, охватившей огнем всю галактику.

– Пока они заняты, бежим, – поторопила я, и мы вместе с Лайтберном побежали к выходу из зала, таща за собой несчастную Лукрею. Она рыдала на бегу и была на грани истерики.

Мы были готовы лицом к лицу встретиться с Блэкуордсом и его людьми. Все что угодно было лучше, чем эта сверхчеловеческая бойня, развернувшаяся у нас за спиной. От нее поместье Лихорадка сотрясалось до самого фундамента.

Но в приемной не было ни малейших следов Блэкуордса, его куклы или его телохранителей. Парадная дверь была настежь распахнута, мы видели темную дорогу и жуткие черные деревья снаружи.

– Ничего не понимаю, – сказала я.

– Они сбежали, – произнес голос. – Они поняли, какую ошибку совершили, и сбежали.

Я резко развернулась, чтобы увидеть говорившего. Голос был мне знаком. Этот голос всегда имел для меня особое значение.

В общем, я не могла поверить, что действительно слышу его.

Она стояла в дверном проеме, ночная тьма обрамляла ее красное одеяние и накрахмаленный белоснежный апостольник.

– Скорее, Бета, дорогая, – произнесла Сестра Бисмилла. – Нам ни к чему оставаться здесь.

ГЛАВА 36

Ордо Еретикус.

– Сестра? – начала и запнулась.

– Скорее. Скорее же, Бета, – произнесла она. – Давай, дитя мое. Нам нельзя терять времени. Веди своих друзей.

Сестра Бисмилла улыбнулась мне и распахнула объятия. Я побежала к ней.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, обнимая ее.

– Моя работа, – она вздохнула. – Долг, который я исполняю. Но в твоем случае дело не в нем.

– В смысле? – не поняла я.

– Я наблюдала за тобой долгие годы, Бета, с тех пор, как ты была совсем крошкой. Поначалу предполагалось, что это временное задание – но стало постоянным, когда мы поняли, кто ты такая.

Я чувствовала себя окончательно сбитой с толку.

– О чем ты? – недоумевала я.

– Я говорю о том, что два десятка лет я присматривала за тобой и охраняла тебя, – произнесла Сестра Бисмилла. – но потом Зона Дня пала и я потеряла тебя из виду.

Она снова обняла меня.

– Я думала, ты погибла, Бета. Я люблю тебя, как дочь – и мне казалось, что именно моя небрежность привела тебя к смерти. Но мы искали тебя – и нашли.

– Кто это «мы»? – поинтересовалась я.

Она пообещала, что ответит на все вопросы. Жуткая схватка между Космодесантниками Хаоса, от которой дом трясся и со стен летела штукатурка, угрожала выплеснуться в приемную, где мы стояли. Несколько гипсовых пластин с гербами сорвались со стен и вдребезги разлетелись, ударившись о пол. Сестра Бисмилла повела нас к выходу, обняв меня за плечи. За нами следовал Лайтберн, старавшийся успокоить хнычущую Лукрею.

Снаружи было холодно и царила кромешная тьма. Ветер пробегал по кронам древних деревьев, мы слышали шелест их листвы. Но в этой темноте невозможно было понять, где земля, где небо, разглядеть ствол или ветвь. Во мраке смутно виднелся лишь призрачный фасад дома позади нас. Оттуда слышались ужасные звуки борьбы, в окнах мелькали вспышки света.

Сестра Бисмилла приказала следовать за нею в лес, прочь от дома.

– Там есть поляна, – сказала она мне, словно это все объясняло.

– Сестра Тарпа, – я решила поделиться с ней. – Это была она. Это она проникла в Зону Дня и навлекла на нас все беды.

– Она была внедренным агентом, – подтвердила Сестра Бисмилла. – Точно так же, как и я. Она была направлена сюда, чтобы выполнять одно задание, а я – чтобы выполнять другое. Я чувствую себя виноватой – мне нужно было догадаться, кто она такая. Забавно, но она, похоже, понятия не имела, кто я и что здесь делаю. Мы водили друг друга за нос. Она не ранила тебя?

Я только помотала головой.

– Хорошо, – заключила Сестра Бисмилла.

– Но, возможно, я ранила ее, – сообщила я.

– Знаю, – произнесла она и снова заключила меня в объятия, чтобы успокоить.

– Я действительно должна была ее узнать, – продолжала она с сожалением, – Наши пути уже пересекались. Просто мы, если так можно выразиться, из разного времени. По-моему, в этом есть эдакая особая ирония. Но прежде всего я рада, что тебе удалось выйти из всего этого целой и невредимой. Мне нужно было больше верить в мою Бету.

– Я думаю, Тарпа была из Когнитэ, – сказала я. – Ты знаешь, что это означает?

Сестра Бисмилла посмотрела на меня с неподдельным изумлением.

– Я знаю, что это означает Бета. Но я удивлена, что и тебе это известно. Обычно Когнитэ тщательно скрываются, прячась за любыми масками. Но, отвечая на твой вопрос – нет. Сестра Тарпа не была Когнитэ. Ее настоящее имя Пейшенс Кюс, она агент Святой Инквизиции, агент высочайшего уровня.

– Что?! – выкрикнула я. – Она не могла…

– Могла. И была, – заверила меня Сестра Бисмилла.

– Пожалуйста, объясни! – умоляла я. – Я совсем запуталась, ничего не понимаю! Ничему нельзя верить!

– Мне – можно, – ответила она.

Позади нас, за деревьями раздался мощный взрыв; часть фасада поместья Лихорадка взлетела на воздух. Длинный язык пламени лизнул ночную тьму. Деревья вокруг нас внезапно стали видны, от них в ярком оранжевом свете по земле протянулись длинные черные тени.

Мы вышли на поляну. Я увидела ночное небо и звезды – знакомые созвездия, которые видны над Королевой Мэб в это время года: Орфеул, Близнец, Охотник, Волк.

Воздух позади нас завибрировал от новых взрывов. Мы ощущали их адский жар как легкое теплое дуновение. Я слышала болтерные выстрелы. Похоже, кто-то из Космодесантников Хаоса смог вызвать подкрепление.

По правде говоря, меня это мало заботило. Мои силы – физические и душевные – были на исходе.

Сестра Бисмилла достала небольшой вокс-передатчик и связалась с кем-то.

– Наруч вызывает Шип, – произнесла она. – Луна Боли растет.

– Подтверждаю, – протрещало из вокса.

– Не перепутай ничего, – ворчливо заметила она. – Меня там нет, чтобы показать тебе, что нужно делать.

– «Не перепутай», тыры-пыры, – передразнил голос. – Где твоя вера, сестра?

Она бросила на меня быстрый взгляд.

– Обычно этим занимаюсь именно я, – заметила она. – Ну, во всяком случае, очень часто. Но я знала, что именно я должна прийти, чтобы забрать тебя. Я ведь была, пожалуй, единственной, кому ты действительно доверяла.

– Я и сейчас доверяю, – заверила я. – Просто, теперь я не знаю, кто ты такая.

– Я слышу двигатели! – сквозь зубы прошипел Лайтберн.

Я тоже слышала их. Это были мощные двигатели, явно предназначенные, чтобы поднимать в воздух летательный аппарат, но их звук был приглушенным, словно кто-то старался сделать их работу как можно более незаметной. Внезапно я обнаружила, что часть неба над поляной – огромный черный крест – отделилась от остальной непроницаемой тьмы, и стала опускаться вниз. Я увидела бледно-голубые языки пламени бившие из ускорителей. Мощная волна воздуха, идущая свержу, заставила нас упасть на землю. Трава и черные деревья прилегли под ее натиском.

– Что это? – спросила Лукрея.

– Это называется тяжеловооруженный катер, – сообщила Сестра Бисмилла.

Крупный и массивный летательный аппарат выпустил похожие на когти посадочные подпорки и приземлился на поляну. Я почувствовала тяжелый глухой удар, земля дрогнула под его весом. Я слышала, как под подпорами с треском ломаются лежащие на земле ветки. Было темно – но, вглядываясь в силуэт корабля, я решила, что он оснащен прочной броней и массой всякого оружия. Из маленькой кабины пилота над клювовидным носом корабля лился тусклый зеленоватый свет. Когда открылся расположенный ниже люк, из которого вытянулся пандус, это бледно-зеленое свечение озарило поляну.

– Идемте, – пригласила Сестра Бисмилла. Наклоняя голову и отворачиваясь от потока воздуха из мурлыкающих двигателей корабля, мы побежали к пандусу.

Мы поднялись в полутемную, скудно обставленную грузовую каюту. Как только мы вошли, пандус поднялся, закрывая вход, и мы почувствовали, что корабль начал подниматься. Его нос приподнялся. Мы ощущали легкую тряску при подъеме, когда корабль стремился вверх и прочь от лесной поляны. Кабели, цепи и другие фиксирующие приспособления на стенах слегка изменили свое положение, когда нос корабля поднялся вверх.

– За мной пожалуйста, – произнесла Сестра Бисмилла и провела нас по узкому наклонному трапу в главный пассажирский отсек.

Там нас ожидал человек, знакомый мне слишком хорошо. Он сидел за одним из привинченных к стенам столов. Предмет мебели казался несуразно-мелким по сравнению с его крупным массивным телом.

– Тебе удалось, – произнес он, обращаясь к Сестре Бисмилле.

– Именно у меня и должно было получиться, – ответила она.

Он кивнул.

– Будь любезна, смени Нейла, – попросил он. – Мне не по себе, когда он за пилота.

Сестра Бисмилла согласно кивнула. Потом скинула свой накрахмаленный апостольник и стянула алые перчатки. Я вдруг подумала, что никогда до этой минуты не видела ее рук и волос. Теперь она казалась куда более изящной, чем я предполагала. И выглядела намного моложе.

Ее руки, казалось, были покрыты чем-то вроде рисунка, изображавшего какую-то сложную и замысловатую схему.

Она улыбнулась мне и снова обняла.

– Меня зовут Медея Бетанкор, – сообщила она. – и я счастлива, что через столько лет могу приветствовать тебя здесь как ты того заслуживаешь. Добро пожаловать, Элизабета.

Она разомкнула объятия и двинулась вперед – я решила, что там располагалась пилотская кабина.

Я перевела взгляд на мужчину. Он продолжал оглядывать меня без всякого выражения на лице. В последний раз я видела его, стоя под каменной аркой на выходе из базилики.

– Я, вроде бы, подстрелил вас, – нарушил молчание Лайтберн.

Человек за столом кивнул.

– Так и было. Но, похоже, тебе не очень-то удалось.

Лайтберн пожал плечами.

– Ты сделал то, что должен был сделать, – продолжал человек. – Это все, что я могу сказать. Ты защищал ее.

Он взглянул на меня.

– Множество людей просто из кожи вон лезет, стараясь защитить меня, – заметила я. – Сестра Бисмилла была единственным человеком, с которым мне было по-настоящему спокойно, и теперь я обнаружила, что на самом деле она… Медея, кажется?

– Медея Бетанкор, – произнес человек. – Мой пилот, мой друг с давних времен. Агент Инквизиции весьма высокого ранга. Она потратила последние двадцать лет своей жизни, чтобы присматривать за тобой, девочка.

