Отголоски вечности / Echoes of Eternity (роман) (перевод Д41Т)

Материал из Warpopedia

wiki.warpfrog.wtf

Другой перевод

У этого произведения есть другой перевод. Он находится по ссылке: Отголоски вечности / Echoes of Eternity (роман) (перевод Alkenex).

Перевод коллектива "Дети 41-го тысячелетия"

Этот перевод был выполнен коллективом переводчиков "Дети 41-го тысячелетия". Их группа ВК находится здесь.

Содержание

- 1 ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

- 2 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОРДА

- 2.1 ГЛАВА ПЕРВАЯ. Восход красного солнца

- 2.2 ГЛАВА ВТОРАЯ. Сломленный гладиатор

- 2.3 ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Бог с копьём в спине

- 2.4 ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Путь к славе

- 2.5 ГЛАВА ПЯТАЯ. Бессмертие через уничтожение

- 3 ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОСЛЕПЛЁННЫЙ МИР

- 3.1 ГЛАВА ШЕСТАЯ. Последний человек на Терре

- 3.2 ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Прокажённое чрево

- 3.3 ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Тысяча огоньков

- 3.4 ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Последняя шутка

- 3.5 ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Последний страж

- 4 ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДОРОГА К ВЕЧНОСТИ

- 4.1 ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Роза, вспоенная кровью

- 4.2 ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Братья по цепи

- 4.3 ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Слишком ценный, чтобы умереть

- 4.4 ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Верность сокрушённого апостола

- 4.5 ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Отказывающее сердце войны

- 4.6 ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Длинный путь

- 5 ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ДЛИНА ЗАПЯТНАННОЙ КРОВЬЮ ЦЕПИ

- 5.1 ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Пожиратели Мёртвых

- 5.2 ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Бог поневоле

- 5.3 ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Владыка IX легиона

- 5.4 ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Высокое Воинство

- 5.5 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. Sanguis extremis

- 5.6 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. Я видел его

- 6 ЧАСТЬ ПЯТАЯ. САНКТУМ ИМПЕРИАЛИС

- 6.1 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. Последний совет

- 6.2 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Владыка Красных Песков

- 6.3 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. Завтра все мы будем смертны

- 6.4 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ. Любопытный выбор посланника

- 6.5 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ. В башне Алого Короля

- 6.6 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ. Последний выбор

- 7 ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ОТГОЛОСКИ ВЕЧНОСТИ

- 7.1 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ. Осада Санктум Империалис

- 7.2 ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ. Затерянный в мире между мирами

- 7.3 ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ. Потери

- 7.4 ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. Бич Девятого Рода

- 7.5 ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Последние секунды жизни

- 7.6 ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ. Врата Вечности

- 8 ЭПИЛОГ. Голос в темноте

- 9 ПОСЛЕСЛОВИЕ

- 9.1 БЛАГОДАРНОСТИ

- 9.2 ОБ АВТОРЕ

Это легендарное время.

Галактика в огне. Надежды на славное будущее, задуманное Императором для человечества, уничтожены. Его любимый сын Хорус отвернулся от света отца и принял Хаос.

Армии могучих и грозных космических десантников схлестнулись в жестокой гражданской войне. Когда-то эти непобедимые воины сражались плечом к плечу, как братья, завоёвывая Галактику и собирая разрозненное человечество под знамёна Императора. Теперь же братство раскололось.

Некоторые остались верны Владыке Людей, тогда как другие переметнулись на сторону магистра войны. Самые выдающиеся среди участников конфликта — примархи, предводители многотысячных легионов. Величественные сверхчеловеческие создания стали венцом генетических изысканий Императора, и исход усобицы между ними предсказать невозможно.

Миры пылают. Одним сокрушительным ударом на Исстване V Хорус практически уничтожил три верных легиона, начав войну, которая затянет в огонь всё человечество. Честь и благородство уступили место предательству и коварству.

В тенях крадутся убийцы. Формируются армии. Каждый должен выбрать сторону или погибнуть.

Хорус собирает армаду и готовится обрушить свой гнев на Терру. Восседая на Золотом Троне, Император ждёт возвращения непокорного сына. Но истинный враг Повелителя Человечества — Хаос, первобытная сила, жаждущая поработить и подчинить всех людей своим сиюминутным прихотям.

Крикам невинных и мольбам праведных вторит жестокий смех Тёмных богов. Проклятие и страдания уготованы каждому, если Император падёт и война будет проиграна.

Конец близок. Темнеют небеса. Прибывают великие армии. На кону стоит судьба Тронного мира и самого человечества...