– Может быть, скажете, кто вы такой? – поинтересовалась я.

Он сунул руку во внутренний карман своего тяжелого плаща, со скучающим видом извлек кожаный бумажник и раскрыл его, продемонстрировав мне богато изукрашенную инсигнию внутри.

– Я инквизитор Грегор Эйзенхорн, – представился он.

ГЛАВА 37

Дознаватель.

Я подошла и уселась за стол напротив него.

– Что означает моя жизнь для вас? – спросила я.

– Она представляет для меня большую ценность. – ответил он.

– Почему? Потому что я агент Священного Ордоса?

Он пожал плечами.

– Ты, если угодно, прямая и зримая связь кое-с-кем, о ком я… заботился. Это было очень давно, – начал он. – Я не ожидал, что когда-нибудь мне удастся обнаружить эту связь. Моя команда прибыла на Санкур много лет назад, чтобы внедриться в некое сообщество, которое, как мы полагали, являлось еретической сектой. Медея начала действовать и обнаружила тебя. Мы изменили наши планы и стали следить за тобой.

– Но зачем?

– Чтобы защитить тебя, – ответил он.

– Потому что для Инквизиции я была ценным активом?

– Верно, – согласился он. – Ты была ключом, открывавшим путь к огромной тайной организации, втайне вынашивавшей свои вероломные планы. Но кроме этого ты – живое наследие, память о потерянной душе.

– Кем была эта потерянная душа, инквизитор?

Он ответил не сразу.

– Ее звали Елизавета Биквин, – произнес он. – Я потерял ее… много лет назад. Можно сказать, что она была твоей матерью. Тебя создали из ее генетического материала.

– То есть, я – ее клон? – уточнила я.

Он снова пожал плечами.

– С технической точки зрения ты – ее дочь, а не ее копия. Не копия с генетической точки зрения. Но, несмотря на это, ты очень похожа на нее.

– Ваше лицо не выражает никаких эмоций, сэр, – осторожно произнесла я. В течение разговора я прилагала немыслимые усилия, чтобы поймать хоть-какое-то изменение в его мимике.

– Верно, – подтвердил он. – И уже очень давно.

– Но тембр вашего голоса и напряжение, которое я слышу, – продолжала я. – Как и ваш язык тела говорят о многом. Я вижу печаль. Сожаление. Кем эта женщина была для вас?

– Мы были друзьями, – произнес он.

– И даже более того?

– Возможно. Она тоже была «пустой», тоже несла в себе ген парии. Именно поэтому ее генетический материал использовали, чтобы создать тебя. Да, она была неприкасаемой и служила Инквизиции под моим началом, она была отличным, единственным в своем роде агентом.

– И что с ней стало?

– Всего лишь то, что рано или поздно происходит со всеми нами.

В помещение вошел мужчина, он появился со стороны пилотской кабины. Лайтберн и Лукрея, присевшие на одну из встроенных в стену скамей, смотрели на него с нескрываемой тревогой.

– Вижу, мы все-таки ее поймали, – произнес он.

– Полагаю, ты уже встречала Гарлона Нейла, – заметил Эйзенхорн.

– Да уж, что было – то было, – подтвердил Нейл, почему-то одарив меня весьма сердитым взглядом, – Я ее встретил, спас ей жизнь, а она меня кинула в самый ответственный момент, оставив разбираться с…

– Если бы вы сказали, что вы – служитель Инквизиции, – начала я. Взглянула на Эйзенхорна и продолжила: – Или если бы вы…

Нейл тоже бросил на Эйзенхорна быстрый взгляд.

– Мы продолжаем, что начали? – спросил он.

– До тех пор, пока это будет нам на пользу, – ответил Эйзенхорн.

– Запомню, – заверил Нейл.

– Сестра Бисмилла, – вклинилась я в разговор. – …сказала, что другой агент Инквизиции, Сестра Тарпа, организовала нападение на Зону Дня. Ее настоящее имя, насколько я поняла, – Пейшенс. Как такое могло случится? Как Инквизиция могла совершить налет на то, что принадлежит Инквизиции?

Лицо Нейла помрачнело, было видно, что он не слишком хочет отвечать на этот вопрос.

– Иногда довольно сложно провести четкую демаркационную линию, – заметил Эйзенхорн. – По обе стороны баррикад существует множество фракций. Пейшенс Кюс выполняла приказы человека, который полагал, что Зона Дня скомпрометирована.

– Вы тоже так полагаете? – спросила я.

– Да, – ответил он. – …но не так, как считает он, и мой подход к вопросу довольно сильно отличался от его намерений. Мы расследовали это дело почти двенадцать лет. Чтобы взять их с поличным, необходимо бесконечное терпение – которым этот человек не обладает. В таких делах необходимо вести долгую игру, выжидать, – и только тщательно выстроенная многоходовая стратегия сможет привести к действительно стОящему результату. Зона Дня была лишь дверью, которая могла привести нас к чему-то гораздо большему, к огромному тайному заговору. А, если подбежать к двери и начать колотить в нее – это разве что поможет понять, что она действительно заперта.

– За этой дверью должны быть Когнитэ? – спросила я.

Эйзенхорн и Нейл переглянулись. На лице у Нейла появилось весьма забавное выражение.

– Верно, – согласился Эйзенхорн. – Ты не перестаешь преподносить сюрпризы.

– Ну, я умею замечать всякое.

– Эт-точно, – поддакнул Нейл.

– И Когнитэ раскрыли Зону Дня?

– Нет, – сообщил Нейл. – Они создали это проклятое место.

Я подумала над его словами. И обнаружила, что ничуть не удивлена.

– Нам всегда говорили, что нас тренируют для службы в Инквизиции, – произнесла я.

– Само-собой, – подтвердил Нейл. – Для честолюбивых юнцов объяснение – лучше не придумать.

– Но я догадывалась, – продолжала я. – Я подозревала что-то подобное. Однажды к нам попал один человек. Много лет назад. Они сказали, что это один из Когнитэ пришел, чтобы всех нас убить, но у него был знак Инквизиции. Я видела там его имя – Вориет, дознаватель.

– Его убили? – спросил Нейл.

– Да, я сама видела.

Нейл снова взглянул на Эйзенхорна.

– Как раз тогда Коготь начал расследование на Санкуре. Вориет был из его команды. Теперь понятно, почему поднялся хай.

– Кто такой Коготь? – не поняла я.

– Мой соперник, – ответил Эйзенхорн. – Его подход к вопросу, как я говорил, отличается от моего. Он появился здесь позднее, чем мы, и старался распутать это дело побыстрее. Он не собирался ждать и следить за развитием событий. Его люди просто напали на Зону Дня. А он хотел в первую очередь выследить и обезвредить граэлей.

– Потому что они – орудие Короля? – задала я новый вопрос.

– Да, – ответил он. Потом кивнул, – Отлично.

– А чего хотите вы? – продолжала я спрашивать. – Нет, подождите, я попробую сообразить сама. Вам нужен сам Король.

Нейл фыркнул носом.

– Верно, – согласился Эйзенхорн. – В этом все дело. Ни к чему гоняться за всякой мелочью – это лишь позволит ускользнуть по-настоящему крупной дичи. Я хочу добраться до самого Короля в Желтом. До Орфея.

– А знаете, – заметила я. – Одно время я думала, что вы и есть Орфей.

Нейл заржал в голос.

– Почему же ты так подумала? – поинтересовался Эйзенхорн.

– Я видела, что вы сотворили с Несущим Слово, – ответила я. – Обычный человек неспособен на такое.

– Нет-нет, даже не продолжай, – протестующе замахал руками Нейл. – А то я сейчас лужу сделаю со страха.

– В общем, что вы хотите от меня? – не слушая его, обратилась я к Эйзенхорну.

– Я хочу, чтобы ты поняла, что тебе не угрожает никакая опасность, – спокойно ответил он.

– Из-за той привязанности, которую вы испытываете к моей матери? Из-за того, что чувствуете себя обязанным ей? Потому что вы перед ней в долгу?

– Да, – ответил он.

– А что еще? – подал голос Лайтберн.

Все повернулись к нему.

– Ну, в таких делах всегда есть что-то еще, – заметил он.

– Я хочу, чтобы ты помогла мне, – произнес Эйзенхорн, глядя на меня. – Хочу, чтобы ты работала на меня. Ты – ключ ко всей этой головоломке. В распоряжении моего соперника огромные ресурсы, целая армия агентов и служителей. Мои ресурсы куда скромнее. У меня только пять агентов. Ты их еще увидишь. Чтобы закончить это дело и одержать настоящую победу над еретиками, я должен сделать ход раньше, чем Коготь испортит все своим вмешательством. Поэтому мне нужно преимущество. И это преимущество – ты.

Он продолжал пристально глядеть на меня. Сказать по правде, его лишенное всякого выражения лицо наводило на меня такой же ужас, как постоянная улыбка Теке.

– Я хочу, чтобы ты помогла мне уничтожить Короля, – закончил он.

ГЛАВА 38

Бифрост.

Мы летели навстречу утру и вскоре достигли южной границы Королевы Мэб. Рассвет был хмурым и туманным. Направляемые верной рукой Медеи – признаюсь, пока я не могла думать о ней как о Медее, хотя идея, что Сестра Бисмилла может пилотировать тяжеловооруженный катер казалась мне еще более абсурдной – мы пролетели сквозь низкие облака, миновали огромные башни-охладители мануфактуры Фарека Танга и приземлились на посадочную площадку, располагавшуюся на крыше одного из домов, расположенного в районе Верхний Город к западу от Врат Чудес.

Район был застроен старыми, побитыми непогодой домами, облицованными серым камнем, украшенными кованным железом; большинство зданий были высокими, с множеством сложных архитектурных ухищрений. Когда-то Верхний Город был прекраснейшим и одним из самых респектабельных районов, но химические выбросы из промышленных зон испортили его климат и внешний вид. Теперь район по-прежнему сохранял достоинство, его облик казался изможденным, но благородным – словно у старого аристократа, прожившего долгую и богатую событиями жизнь. Беспорядочное нагромождение шпилей, цинковых водосточных желобов, коньков крыш, вздымающихся, как мачты, антенн, кабелей, дымоходов, украшенных оловянными решетками и крытых рубероидом откосов образовало причудливый ландшафт высоко над землей.

Посадочная платформа, на которую мы приземлились, принадлежала конкретному дому – он назывался Бифрост, и Эйзенхорн, похоже, был его владельцем, или арендатором. Мы вошли, миновав видавший виды док на крыше, и, осмотревшись, я нашла здание старым, но довольно чистым. Правда, дому не хватало собственного характера. Стены были тщательно отмыты, а полы – выложены плиткой. Помещения были скудно обставлены старой мебелью. Она казалось взятой напрокат, или перешедшей от предыдущих владельцев.

Медея показала комнаты, где мы могли отдохнуть. Я решила поспать, хотя на языке вертелось множество вопросов. Я понимала, что отдых позволит мне более эффективно задать эти вопросы и осмыслить полученные ответы.

Лайтберн перехватил меня, когда я направлялась в мою комнату.

– И что теперь? – вполголоса спросил он, оглянувшись, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. – Я доверяю этой публике не больше, чем всем остальным.

– Я верю Медее, – ответила я.

– А я думаю, что в этом твоя ошибка, – нахмурился он. – Насколько я понял, она двадцать лет врала тебе и ничего более.

– Это было ее задание, – возразила я.

– А у меня задание доставить тебя обратно к Эвсебии. Это мой обет. Я с самого начала старался исполнить его – но мне мешали все кому не лень. Но, поскольку я по-прежнему в деле, я должен довести его до конца. И эти люди, от которых ты попала сюда – разве не им ты должна доверять больше всего?

Я задумалась. Отчасти Проклятый был прав, но я чувствовала, что он просто не понимает всей сложности происходящего. Мой мир на глазах превратился в путаницу масок, под которыми скрывались другие маски, подделок, лжи, скрывавшейся внутри правды и правды, спрятанной внутри лжи. Планы путались, подменяя друг друга – и я пока не понимала, какой из них следует принять, а от какого отказаться. Сестра Бисмилла… Медея действительно лгала мне двадцать лет или больше, но я чувствовала, что для этого были веские причины, и что она поступала так потому, что моя судьба была ей по-настоящему небезразлична. Мэм Мордаунт и Зона Дня заботились обо мне почти столько же времени, и я чувствовала привычную преданность им – но, возможно, именно в этом я и ошибалась. Они воспитывали меня с определенными целями, выращивая, словно овощ на продажу. Они заботились обо мне и много вложили в меня – но лишь во имя собственных эгоистичных намерений.

Я подумала, не собирались ли они сделать из меня одного из своих граэлей? Я бы служила Королю и стала одной из Восьми? Слепой, белый паук соткал бы паутину у меня в горле? Как бы я отнеслась к этому? Пыталась бы бороться?

Я думала, что, скорее всего, так бы и случилось. Я всегда считала себя преданной слугой Императора и верным воином Инквизиции. Если я была результатом эксперимента Когнитэ, вряд ли они заставили бы меня думать так. Сама мысль о том, что я – еретичка, оскверненная Когнитэ, вызывала у меня омерзение. Если бы мне сказали правду, я просто отвергла бы ее.

Я бы боролась.

С этой мыслью я погрузилась в сон.

Когда я проснулась, день уже давно перевалил за середину. Я не видела снов. Смертельная усталость просто влекла меня сквозь прошедшие часы, словно темная река, протекающая среди погруженного во мрак леса.

Медея оставила для меня одежду. Я приняла душ в маленькой, пропускавшей воду кабинке, и надела синий плотно облегавший защитный костюм и поношенный кожаный плащ. По карманам я рассовала изогнутую серебристую булавку и синюю книжицу с повседневными заметками, которую забрала у Реннера.

Я бегом одолела несколько лестничных пролетов вниз и обнаружила Эйзенхорна в помещении – чем-то вроде салона или комнаты отдыха. Он читал информационные планшеты, а Медея устроилась у окна, прихлебывая кофеин и изучая карты города.

Я плеснула себе кофеина из кофейника, стоявшего на маленькой печке, и уселась напротив Эйзенхорна. Сейчас, при дневном свете, заполнявшем просторное помещение с высоким потолком, в отрешенном от борьбы покое, я видела, что его облик исполнен благородства и силы. От меня не скрылось и то, что долгая жизнь – возможно, слишком долгая – не была милосердна к нему. Он выглядел усталым и изломанным, изможденным страданиями, которые ему пришлось перенести, не разваливающимся на части благодаря аугметике и поддерживающему его экзоскелету. Я подумала, что, возможно, он выбрал Верхний Город, чтобы устроить в нем свое логово, потому, что характер этого места походил на его собственный.

– Итак, вы хотите поймать Короля? – спросила я.

– Да, – ответил он.

– А зачем? – поинтересовалась я.

Он перевел взгляд на Медею, которая оторвалась от своего занятия и прислушивалась к разговору. Она улыбнулась.

– Хороший вопрос, – сообщила она.

– Его никто никогда не задавал, – заметил Эйзенхорн.

– Потому, что… – подбодрила я.

– Потому, что Король в Желтом – это мифический персонаж, – ответил он. – Если угодно, фольклорный элемент. Истории о нем с разными вариациями существовали веками, а может и еще дольше. Суть в том, что на твой вопрос нельзя дать внятный ответ, потому что мы слишком мало знаем о нем. Мы не знаем, кто он, или что он; вообще ничего не знаем о его целях или стремлениях, за исключением того, что они связаны с Имматериумом.

– И? – я ждала продолжения.

– Попробую изложить простыми словами, – продолжал Эйзенхорн. – Вне зависимости от того, что он делает, я знаю, что он делает это без всякого позволения или одобрения со стороны Империума. Он не подчиняется законам. И это означает, что его действия противоречат самой идее Империума Человека, и, если идти дальше, самой воле Императора. Уже по одной этой причине я должен найти его и остановить. И уже по одной этой причине его следует считать еретиком.

– И этого для вас достаточно? – поинтересовалась я.

– Этого должно быть достаточно для любого из служителей Ордосов, – ответил он.

– А что насчет Когнитэ? – продолжала я. – Расскажите о них.

– Это секретное общество, – произнес Эйзенхорн. – Тайный орден. Весьма хитроумный, отлично осведомленный и, возможно, очень древний. Когнитэ, возможно, предшествовала Империуму. Их следы, если постараться, можно обнаружить в древней истории Терры, еще до Объединения. Возможно, они – древнейшая организация, созданная человеческими существами.

– Но вы этому не верите? – поинтересовалась я.

Он потер шею сбоку.

– На мой взгляд, куда более вероятно, что это лишь использование старого имени в новых целях. Возможно, когда-то, еще до Объединения, существовало нечто, называвшееся Когнитэ. За десять тысяч лет, прошедших с той поры, другие тайные общества и ордены набредали на это имя, брали его себе и утверждали, что они – преемники тайного знания. Я думаю, что Когнитэ называли себя тысячи разных культов, существовавшие в течение многих лет, иногда даже культы, которые воевали между собой. Если бы ты решила разобраться в этом вопросе – не сомневаюсь, повсюду, где обитают люди, ты обнаружила бы дюжины тайных братств, каждое из которых заявляло, что оно и есть настоящее Когнитэ. Но не думаю, чтобы одна организация смогла бы просуществовать так долго.

– Империум смог, – заметила я.

– Разница очевидна, – ответил он. – Его ведет ничто иное, как бессмертная воля Императора. Нет ничего, что могло бы обеспечить Когнитэ столь же долгое существование.

Он взглянул на меня.

– Проще говоря, – заключил он. – …сейчас Когнитэ – это, если угодно, антипод Инквизиции, ее темное отражение. Их операции, действия и цели очень напоминают наши, за исключением того, что мы действуем во имя Императора, а они – нет.

– То есть, они – ваш теневой близнец, как Пыльный Город. Скрытое и противостоящее отражение? – уточнила я.

– Верно.

– И со мной, полагаю, такая же история, – продолжала я. – Тайная версия чего-то… вернее, кого-то другого?

– Ты права, – согласился он.

– Я хочу помочь вам, – сказала я. – Думаю, мне удастся привести вас к Королю. Если я – действительно то, о чем вы говорите, для него я – ценный инструмент. Он пожелает вернуть меня, чтобы использовать по назначению. В конце концов, он потратил предостаточно времени, чтобы создать меня. Думаю, вы должны позволить мне быть тем, чем он хочет, чтобы я была. И тогда я приведу вас к нему.

Он кивнул.

– Здравое предложение, – заметил он.

– Но это может быть опасно, – предупредила Медея. В ее голосе звучало неподдельное беспокойство – и за это я почувствовала к ней настоящую любовь.

– Да, но оно… – возразил Эйзенхорн, – …звучит как долгосрочный план, который заслуживает внимания, и мы…

Я перебила его.

– Я помню, что вы говорили вчера ночью, о терпении и долгосрочной стратегии, но нам представилась возможность, которой необходимо воспользоваться, пока она не исчезла. Иначе может быть слишком поздно.

Медея поднялась со своего места и подошла ближе, чтобы слышать наш разговор. Эйзенхорн знаком показал, что я могу продолжать.

– Я понимаю, что нам не следует рубить сплеча, – произнесла я. – …и я знаю, что для вас предпочтительнее вести длительную игру, но у меня есть шанс выйти на связь с Когнитэ из Зоны Дня и вернуться к ним. Еще неделя… да что там – еще несколько дней, и этого шанса не будет. Я должна действовать быстро, чтобы дверь не захлопнулась перед нами.

– Мне все это не нравится, – заявила Медея.

– Мне тоже, – согласился Эйзенхорн. – Но давай дослушаем, что она скажет.

И соглашение было достигнуто. Эйзенхорн позволил Проклятому сопровождать меня на встречу сегодня вечером.

– А без него мы туда не вломимся? – поинтересовался Нейл. Он вообще производил на меня впечатление человека, который считает лучшей тактикой вломиться куда-нибудь, независимо от того, насколько этого требуют (или не требуют) обстоятельства.

– Нет, – возразила я. – Подумайте об этом как о задании, мистер Нейл. Когнитэ направили Лайтберна, чтобы он доставил меня к ним. Они ожидают увидеть именно его, когда я вернусь. Он теперь – часть моей роли.

– Но ему можно доверять? – засомневался Нейл.

– Я ему доверяю, – ответила я. – Он принял на себя этот обет, это часть его покаяния – и он не позволит себе вернуться без меня. Он вообще довольно упорный, и повидал такие вещи, от которых кто-то другой, послабее, просто отказался бы от своего обета.

Нейл пожал плечами.

– Он проявляет силу духа и преданность, которые я нахожу весьма впечатляющими, – заметил Эйзенхорн.

Это, похоже, убедило Нейла и Медею.

– Ты знаешь, как его угораздило стать Проклятым, этого Лайтберна? – поинтересовался Нейл.

– Он мне не говорил, – ответила я. – И никому другому, наверное, тоже.

Нейл отвел меня в оружейную Бифроста, укрепленную комнату на десятом этаже – думаю, когда-то она была спортивным залом. Там размещалась впечатляющая коллекция холодного, лазерного и тяжелого стрелкового оружия, разложенная по ящикам, клетям с отделениями, картонным коробкам, просто завернутая в промасленную ткань.

Он нашел для меня приличный лазерный пистолет старой модели, который нужно было перезаряжать после каждого выстрела, и простой, массивный короткоствольный револьвер, чтобы носить во внутреннем кармане. Оба были в отличном состоянии, но выглядели совсем не новыми и видавшими виды – при взгляде на них вполне можно было поверить, что их прикупили по случаю где-то на улицах.

– У тебя есть что-нибудь из холодного оружия? – спросил он.

– Вот, – показала я серебристую булавку.

Он взял ее у меня и довольно долго разглядывал.

– Вещичка Кюс, – заметил он. – Один из ее кайнов.

– Ты знал ее?

Он кивнул.

– Медея сказала, ты… убила ее, – произнес он, не глядя на меня. Его голос едва заметно дрогнул.