Осада Терры началась.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Император — Повелитель Человечества, Последний и Первый владыка Империума

Хорус — магистр войны Империума, сосуд Пантеона

Примархи

Ангрон — Владыка Красных Песков, возвышенный демонический князь Кхорна, примарх XII легиона

Магнус Красный — Алый Король, возвышенный демонический князь Тзинча, примарх XV легиона

Рогал Дорн — Преторианец Терры, примарх VII легиона

Сангвиний — Архангел Баала, примарх IX легиона

Вулкан — Последний Страж, примарх XVIII легиона

Легио Кустодес, Последние из Десяти Тысяч

Диоклетиан Корос — трибун

Ханумараси — воин-гиканат

I легион, Тёмные Ангелы

Корсвейн — регент-командующий Полой Горы

III легион, Дети Императора

Дейфоб — воин 32-й роты

V легион, Белые Шрамы

Шибан-хан, по прозвищу Тахсир — регенткомандующий космопорта Львиных врат

VI легион, Космические Волки

Рикат, по прозвищу Не Оставляю Врагов — воин стаи Плача Скорбящего Дракона, рота Тра

VII легион, Имперские Кулаки

Архам — магистр хускарлов

Фафнир Ранн — заместитель командующего бастионом Бхаб

IX легион, Кровавые Ангелы

Зефон, Несущий Печаль — бывший экзарх Высокого Воинства

Нассир Амит, Расчленитель — доминион 5-й ударноштурмовой роты, Секуторов

Анзараил, Несущий Гнев — экзарх Высокого Воинства

Галлен Ул'заен — магистр связи, 5-я ударно-штурмовая рота

Орион — дредноут модели «Контемптор»

Эристес — легионный трэлл, оценщик

Шафия — легионный трэлл, оруженосец

Шенкай — легионный трэлл, оруженосец

XII легион, Пожиратели Миров

Каргос, по прозвищу Плюющийся Кровью — апотекарий 8-й штурмовой роты

Кхарн — центурион 8-й штурмовой роты

Лотара Саррин — капитан линкора «Завоеватель»

XVI легион, Сыны Хоруса

Кинор Аргонис — советник магистра войны

XVI легион, Лунные Волки (в час Великого крестового похода)

Эзекиль Абаддон — первый капитан, боевой вождь юстаэринцев

Тарик Торгаддон — второй капитан

XVII легион, Несущие Слово

Инзар Таэр — капеллан ордена Костяного Трона

Имперская Армия

Давинн Кото — капрал класса «примус»

Цзя-Хэн Уквар — призывник, 8-й Нешамерский мотопехотный полк

Лорелея Кельвир — призывник

Марлус Зенир — капрал

Сайлас Энварик — сержант 12-го Гелианского стрелкового полка

Таник Машраджеир — капрал 91-го Индустанского десантного полка

Представители Империума

Малкадор Сигиллит — регент Империума

Керис Гонн — дознаватель

Адептус Механикус

Архан Лэнд — техноархеолог

Трансакта-7Y1 — скитарий макроклады «Тр1.акс»

Магна-Дельта-8v8 — скитарий макроклады «Ин.7лиус»

Сапиен — мехобезьянка

Шива Макул — принцепс титана «Иракундос» типа «Разбойник», Легио Игнатум

Местол Вурир — дьякон-машиновидец титана «Иракундос» типа «Разбойник», Легио Игнатум

Марсианский Механикум

Улиенна Грун — принцепс титана «Хиндара» типа «Гончая», Легио Аудакс

Химмар Кул — модерат титана «Хиндара» типа «Гончая», Легио Аудакс

Отеш Ралин — модерат титана «Хиндара» типа «Гончая», Легио Аудакс

Нерождённые

Ка'Бандха — чемпион бога войны

Варак'суул, Убиение Тримира

Нет зверя свирепее, чем человек, если к страстям его присоединяется власть.

Луций Плутарх, древнегреканский солярный жрец

Похищать, убивать, грабить — это на их лживом языке называется «управлять империей», а когда всё превращают в пустыню, это они называют миром.

Тацат[1] из этрусско-романийского королевства, доисторический философ

Сангвиний предан нашему отцу из беспримесной любви и беспримесного благородства, и даже если бы этим всё ограничивалось, он и тогда оставался бы лучшим из нас. Но он также предан из беспримесного страха. Он боится причины, по которой у него есть крылья. Он боится того, что они могут означать. Он боится, что, когда его создавали, случилось нечто скверное, и боится возможных последствий этого для своих генных сыновей.