– Я защищалась, – ответила я. – Она напала на Зону Дня. Она напала на меня. Я думала, она – убийца, посланная Когнитэ. Я защищалась. Стоп, кажется я это уже говорила? В общем, мне жаль, что так вышло. А откуда ты ее знал?

Он легонько постукивал булавкой по открытой ладони.

– Мы вместе служили у Когтя, – спокойно произнес он. – Коготь был дознавателем у Эйзенхорна, очень давно. Мы с Когтем были в одном из самых первых составов его команды. Потом Когтя повысили до полного ранга и он собрал собственную команду. А я подался туда. Эйзенхорн тогда решил на время уйти в, типа, отставку. Мы с Кюс долго служили вместе. И не раз спасали жизнь друг другу.

Внезапно мне стало ужасно стыдно за то, что я совершила.

– Прости, Нейл, – сказала я.

Он покачал головой.

– Человек смертен. Смерть всегда у тебя за спиной, – произнес он. – И никогда не знаешь, когда она хлопнет тебя по плечу. Кюс всегда была неистовой и безрассудной. И мне это нравилось.

– Вы были…?

– Я и Пейшенс? О, Трон, нет конечно, – ответил он. – Мы куда лучше поладили с Карой.

– С кем?

– Неважно. В общем, Пейшенс Кюс была яростной и безрассудной. Она знала, что почем. Она сама это выбрала. Так что, это не твоя вина. И, сказать по правде, я впечатлен, что тебе удалось уделать ее.

Он пристально посмотрел на меня.

– Знаешь, Бета, она была здорово похожа на тебя, – заметил он. – Сирота, выросла в отвратной пародии на приют, там из нее хотели сделать то, чем она никогда не была. В конце-концов она сбежала и закончила тем, что стала служить Святому Ордосу. Не удивлюсь, если она чувствовала, что у вас много общего.

Он вернул мне булавку.

– Сохрани, – сказал он. – Я найду тебе пристойный клинок. А эту вещицу сохрани, чтобы она напоминала, как трудно иногда бывает выбраться оттуда, откуда удалось выбраться тебе.

Я сунула булавку обратно в карман. Он начал рыться в богатой коллекции кинжалов и боевых ножей.

– А почему ты вернулся в команду к Эйзенхорну, ты ведь служил у этого… Когтя? – спросила я.

– Была большая операция, – начал он. – Дай бог памяти, вроде, в 404? Коготь разбирался с одним еретиком по имени Молох. Забавно, этот Молох был продуктом программы размножения, которую вела Когнитэ. В общем, все закончилось на Гудрун. Место называлось Эльмингард, в Горах Келла. Ну, их все равно больше нет.

– Эльмингарда или Гор Келла? – удивленно переспросила я.

– Ни того, ни другого, – ответил он. – Коготь остановил Молоха, но суть не в этом. Когтю надо было действовать быстро и без всяких ограничений, чтобы подобраться к этому ублюдку. В общем, он почти превратился в бандита. А, когда все это закончилось, Коготь попал под суд за нарушение дисциплины и неправомерные действия. Его судил весь Дворец Инквизиции. Они не могли осудить его по всей строгости, ведь он спас добрую половину этого гребаного субсектора – но его отстранили от активной службы и перевели на всякую бумажную стряпню, чтобы быть уверенными, что никто больше не будет использовать ту тактику, что пришла в голову ему. Так наша команда распалась. Я подался на вольные хлеба и нанимался то к тому, то к другому – это продолжалось довольно долго. А потом услышал, что Эйзенхорн снова собирает команду. Знаешь, Эйзенхорн вступает в игру от случая к случаю. Всякие шишки его не очень-то любят. Он одиночка. Ясное дело, он не мог собрать себе армию. Только старых друзей. Медею он тоже пригласил. Он знал, что она не может ему отказать. Все это было году в 450. Тогда он уже начал гоняться за Королем в Желтом.

– Это было больше пятидесяти лет назад, – произнесла я, крайне изумившись.

Он протянул мне обоюдоострый глевиль, чтобы я попробовала, подходит ли он мне по весу.

– К тому времени я был мертв уже примерно пятьдесят лет, – заметил он. – Инсценировал собственную смерть, так что мог присоединиться к этой команде и не тащить с собой свое прошлое. Через несколько лет Медея тоже «исчезла». Она бросила семейный бизнес на Главии и вернулась в старую фирму. Теперь, думаю, мы останемся с ним до нашей настоящей смерти.

– Он сказал, в вашей команде есть еще два человека, – произнесла я.

– Так и есть, – ответил он. – Ты их еще увидишь. Они настоящие специалисты.

– Почему Коготь снова вернулся к активным действиям – его же отправили на канцелярскую работу много лет назад? – спросила я.

Нейл пожал плечами и протянул мне феричут длиной примерно в руку, чтобы я попробовала и его.

– Думается мне, он заскучал, сочиняя книги, – заметил он.

Я не поняла.

Он сделал жест, означавший «да забудь».

– По-моему, настоящая причина в том, что он тоже близко подобрался к Королю. Коготь – чертовски ушлый тип. У него прямо пропасть ума. Самый умный из всех людей, кого мне приходилось видеть… при всем уважении к нашему старику. Он близко подобрался к Королю и для него это важно. Он считает, это позволит ему вернуться обратно в строй. Вот почему он рвется в атаку с такой бешеной скоростью и злостью.

Он покачал на руке севераку с инкрустированной рукоятью и пару раз подбросил ее.

– Этот Король, похоже, серьезная штука, – произнес он. – Эйзенхорн так считает. Коготь так считает. И Инквизиция тоже так считает – ради этого они спустили Когтя с цепи, чтоб он его поймал, хотя и помнят, что в прошлый раз, когда они сделали это, на Гудрун осталась нехилая вмятина.

Он протянул мне севераку.

– Вот это стоит попробовать, – заметил он.

– Хороший выбор, – одобрила я.

Побитая, ободранная дверь старого спортзала открылась и вошла Медея.

– А вы не торопитесь, – заметила она.

– Ну, что тут скажешь? – произнес Нейл. – Девица дотошная и привередливая. Прямо как ее мама.

– Вы ведь все ее знали, да? – спросила я.

– А почему, думаешь, мы потратили на тебя столько усилий? – поинтересовалась Медея.

– Мы ее знали, любили – и оплакивали, – добавил Нейл.

– Что с ней случилось? – спросила я.

– Она была серьезно ранена, – начал Нейл. – Тело функционировало, но мозг был мертв. В общем, ничего хорошего. Мы поместили ее в стазис в надежде, что когда-нибудь…

– И?

– Стазис-камера, где она находилась, была на борту корабля, – продолжила Медея. – Корабль пропал, потерялся во время стандартного варп-прыжка, примерно в 460.

– 461, – поправил Нейл.

– Думаю, кто-нибудь когда-нибудь его найдет, – произнесла Медея.

– У вас есть ее пикты? – спросила я.

– Больше нет, – ответила Медея. – Это было довольно давно.

– Думаю, у босса должны быть, – предположил Нейл.

– На твоем месте я бы его не просила, – заметила Медея, обращаясь ко мне. – Всему свое время, он покажет их тебе, когда решит, что может это сделать. Для него это довольно болезненная тема.

– Почему? – поинтересовалась я.

– Он ее любил, – сказал Нейл. – Настолько, насколько он вообще способен любить кого-то. Эта потеря разбила ему сердце… вернее, разбила бы, если б оно у него было.

– Если хочешь узнать, как она выглядела, – с улыбкой посоветовала Медея. – …посмотри в зеркало.

День подходил к концу. Прощание было кратким и несентиментальным. Я запомнила кодовые слова, чтобы в случае чего подать сигнал. Я не могла носить на себе явно видимый вокс-передатчик – это не соответствовало моей роли и могло вызвать ненужные вопросы.

– Мои специалисты проследят за тобой, – пообещал Эйзенхорн.

Я кивнула.

– Но я их еще не видела, – заметила я.

– Возможно, для твоей безопасности будет лучше пока не видеть их, – ответил Эйзенхорн.

– Мы будем ждать, когда ты подашь знак, – прибавил он.

– И пожалуйста не заставляй нас волноваться, – произнесла Медея, обнимая меня.

– Присмотри за Лукреей, пока меня не будет, – попросила я.

Она кивнула.

Мы с Лайтберном выбрались через один из чердачных люков и побежали, преодолевая причудливый ландшафт крыш Верхнего Города, в лучах заходящего солнца.

ГЛАВА 39

История Проклятого.

– Ты не скажешь мне, куда мы направляемся? – поинтересовалась я у Лайтберна.

– Ну, если я до сих пор не сказал, то вряд ли расскажу теперь, правда ведь? – ответил он.

– А ты серьезно относишься к своему обету, Проклятый, – заметила я.

Лайтберн согласно кивнул.

– Я не смогу освободиться от бремени греха, если не буду прилагать усилий и не стану в точности исполнять все, о чем меня попросят. От такой небрежности все пойдет насмарку. Та дама сказала мне никому не рассказывать о том, где она живет, но доставить тебя к ней. И мое бремя не станет легче, если я не выполню все как надо.

Мы двигались в восточном направлении, в сторону Врат Чудес. Уже почти наступил вечер, собирался дождь. Небо по-прежнему было затянуто дымом от пожара в базилике. Мы постепенно, уровень за уровнем, двигались вниз, покидая крыши, спускались по откосам, уступам стен, трубам и дорожным закраинам – и, когда перед нами выросла туманная серая громада Врат Чудес, мы были уже на земле, пробираясь по переулкам жилого района, названного Ивы. На улицах было малолюдно. Мы шли неторопливо, но бдительно оглядывались по сторонам, опасаясь уличных банд и проходимцев, ошивавшихся здесь.

– Какой грех ты совершил, Реннер? – спросила я.

Он не ответил.

– Не скажешь мне?

– Я работал в храме, – негромко начал он. – В базилике, ты верно угадала. Я был охранником. Стражем, ты их видела. Я старательно исполнял мой долг. Я служил – и со мной было благословение Золотого Трона.

Он замолчал. Я не торопила его. Мы двигались по грязным подозрительным переулкам и дворикам вблизи жилых домов. Я ждала, когда он продолжит.

– Однажды ночью она пришла в храм, – произнес он. – Была как раз моя смена. Она искала убежища. За ней гналась толпа. Они охотились за ней.

– Значит, «она»? Девушка?

Он кивнул.

– Совсем молоденькая. Она была до смерти перепугана. Я сначала подумал, что она – блудница… ну, девушка для развлечений, которая отшила клиента, или устроила скандал. Я думал, толпа, которая за ней гонится, – это пафосные придурки, которые хотят ее поймать, чтобы избить и покалечить. Но все было не так.

– Нет?

Он покачал головой.

– Она была псайкером, – сказал он. – Ее никогда не проверяли и не санкционировали. Она росла, сама не зная о своих свойствах. На той неделе, сила, которую она носила в себе, вырвалась на волю. Думаю, дело было в ее возрасте. Она достигла тех лет, когда ее сила начала неконтролируемо расти. Так или иначе, ее психомагия проявила себя, перепугав ее, ее родителей и соседей. Поэтому ей пришлось бежать. И поэтому они охотились за ней.

Он взглянул на меня.

– Она была так испугана, Бета. Так испугана. Она боялась толпы, боялась того, что может произойти, боялась себя самой. Она искала кого-то… хоть кого-нибудь, кто бы ей помог. В общем, я предоставил ей убежище. Я позволил ей спуститься в крипту и спрятаться там.

Он снова помолчал.

– И что случилось дальше? – спросила я.

Он вздохнул.

– Исповедники нашли нас. Меня выгнали, вышвырнули на улицу. Обвинили в грехе, осудили, прокляли – и с тех пор я несу мое бремя.

– А она?

– Думаю, они сожгли ее на ближайший святой день.

Мы продолжали идти, двигаясь среди сгущающихся теней сквозь темные улицы города.

– Поэтому ты помогаешь мне, Реннер? – спросила я.

– Поэтому?

– Я тоже пария, изгой. Ты так усердно помогаешь мне, потому что не смог помочь ей?

Он фыркнул.

– Ерунда какая-то! – заявил он. И усмехнулся, словно сама эта мысль казалась ему сногсшибательно-забавной.

– Ты же знаешь, ты – мой обет, мое задание, и не более, – произнес он. – И скоро я освобожусь от тебя.

Мы все больше углублялись в Ивы, двигаясь в северном направлении, к району Нижних Врат. Янтарный свет поднимался к ночным небесам от плавилен в Угольных Мастерских. Пару раз за нами увязывались мелкие шайки карманников, но отставали, разглядев внушительную фигуру Лайтберна.

Внезапно он схватил меня за руку и остановился.

– Ты слышала? – спросил он.

– Что?

– Чувствуешь?

– Это просто ветер, – ответила я. – Он усиливается. Будет дождь.

– Я не уверен, – произнес он. – Но уже несколько улиц у меня ощущение, что за нами следят.

– Ну да. Местное ворье, – предположила я.

– Нет, это не ворье и не бандиты, – ответил он. – Я знаю, на что похоже, когда они они тащатся за тобой. Это другое.

– Я ничего не чувствую, – призналась я.

Дождь начался внезапно. Тяжелые стремительные капли забарабанили по земле. Во мгновение ока дождь превратился в жестокий ливень. В сточных канавах вскипали потоки черной воды, в них вертелся уличный мусор. По небу прокатился раскат грома.

Мы побежали и укрылись от непогоды в рассыпающейся от ветхости арке старого здания. Мы стояли, вглядываясь в завесу дождя.

– Надеюсь, дождь поутихнет, или мы насквозь промокнем, – заметил он.

Я кивнула, думая, сколько времени нам еще идти до места назначения.

– Трон святый… – едва слышно произнес он. – Бета, смотри.

Я посмотрела. Горстка чего-то крошечного и светлого плыла по ручью дождевой воды, бежавшему по канаве рядом с аркой, вертясь и подпрыгивая по пути к подземному стоку.

Это были нежно-розовые лепестки роз.

– Ой, нет… – протянула я.

Мы развернулись, собираясь бежать.

Среди струй дождя позади нас сверкнула белоснежная улыбка.

ГЛАВА 40

Эвсебия.

Теке Улыбчивый выступил из тьмы, так что мы могли видеть его в полный рост. Струи дождя сбегали по его розово-черной броне. Две длинные золотистые ленты свисали с пояса вдоль его бедер, колыхаясь при ходьбе.

– Я тебя искал, – сообщил он. У него в руке было зрительное стеклышко Шадрейка, которое он держал, как лорнет. Я заметила трещину в стеклышке – должно быть, оно треснуло, когда я уронила его. – Я очень долго искал тебя. Вы бросили меня в Лихорадке. Ты причинила мне боль тем ужасным словом. Я вынужден был драться с этими животными. И я дрался с ними. Они меня ранили. Но я отплатил сполна.

Он пристально смотрел на меня.

– Я думал, мы пришли к пониманию, мамзель Бета Биквин, – продолжал он. – Мне казалось, ты осознала, что теперь принадлежишь Детям.

– Прошу вас… – начала я.

– Ты принадлежишь Детям. Я пришел, чтобы забрать тебя, чтобы мы могли вместе продолжить наши дела.

По-прежнему улыбаясь, он предостерегающе поднял палец.

– И никаких злых слов. Никаких трюков, которые есть у тебя, пария. Пойдем со мной. Или я убью его и покалечу тебя.

Сейчас я по-настоящему хотела, чтобы слово вернулось ко мне – но, когда я произнесла его в старинном особняке, оно снова исчезло из моей памяти и никак не хотело возвращаться.

Он сделал шаг к нам. Протянул ко мне руки. Дождевая вода, блестящими струйками стекавшая по его доспеху, походила на кровь.

Лайтберн выхватил револьвер и навел его на Теке.

– Реннер, не надо! – вскрикнула я. – Он убьет тебя.

– А если нет – я лучше сам себя убью! – огрызнулся Реннер.

– Ты правда это сделаешь? – поинтересовался Теке. – Сможешь? Сэкономишь мне время?

А потом Теке пропал. Что-то врезалось в него сбоку и сшибло с ног, выбив из нашего поля зрения. Больше всего это было похоже на что произошло бы, если б в него на полной скорости въехал трамвай. Лайтберн и я вздрогнули от удара, а потом побежали посмотреть, что случилось.

Смертник – воин из Слепошарых Вояк – прижимал противника к земле, сомкнув руки на горле Теке. Смертник был почти таким же огромным, как Дитя Императора. Он методично колотил Космодесантника Хаоса головой о грязный тротуар трущобного переулка. Дождь поливал обоих как из шланга. Я слышала жужжание его оптического визора.

Теке не остался в долгу и наградил Вояку мощным ударом кулака, отшвырнув его от себя. Звук удара по доспеху противника напоминал грохот захлопывающейся бронированной двери. Смертник взмыл в воздух и врезался в стену позади него; во все стороны полетели осколки старых кирпичей, покрытых сажей от городского смога.

Теке вскочил и бросился на Слепошарого Вояку. Его ленты превратились в мечи, а улыбка – стала яростным оскалом убийцы.

Огромный, похожий на овчарку пес, вылетел из бокового переулка и набросился на него, стиснув его левую руку своими мощными челюстями. Воин Детей Императора взвыл – но в этом вопле звучало лишь отвращение. Это не был крик боли. Казалось, его наполняет омерзением сама мысль о том, что к нему прикоснулось это хищное животное. Он резко взмахнул рукой – и зверь отправился в полет через весь двор.

Но пес позволил Смертнику выиграть время. Предводитель уличной банды выхватил свой черный, блестящий, как нефть, палаш. Он приблизился к Теке и они вступили в бой. Огромный покрытый смазкой клинок сшибался с парой стремительно мелькающих в воздухе золотистых мечей. Летели искры. Я слышала, как оба воина рычат от напряжения, обмениваясь ударами и выпадами, каждый из которых стал бы смертельным, достигни он цели. Явное преимущество было на стороне Теке. Предводитель банды был сверхъестественно силен. Мне это было очень хорошо известно. Но он не мог быть на равных с Космодесантником Хаоса. Теке просто убьет его. Он загонит его в угол и одержит верх. Ведь его мастерство фехтования намного превосходило возможности противника.

Улыбчивый обрушил на врага ужасный рубящий удар – я увидела, как в сторону отлетела часть визора и кусок шлема, защищавшего лицо Смертника. Голова Смертника дернулась в сторону. Я увидела, как наружу брызнула жидкость, смешиваясь со струями дождя. Послышалось шипение разодранных кабелей. Смертник пошатнулся, отступил назад, истекая кровью; половина его лица казалась искореженной, разбитой жутким ударом.

Теке приблизился, чтобы добить его.

Но замешкался. Он что-то увидел. Что-то, что помешало исполнить его намерение.

Я поняла, что он увидел лицо Смертника, лишенное разбитого визора.

– Что…? – начал он.

Он отвлекся лишь на мгновение – но на это мгновение Улыбчивый потерял бдительность.

Смертник вогнал свой клинок в слабое место в броне противника. Масляно-блестящее черное лезвие вонзилось в живот Космодесантника Хаоса и вышло из спины между пластин доспеха. Черная как смоль кровь брызнула на мокрый тротуар позади него. С треском закоротило поврежденные сервоприводы брони.

Теке закричал. На этот раз в его голосе действительно звенела боль. Боль, негодование и ужас.

Теке дернулся, соскользнув с пронзившего его меча и, пошатываясь, сделал шаг назад, к противоположному краю двора. Черная кровь струилась из раны и смешивалась с дождем. Его лицо было пепельным. Но он по-прежнему улыбался.

Он развернулся и ночь поглотила его. Казалось, темнота и дождь, сговорившись, стали занавесом, укрывшим его уход со сцены. Теке не оставлял следов, лишь несколько нежно-розовых лепестков мелькали в булькающих лужах вокруг дренажного стока.

Смертник, тяжело дыша, рухнул на колени. Повернувшись к нам спиной, он поднял руки к лицу, стараясь приладить на место отбитую половину визора.

Я сделала шаг к нему. Пес немедленно подбежал и встал между нами. Он пристально глядел на меня, но не проявлял агрессии.

– Смертник? – произнесла я.

Пес зарычал. «Бе-та».

– Я могу помочь? Ты ранен. Позволь, я…

Пес снова зарычал. Нет, он не позволял мне.

– Ты спас нас. Ты снова нас спас.

Пес молчал.

– Я… рада, что познакомилась с тобой в тот день, – сказала я.

Я перевела взгляд на Лайтберна. Он делал мне отчаянные знаки, требуя, чтобы я следовала за ним; нам пора было уходить.

Я остановилась и оглянулась на Смертника.

– Ты ведь один из них, да? – спросила я. – Один из «специалистов» Эйзенхорна. Он отправил тебя следить за мной.

Молчание.

– Это так?

– Да, – ответил Смертник.

– Кто ты? – спросила я.

Он поднялся на ноги, выпрямился и повернулся, чтобы посмотреть на меня. Я увидела, что визор был разбит и свободно болтался рядом со шлемом, а часть перепаханной шрамами кожи под ним содрана. Но это была маска. Под ней было его настоящее лицо – лицо, которое Теке открыл своим ударом.

Я не могла ясно рассмотреть, но даже в темноте заметила, что оно было красивым, с благородными правильными чертами.

– Кто ты? – повторила я.

Он посмотрел на меня – недолго, всего секунду.

– Я – Альфарий, – ответил он.

Он развернулся и вместе со своим псом скрылся в пелене дождя.

Дождь не унимался, но мы продолжали идти. Сейчас нам необходим был лишь один вид убежища. Я начала сожалеть о самой моей жизни. Мне казалось, что сейчас самым лучшим было бы спуститься к болотам, откуда я, по общему мнению, появилась, улечься на сырую могилу, где, как мне говорили, покоилось тело моей матери, и умереть. Просто лежать там, и позволять силам природы превращать тебя в ничто, чтобы я прекратила быть центом всего этого безумия. Я превратилась в грааль. Превратилась в вещь, которой яростно домогались все эти многочисленные, смертельно-опасные стороны конфликта. Я подумала, что во всех этих мифах о граале вряд ли кто-нибудь хоть на секунду задумался, что чувствовал сам грааль.

Забвение неудержимо влекло меня, но и оно было основано на лжи. Россказни о том, что я появилась с болот и гаваней к югу от Врат Мытарств были лишь практичной историей на каждый день, придуманной, чтобы придать моей жизни видимость смысла. Это тоже была роль. Моя мать, если можно было верить рассказам подчиненных Эйзенхорна, пропала вместе с кораблем в варпе. Так что, настоящим выглядело только мое имя: Биквин – всего лишь слово. И это слово было единственным, что у меня осталось.

Мы шли еще примерно час и не произносили ни слова. Под дождем одежда прилипала к телу. Город выглядел пустым, большинство жителей прятались по домам от ливня. Казалось, все огни были погашены и беспорядочное нагромождение каменных зданий убрано прочь, чтобы освободить сцену для утреннего действа и новой группы актеров, играющих новые роли.

Лайтберн перевел меня через Лунар Стрит, большой бульвар, пересекавший район Парасхой, и мы двинулись дальше, в сторону У`гольников. Мы с ним дали большого крюка по окрестностям. Деревья за черной оградой Парка Парасхой перешептывались под рушащимися сверху струями ливня.

– Ну вот. Пришли, – произнес он.

Мы пересекли широкую магистраль, миновали пару магазинов или складов, чьи окна были плотно закрыты ставнями, и освещенную изнутри таверну. На противоположной стороне мощеного двора располагалось большое старинное здание. Оно было построено в классическом Орфеанском стиле, с колоннами и портиком. Окна на фасаде выполняли лишь декоративную функцию. Здание, казалось, уже давно было заброшено. Слои затвердевшей грязи и длинные цепи наглухо запечатывали двери. Это было мертвое место. Оно походило на закрытую коробку, скрывающую неизвестное содержимое.

– Это здесь? – не поняла я.

Он кивнул и мы направились к дверям, поднялись по выщербленным ступеням и прошли под портиком. С каменного бордюра падали капли дождя. Пахло сыростью и тряпьем, из которого бездомные нищие обычно устраивают себе гнезда для ночлега.

Лайтберн подошел к дверям и снял ржавые цепи, накрученные на ручки. Потом уперся плечом в одну из дверей и начал толкать, пока постепенно она не открылась настолько, что мы смогли пробраться в образовавшуюся щель.

Когда-то здесь было госпиталь – больница, где проходили практику ученики Колледж Медикае. Она была закрыта уже около шестидесяти лет. Мы прошли по мрачной прихожей и оказались в огромном помещении с плиточным полом, заваленном старыми, покрытыми плесенью книгами и разрозненными страницами из историй болезни. Две обширные стены были сплошь увешаны тысячами групповых пиктов, каждый из которых изображал выпуск студентов-медиков. От пыли и грязи на пиктах уже невозможно было различить ни одного лица. Рядом громоздились три кучи сваленных друг на друга отсыревших, гниющих стульев. Возможно, здесь было что-то вроде зала для посетителей, или общая аудитория, в которой студенты собирались во время вручения дипломов.

Лайтберн прошел вдоль стены, считая стоявшие там каменные урны. Дойдя до четвертой, он сунул руку внутрь и извлек маленький прибор слежения.

– Так она узнает, что мы здесь, – произнес он и включил прибор. На его поверхности взволнованно замигал маленький зеленый огонек.

– И долго нам ждать? – спросила я.

– Теперь я знаю не больше твоего, – ответил он.

Мы ждали. Здесь было неприятно темно и сыро. Я слышала, как дождь барабанит по крыше и более отчетливое постукивание, с которым капли воды падали внутрь помещения сквозь трещины в черепице. Я думала, сколько жизней было спасено в этом здании за долгие века. Сколько медиков здесь обучили и выпустили в мир? И скольким людям они помогли, позволив им идти по жизни дальше, чтобы защищать и менять к лучшему Империум?

Я думала, что, невзирая на старческую немощь и упадок, это здание, возможно, спасет и мою жизнь.

Я думала, что скажу Мэм Мордаунт, когда она появится здесь. Я думала, кто еще из Зоны Дня смог спастись в ту ужасную ночь. Я обнаружила, что по-настоящему взволнована мыслью о том, что увижу их снова. Они были моей жизнью – жизнью, в которой все было понятно. Я спрашивала себя, были ли это обычные дружеские чувства, воспоминание об обещании безопасности, которому я доверяла так долго. Или это была коварная уловка Когнитэ, призванная вернуть к жизни мою верность, пока я ожидала встречи с ними?

Неужели во мне действительно было столько от Когнитэ? Или такова была глубинная суть моей натуры? Несмотря на все мои попытки уверить себя в обратном, я чувствовала, что едва ли смогу легко отказаться от этих чувств, когда придет время.

Но у меня, вне всякого сомнения, были кое-какие козыри, благодаря которым я могла представлять некоторую ценность для Когнитэ. Я была полезным активом. Я могла рассказать им как минимум о двух операциях Инквизиции, сообщить о некоторых особенностях их личного состава и их планах, кроме того я могла поведать о Блэкуордсе, об Экклезиархии и их крайне неблагоразумном союзе с Космодесантниками Хаоса, об Элаис Каторз, бывшей Гло, ее потустороннем доме на границе миров и злодейских замыслах Детей Императора.

Во время моего бегства, моей Хаджры, во время моего импровизированного возвращения назад, к предыдущим заданиям и прежним ролям я узнала много всего, что могла бы использовать как рычаг воздействия, чтобы обеспечить собственную безопасность.

Я прошлась по помещению. Лайтберн не спускал с меня глаз. Он, похоже, тоже нервничал.

Я дошла до двери в дальнем конце зала и отворила ее. Он следовал за мной. За дверью оказалось весьма примечательное помещение. Это был анатомический театр госпиталя. В обширной палате были расположены шесть концентрических платформ для зрителей, обрамленные резной балюстрадой из налового дерева – они уступами спускались вниз, к месту на нижнем уровне, где располагалась операционная. Здесь, внизу, где мы стояли сейчас, профессора проводили анатомирование и другие медицинские демонстрации, предлагая их вниманию студентов, заполнявших поднимающиеся вверх галереи.

С потолка капала вода. Мертвые тела разбирали здесь на части во имя науки, для совершенствования знаний о человеческой природе. Это напомнило мне о том, что за спасение множества жизней в этом госпитале пришлось заплатить смертью. Случалось, что пациенты умирали в больнице – и тогда их тела попадали сюда, чтобы стать источником новых знаний. Только из смерти может появиться новая жизнь. Только из жертв вырастает будущее. Иногда нужно отказаться от того, что драгоценно – ради еще более великих благ.

После множества ролей, для которых меня воспитывали и учили – и которые я сыграла, от моего разума не укрылась вся ирония этого момента: моя встреча с давними знакомыми должна была произойти в заброшенном театре.

– Она здесь, – произнес стоявший у меня за спиной Лайтберн.

Я посмотрела вверх и увидела, как она спускается по деревянным ступеням с верхней галереи. Мне показалось, что я слышу тихий шорох дорогих, тонких, как паутина, шелков.

– Реннер, это не она, – сказала я.

– Да нет же, – настаивал Проклятый. – Это и есть та женщина, которая потребовала, чтобы я принял этот обет. Ее зовут Эвсебия, и она сказала привести тебя сюда.

Но это была не Эвсебия Мордаунт. Я выхватила мой лазерный пистолет и сняла его с предохранителя. Лайтберн смотрел на оружие в явном замешательстве. Он пытался обмануть меня, или сам был обманут – видя его изумление, я склонялась ко второму.

Женщина спустилась на нижний уровень и оказалась лицом к лицу с нами.

– Не подходите, – предупредила я, наставив на нее пистолет.

– А то – что? – поинтересовалась Пейшенс Кюс. – Убьешь меня еще раз?

ГЛАВА 41

Повествующая о 41-м тысячелетии

Она была прекрасна – так же прекрасна, как в моих воспоминаниях о той ночи на чердаке Зоны Дня, когда я знала лишь ее имя – Тарпа и звание – Сестра. Она была высокой, ее стройная атлетическая фигура была словно в ножны заключена в идеально подогнанный, облегающий, как перчатка, костюм из коричневой кожи. Зеленые глаза над высокими острыми скулами горели так же яростно, как прицельная оптика визоров Смертника. Ониксово-черные, словно Древняя Ночь волосы были собраны в плотный узел, который удерживала единственная серебряная булавка.

– Опусти оружие, Бета Биквин, – произнесла она. – Нам самое время поговорить.

– Так это не та женщина? – спросил Лайтберн.

– Нет, – бросила я.

– Я не хотел тебя обманывать, клянусь! – выкрикнул он, судя по голосу, он был неподдельно расстроен.

– Знаю, – ответила я.

Лайтберн выхватил свой револьвер и шагнул к женщине.

– Как вы могли? Вы играли со мной! Использовали меня! – рявкнул он.

– Хватит, – произнесла Кюс. – Опустите оружие. Оба. Я не шучу, Бета. Обычно я не говорю подобное людям, которые пытаются меня убить.

– Как вам удалось остаться в живых? – спросила я.

– Он меня поймал.

– Он? Кто? – не поняла я.

– Мой начальник.

– Как он мог вас поймать? Невозможно остановить падение с такой высоты.

– Он сделал это силой своего разума, – сообщила Кюс. – Ты ведь понятия не имеешь о том, какие силы вращаются вокруг тебя, не так ли? Вижу, не имеешь. Ты даже представить не можешь, о том, в какую компанию попала. И в последний раз: опустите оружие.

Упоминание о силе разума вывело меня из ступора. Не прекращая целиться, я потянулась пальцами к манжету. Я заблокирую ее. Моя «пустота» сведет на нет ее преимущество – ее и ее псайкера-начальника, и тогда….

Манжет не выключался.

В ярости я выстрелила. Результат превзошел все ожидания. Лазерный пистолет вывернулся из моей руки и улетел куда-то в верхние галереи. Оружие Лайтберна тоже внезапно вырвалось из его пальцев. Пистолет взмыл в воздух и завертелся там; барабан открылся и выпадающие из него пули начали вращаться вокруг парящего оружия, словно маленькие луны вокруг планеты.

Кюс взмахнула руками в мою сторону. Я почувствовала, как меня словно поднимает в воздух мощный порыв ветра, или рука какого-то великана схватила меня и оторвала от земли. Я врезалась спиной в деревянную балюстраду нижней галереи, прижатая к перилам. Я изо всех сил старалась дотянуться до клинка или револьвера во внутреннем кармане. Но и то, и другое исчезло из моей досягаемости: невидимые пальцы нашли их, подхватили и отбросили прочь.

Взревев от ярости, Лайтберн двинулся в сторону Кюс, пытаясь схватить ее. Она просто отпихнула его в сторону своей телекинетической силой, полностью сосредоточившись на мне. Когда он поднялся на ноги с намерением снова направиться к ней, появилась вторая фигура – она спрыгнула с верхней галереи, перемахнув через перила. Это была вторая женщина, пониже ростом, чем Кюс, более крепкая, с пышными формами и коротко остриженными рыжими волосами. Она приземлилась пружинисто, как кошка, и занялась Проклятым. Он отбивался, но она блокировала каждый бешеный замах, каждый удар. Потом ей удалось схватить его за руку – она вывернула ее, провела захват за шею, пинком подсекла ему колени, сбила с ног и прижала к полу, не давая пошевелиться. Он выл от злости и беспомощности.

– А ну-ка, тихо, – скомандовала ему женщина.

Кюс добралась до меня. Я пыталась драться, но не могла – она по-прежнему прижимала меня к перилам. Я снова и снова старалась повернуть мой манжет, выключить его, разбить окаянный ограничитель. Но он даже не шевелился.

– Перестань, – произнесла Кюс. – Прекрати.

Я продолжала сопротивляться.

– Первое, что я сделала – заблокировала этот манжет силой моей мысли, – сообщила Кюс. – Ты же не думаешь, что я хочу, чтоб ты снова заблокировала меня? Или ты считаешь, что я не приму мер предосторожности, зная, что ты можешь лишить меня возможности пользоваться моей силой?

– Ты ее поймала? – спросила вторая женщина, прижимая Лайтберна коленом к полу.

– Да, – ответила Кюс. Она пристально смотрела на меня, слегка склонив голову на бок.

– Перестань сопротивляться. Тебе же будет лучше.

Я что-то прорычала в ответ.

– Я могу держать тебя так хоть целый день, – продолжала она. – Ты арестована и являешься пленником Инквизиции, советую понять это и начинать вести себя соответствующе.

Силой своего разума она забралась в карман моего плаща и извлекла маленькую синюю книжицу с повседневными заметками. Кюс протянула руку и взяла книжку из воздуха. Потом бегло перелистала страницы.

– Интересно, – протянула она. – Похоже, это копия безумных заметок Чейз. Еретический текст. Очень редкий. Откуда она у тебя?

Я не ответила.

– Эта книга – большая опасность для ее владельца, Бета, – продолжала она. – Она очень много говорит о человеке, который носит ее с собой – и ничего хорошего. С точки зрения Инквизиции это черная метка. Очень большая и очень черная метка. Возможно, нам придется пересмотреть наше отношение к тебе.

– Мне ее дали! – огрызнулась я. – Я ее даже не читала! Не могу расшифровать этот код, которым она написана.

Она скривила губы.

– Никто не может, – заметила она. – Он несколько лет пытался разгадать его. Конечно, раньше у него не было оригинала, с которым он мог работать. Возможно, это хороший признак, что ты не можешь ее расшифровать.

Она снова наведалась в мои карманы и силой мысли вытянула серебристую булавку. Она заставила ее проплыть по воздуху и зависнуть между нашими лицами.

– Я ее не заметила, – произнесла она. Чтобы показать мне блистательную силу своего разума, она выпрямила изгиб на булавке. Потом позволила ей взмыть вверх, развернуться и занять место в ее прическе в безукоризненной симметрии с другой шпилькой.

– Почему ты сохранила ее? – спросила она.

– А вам-то что? – ответила я.

– Он ищет нас, – нарушила молчание вторая женщина. – Он нас зовет.

– Я слышала, – ответила Кюс. Она снова посмотрела на меня.

– Будешь вести себя хорошо? – спросила она. – Знаю, у тебя нет причин доверять мне, но я хочу, чтобы ты поняла: гораздо лучше для тебя будет, если ты начнешь сотрудничать. Он устал. И у него не будет времени, чтобы играть в игры.

Я кивнула.

Ее телекинетическая хватка слегка ослабла – достаточно, чтобы я, не будучи больше прижатой к балюстраде, соскользнула вниз и встала на пол. Рыжеволосая помогла Лайтберну подняться на ноги, но продолжала удерживать, завернув ему руки за спину.

Мы двинулись к двери. Кюс шла плечом к плечу со мной, направляя меня своей волей. Стоило мне хоть на шаг отклониться от диктуемого ею курса, ее разум рывком возвращал меня на верную дорогу. Рыжеволосая женщина следовала за нами, подталкивая Лайтберна, словно уличного хулигана, задержанного городской стражей. Проклятый все повторял:

– Прости. Я не хотел.

– Ты не можешь заставить его замолчать? – спросила меня рыжая.

– Не припоминаю, чтобы раньше у меня получалось, – ответила я.

Они провели нас обратно в темный зал, под взглядами выцветших групповых фото на стенах. Легкий ветерок, играя, ворошил рассыпанные по полу бумаги.

Он ждал нас там.

Он выглядел как ящик, большой металлический ящик, напоминавший одновременно трон и железный саркофаг. Как и Кюс, он выглядел точно так же, как в ту ночь, когда я встретила его. Я подумала, не было ли символическое значение этого то ли гроба, то ли трона преднамеренным: восседающий на троне мертвый повелитель, всемогущий и вместе с тем беспомощный.

Ящик висел над полом, удерживаемый антигравитационными механизмами.

Кюс подвела меня ближе, поставила прямо перед ним и отступила, оставив стоять свободно. Рыжая остановились в паре шагов, по-прежнему удерживая Лайтберна, хотя Проклятый оставил все попытки освободиться при виде зловещего парящего саркофага.

– Вы – Коготь, – догадалась я.

– Итак, ты знаешь меня? – ответил ящик. Голос доносился из механического вокс – накопителя, встроенного в кожух. И звучал как-то не совсем по-человечески.

– Да, – заверила я.

– Я знаю тебя как Бету Биквин, – продолжал голос. – Это действительно твое имя?

– Да.

– Элизабета Биквин?

– Да.

– Ты – сирота, выросла в школе Зона Дня, которой управляли Когнитэ, – произнес голос. – Ты не знала свою мать?

– Нет, не знала.

– Ты очень похожа на нее, – сообщил он.

– Так и есть, – подтвердила рыжеволосая из-за моей спины.

– Отпусти этого человека, Кара, – произнес голос из ящика. – Думаю, он не причинит нам беспокойства. Ты ведь не причинишь нам беспокойство, Реннер Лайтберн?

– Нет, сэр, – заверил Лайтберн.

Рыжеволосая выпустила его руки. Он распрямился и отряхнул рукава.

– Хорошо, – заключил голос из ящика. Потом сооружение подлетело поближе ко мне.

– Ты назвала меня Коготь, – произнес голос. – Это одно из моих имен. Лучшее из них. Я – Гидеон Рейвенор. Инквизитор Священного Ордоса. Мне предъявить мои идентификационные данные, чтобы ты поверила мне?

– Нет, – ответила я.

– Ты вела сложную жизнь, Бета, – заметил голос. – Совсем не многое в ней действительно было тем, чем казалось. Все это время ты играла. Репетировала свои роли. Что ж, пришло время выйти на сцену.

– Не понимаю, о чем вы, – призналась я.

– Я говорю о том, что Когнитэ тренировали тебя для своих целей – но у тебя куда больший потенциал.

Я перевела дух.

– То есть, вы просите меня об услуге? – начала я. – Так ведь? Как я вижу, в последнее время я пользуюсь бешеным спросом. У всех. Похоже, существует огромное количество способов использовать меня. Значит, вы тоже хотите, чтобы я стала вашим агентом в Когнитэ?

– Что значит «тоже»? – спросил голос.

– Меня уже просили об этом. Я уже служу Инквизиции, Гидеон Рейвенор.

На мгновение воцарилась мертвая тишина – слышался только ровный стук капель воды, падавших сквозь трещины в потолке.

– Ты имеешь в виду Эйзенхорна, – произнес голос.

– Да, – подтвердила я.

– Мы были уверены, что он выйдет на связь с тобой, – заметил голос. – …и наверняка предложит тебе место в своей свите. Он сочтет тебя весьма полезной. Ты здесь по его поручению?

– Я здесь от его имени, – ответила я. – …от имени Инквизиции, на службу которой, как я полагала, я потратила свою жизнь. Я бы хотела, чтобы вы встретились и поговорили с ним. Знаю – вы, в некотором роде, соперники. Не буду притворяться, что понимаю эту вашу историю. Но сейчас вам нужно одно и то же.

– А именно? – поинтересовался голос.

– Когнитэ, – ответила я. – И тот, кто стоит за ними, Король в Желтом. Вам обоим нужно добраться до Короля.

– А он сказал тебе, почему охотится за Королем? – спросил голос.

– Нет, – честно призналась я.

– Хочешь, я расскажу тебе, зачем он гоняется за Королем? – спросил он.

– Да. Расскажите.

– Слова и имена – весьма могущественная штука, – произнес голос. – Они дают возможность контролировать. Они позволяют называть, описывать и подчинять себе вселенную вокруг нас. Великие книги содержат облеченную в слова мудрость, подлинные гримуары и кодексы управляют самой жизнью этого космоса. Это книги, созданные, чтобы положить конец жизни, и книги, написанные, чтобы создавать ее. Слова, которые обладают подлинной силой.

– «В начале было слово», – процитировала я.

– Да, – согласился голос. – Именно так. И Когнитэ, насколько я знаю, странствуют, подобно древним рыцарям, в поисках власти, которую дает слово.

– То есть, слова – это их Грааль? – спросила я.

– Да. И слова, которые они ищут, – особенные. Это особый язык. Слова созидания. И разрушения.

– Энунция, – произнесла я.

– Я впечатлен, – сообщил голос. – Энунция долгое время была одним из их основных интересов. Они хотят получить власть управлять всем материальным миром одной лишь силой слов.

– Они – не единственные, кто этого желает, – заметила я.

– Правда? – подала голос Кюс. – Что ты знаешь об этом?

Я посмотрела на висящий передо мной то ли гроб, то ли трон.

– Сначала договорите то, что хотели сказать, – попросила я.

– Я полностью уверен, – продолжал голос, – …что так называемый Король в Желтом одержим поисками одного слова. Слова, дающего величайшую власть. Если знание слова таит в себе власть над вещью, или явлением, или человеком, – это слово вмещает величайшее могущество. Оно может изменить все, что мы видим вокруг.

– Всего одно слово?

– Я знаю, что Король потратил целые десятилетия, неуклонно расширяя свою сферу досягаемости и контроля в потусторонних областях. Действуя окольными путями, он получил доступ в Имматериум. А в глубинах варпа существует множество мест, где он может найти то, что ищет.

– Что за места? – спросила я.

– Такие, например… – ответил голос, – как место, которое называют Планетой Колдунов. Место, которое называют Эхолалиа. Место, которое называют Сикарус. Место, которое называют Грамматика. Другие демонические миры. И еще – место, которое называют Черная Библиотека.

– И что же это за слово, которое он ищет так ожесточенно? – спросила я.

Голос помедлил, прежде чем ответить.

– Единственное, подлинное и истинное имя Бога-Императора, – произнес он.

Я услышала, как Лайтберн издал странный, негодующий звук – то ли глубокий вздох, то ли стон. Меня слова заставили осенить себя знаком аквилы.

– Человек, который знает подлинное имя Императора, получает власть над ним, – добавил голос. – Власть над жизнью и смертью. А это, в свою очередь, означает власть над Империумом, над всем человечеством.

– И вы хотите, чтобы я помогла вам добраться до него? – уточнила я. – Чтобы я помогла вам остановить его?

– Да, – подтвердил голос.

– И весьма своеобразным способом, – добавила Кюс. – Ты уже установила связь, теперь тебе достаточно лишь использовать ее. Будь тем, кто ты есть – одно это делает тебя прекрасным инструментом.

– Поверить не могу, что мы делаем это, – пробормотала рыжая очень тихо, но я услышала.

Я повернулась и посмотрела на нее.

– Это единственный возможный путь, но он ужасен, – произнесла она.

– Кара права. И в том, и в другом, – подтвердил голос. – Мне очень жаль, что мы вынуждены идти этим путем.

Он переместился ближе ко мне. Теперь я могла слышать мягкий гул антигравитационной подвески. И едва слышный звук, с которым работали системы жизнеобеспечения его саркофага.

– Долгие, изнурительные расследования и поиски предоставили неоспоримые доказательства, – произнес голос. – Угроза затаилась внутри Инквизиции. Внутри Ордосов. Она – среди нас, ее носитель – один из нас. Мы должны найти эту угрозу и вырвать с корнем. Ты сказала, что между мной и Эйзенхорном существует соперничество. Нет, это нечто большее. Гораздо большее. Когда-то он был моим начальником. И моим другом.

Он умолк. В тишине слышалось лишь негромкое жужжание механизмов.

– Грегор Эйзенхорн уже не инквизитор. Он не служит Ордосам. Он – преступник и еретик, объявленный Экстремис Дьяболус почти сто лет назад. Но он отказался принять предъявленные обвинения. Главы Инквизиции отправили меня, чтобы найти и убить его.

– Нет. – произнесла я.

– Ты понятия не имеешь, кто он такой и на что способен, – произнес голос.

– Не думаю, что вы верно поняли мои слова о том, что вам надо с ним поговорить, – ответила я. – Да, вы точно неверно поняли.

– Бета, – снова прозвучал голос. – В обычных условиях я должен был бы задержать тебя навсегда, без всякой надежды на освобождение. Ты – пария. Продукт еретической программы размножения. Более чем подходящий объект для наших действий. Но создавшиеся условия нельзя назвать обычными, и мне дарованы исключительные полномочия. Будучи тем, кто ты есть, обладая теми способностями, которые есть у тебя, ты – отличный агент, с помощью которого мы сможем выследить и уничтожить еретика Эйзенхорна.

– Нет! – отрезала я.

– Тебе придется выбрать: это, или пожизненное заключение, – произнесла Кюс. – Прости.

– Ты нужна мне, – сказал голос. – …чтобы использовать твою связь с Эйзенхорном, чтобы внедрить тебя в его свиту. Ты нужна мне, чтобы знать все о его действиях – тогда я наконец смогу передать его в руки правосудия.

– Вы хотите, чтобы я втерлась к нему в доверие, а потом предала?

– Я хочу, чтобы ты служила Императору, твоему богу и исполнила свой долг перед Инквизицией, – ответил он.

– Но он – не тот, кто вам нужен! – выкрикнула я. – Он – не Король!

– Вполне возможно, что это именно он, – заверил голос. – Но даже если это не так – его нужно остановить. Он был преступником уже очень долго.

Я громко протестовала. Пока телекинетическая сила Кюс намертво не замкнула мои губы.

Саркофаг Рейвенора – то ли гроб, то ли трон – развернулся к Кюс и рыжеволосой женщине.

– Думаю, надо дать ей время подумать над нашим предложением, – произнес он. – Кара, отведи ее в какую-нибудь комнату наверху. Мы поговорим с ней утром. – Кюс, избавься от мистера Лайтберна.

– Я должна убить его? – спросила Кюс. – Но он, похоже, честный человек.

– Нет нужды убивать его, – ответил голос. – Просто телекинетически проникни в кору его головного мозга и сотри поверхностные воспоминания. Потом выкинь его на улицу. Я не желаю, чтобы он помнил что-то из того, что видел здесь.

Лайтберн закричал. Он звал меня. Кюс заставила его развернуться и повела прочь.

– Мы поговорим позже, – произнес Рейвенор. – Я надеюсь, ты обдумаешь мое предложение. Я очень надеюсь, что ты согласишься сотрудничать со мной. И буду крайне разочарован, если ты откажешься.

Его то ли гроб, то ли трон развернулся и двинулся к выходу, жужжа суспензорами.

Рыжеволосая подошла ко мне.

– Нам сюда, – сказала она. – И давай без глупостей.

Она вывела меня из зала и мы двинулись вверх по погруженной в темноту лестнице. Дождевая вода и мерзкая слизь лужицами скапливались на ступенях. Старый ковер, лежавший на лестнице, почти сгнил.

– Завтра мы найдем для тебя место получше, – сказала она, словно извиняясь. – Это только на сегодняшний вечер. Он не очень-то думает о физических удобствах.

Я не ответила.

– Я хочу, чтобы ты очень серьезно подумала об этом, когда останешься одна, – продолжала она. – Прошу тебя, Бета. В твоих силах помочь нам. Ты можешь помочь всему Империуму. Ты должна принять очень серьезные решения, от которых зависит твое будущее – пожалуйста, не ошибись. Эйзенхорн опасен. Очень опасен. Он был мне другом, но я не могла оставаться на его стороне. Из-за него погибла твоя бедная мать.

Мы поднялись на верхнюю площадку. От нее тянулся длинный обшарпанный коридор. Это было одно из старых крыльев больницы, здесь располагались отдельные палаты, маленькие и тесные, как клетки. Этот этаж был не менее грязным, темным и вымокшим от дождя, чем тот, что располагался ниже.

Я посмотрела на нее.

– Меня зовут Кара Свол, – сказала она. – И Троном клянусь, мне хотелось бы встретиться с тобой при других обстоятельствах. Я предпочла бы познакомиться с тобой как ты того заслуживаешь.

– Моя мать погибла из-за него? – переспросила я.

– Она следовала за Эйзенхорном, – сказала Кара Свол. – Была предана ему, как никто другой. Но он зашел слишком далеко, связался не с тем, с чем нужно и начал использовать ресурсы, к которым человеку нельзя даже прикасаться. Она погибла – потому что была на его стороне.

– Что за «ресурсы»? – спросила я.

– Он использовал демонов, – ответила она.

– Это смешно! – заявила я. – Я говорила с ним. Да, он довольно странный, и его сила очень велика. Но он вполне здоров и в полном рассудке.

– Ну да, он всегда так выглядел, – парировала она. – Это и есть самое опасное в нем. Когда он говорит, даже самые еретические идеи выглядят вполне разумными.

Она открыла дверь одной из палат, расположенной примерно на середине коридора. Внутри располагались до безобразия грязная койка и стул. Единственное окно – забрано частой железной решеткой.

– Извини, ничего лучше здесь нет, – произнесла она. – Можешь спать, думать, размышлять над нашим предложением. А завтра, если согласишься сотрудничать, мы отправим тебя в другое место, поприятнее. И приступим к подготовке – нам надо проинструктировать тебя.

Она оставила меня в комнатке и закрыла дверь. Я слышала, как повернулся ключ в замке.

Было темно. Сквозь оконную решетку едва пробивался слабый серый свет, почти заглушенный струями дождя. Я присела на кровать.

Я понятия не имела, что теперь делать. Я не знала, кому можно доверять. Стоило мне подумать, что я наконец нашла точку опоры, мир переворачивался снова и снова.

Кажется, я заплакала. И я точно сидела там очень-очень долго. Казалось, ночь никогда не закончится.

– Поплачь-поплачь, легче будет, – произнес голос.

Я огляделась.

– В слезах есть химические вещества – продукты мозговой деятельности, они облегчают боль. – продолжал голос. – Поэтому от слез становится легче. И потому вы плачете.

Я была не одна.

В самом углу комнаты позади меня стоял человек, он стоял на кровати, на том ее конце, который был задвинут в угол, – неясный бледный силуэт, едва видный в глубокой тени. Я была полностью уверена, что, когда меня заперли в этой комнате, его здесь не было – но я понятия не имела, как еще он мог войти. Дверь была заперта, а окно – закрыто решеткой.

Я вскочила и проворно отступила от кровати. Он остался стоять где был, возвышаясь над изголовьем. Он по-прежнему был лишь бледным силуэтом, серой тенью, чьи очертания напоминали человеческую фигуру.

– Кто вы? – спросила я.

– Друг.

– Какой еще друг?

– Друг, которого послал друг, чтобы помочь своему другу, – ответил он.

– Как вы вошли сюда? – не поняла я.

– Тем же путем, что всегда, – произнес он с некоторым сомнением в голосе, – Это вопрос с подвохом?

– Нет, – ответила я.

– На самом деле ты хочешь знать, как я заберу тебя отсюда, – сказал он.

– Вас прислал Эйзенхорн? – задала я новый вопрос. – Эйзенхорн прислал вас за мной?

– Возможно, – ответил человек.

– Вы – пятый из его команды, – наконец догадалась я. – Другой специалист.

– Я-то? – произнес он. – Ну, думаю, я и впрямь такой. Как мило, что он говорит обо мне именно в таких выражениях.

Он спустился с кровати. Даже в более ярком свете, падавшем прямо из окна, он оставался лишь тенью, неясным полночным мороком.

Я услышала шаги – кто-то бежал по коридору снаружи. Я услышала, как рыжеволосая женщина, Кара колотит в дверь и выкрикивает мое имя. Она отперла замок и яростно трясла дверь, но та не трогалась с места.

– Упс, – произнес человек. – Пора валить отсюда. Они меня засекли. Делаем ноги.

Он поднял левую руку и вытянул ее в направлении окна. Рука мягко засветилась – и этот свет встревожил меня. Он был бесцветным, но одновременно заключал в себе все цвета. Такой оттенок можно было увидеть разве что в ночном кошмаре.

Решетки на окне изнутри и снаружи начали плавиться, металл потек по подоконнику и стене, как жидкая смола. Я слышал, как они с шипением прожигали дерево и половицы. Я чувствовала жар и запах гари. Оконное стекло превратилось в пыль и ветер унес ее прочь. Снаружи хлынули струи дождя, превращаясь в пар. После того, как грязное стекло исчезло, в комнате стало светлее.

Человек повернулся ко мне.

– Готова? – спросил он.

Я не знала, что ответить.

– Так лучше, – заметил он. – Теперь тут светлее, и я могу как следует рассмотреть тебя. Ты очень хорошенькая.

Кара отчаянно молотила в дверь. Я слышала, как она выкрикивает мое имя – но могла смотреть только на стоящего передо мной человека.

– Что с моими манерами? – произнес он. – Здравствуй, малышка. Меня зовут Черубаэль.

Книга загружена из Warpopedia - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000

wiki.warpfrog.wtf

Table of Contents

Содержание

Первая часть истории, названная КОРОЛЕВА МЭБ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

Вторая часть истории, названная ЦЕННЫЙ ТОВАР

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

Третья часть истории, названная ЛИХОРАДКА

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41