Неуверенность, из которой рождается привязанность Сангвиния к Императору, — возможно, более прочная, чем у любого другого из сыновей нашего отца, — происходит из убеждения, что ему нужно что-то доказывать больше остальных. Это горькая ирония, потому что верно обратное.

Больше всех нужно доказывать варвару с Нуцерии, но Ангрон никогда не стремился оправдать ожидания Императора. Он считает, что такой удел хуже неудачи. Для него это стало бы не чем иным, как вторым рабством.

Из трудов примарха Лоргара

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОРДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Восход красного солнца

Лотара

Война закончилась.

Императорский Дворец сгинул. На месте тектонического образования, что захватывало дух своими масштабами, этого мраморного рубца размером с континент, коркой покрывшего сушу Евразии от сухого восточного побережья до пустого западного моря, остались только обломки. Все его территории либо разрушены, либо заражены. Все области либо заброшены, либо объяты огнём.

Все сакральные горные породы пропали впустую. При строительстве Дворца использовался не только терранский камень — свой вклад внесли Луна, Марс и многие спутники, что размеренно кружили в космосе по орбитам газовых гигантов Солнечной системы. Долгими рейсами из-за её пределов в Тронный мир доставляли камень из заново открытых и завоёванных миров, а их население, знавшее о Старой Земле лишь по легендам, теперь добывало мрамор для чертогов, которые никогда не увидит.

Но большую часть внутренностей под этот проект отдала сама Терра. Уже разграбленная в Тёмную эру технологий и покрытая шрамами от непостижимых разрушений наступившей следом эры Раздора, она настрадалась вновь, когда её кору выскоблили ради имперского честолюбия. Люди Императора вырвали из недр земли столько ценных пород, что хватило бы на целую планету. Рабы, пленные и сервиторы трудились в поте лица, добывая камень в глубинных шахтах. Без собственного согласия Терра отдала свои кости, и их вытащили наружу под надзором адептов, понукавших грузовые машины кодовыми командами.

Их отполировали. Очистили. Переработали. Архитекторы спроектировали из них шедевр. Строители возвели из них осязаемые здания. Солдаты создали из них укрепления.

А теперь всё это исчезло. Континент снова разорён. Полушарие лежит в руинах.

Когда рушится одна башня, пыль на несколько часов накрывает городской блок. Погребальный дым от низвержения пары шпилей будет окутывать целый район днями и ночами, превращая воздух в серое месиво. Но наблюдатель, парящий в небесах над разгромленной Террой, не увидит сейчас ни падения отдельной башни, ни гибели даже двух шпилей. Там стёрт с лица земли дворец богов и полубогов. Зритель увидит лишь последствия трагедии: пыль, пыль, бесконечную пыль, тянущуюся от горизонта до горизонта.

Аксиома из более просвещённой эпохи гласит: «Общество достигает величия, когда старики сажают деревья, даже зная, что сами никогда не отдохнут в их тени»[2]. Это высказывание говорит не только о самоотверженности, но и о перспективах. О будущем, что зиждется на фундаменте, возведённом делами ныне мёртвых альтруистов. Но теперь не осталось ни самоотверженности, ни перспектив, и Терра горит из-за оружия в человеческом обличье.

Над самыми разреженными слоями атмосферы, на высоте, куда никакая форма жизни не способна добраться самостоятельно, на орбитальном якоре стоит флот магистра войны.

Космос уже не назвать «пустотой». Пространство за пределами Терры, прежде холодный вакуум, свернулось от проникновения нереальности. Теперь вокруг армады вились щупальца цветов, которым не придумали названий. Окутывая корабли когтистым туманом, они погружали туманные протуберанцы в экзосферу планеты.

Пустотная дымка сгущается в фигуры и формы, тысячекратно более крупные, нежели боевые звездолёты, — в нечёткие намёки на силуэты созерцающих богов. В этом кипящем эфире открываются и закрываются глаза размером с луны. Скалятся зубы длиной с континенты. Огромные крылья, способные затмить солнце, расправляются, складываются, сгнивают, а затем вырастают вновь. Корабли на орбите впитывают этот туман — и их металлические каркасы изменяются, насыщаясь им. Открыть вокс-канал — значит услышать, как сгорают души.

Беженцы-альдари на борту искусственных миров в других частях Галактики узнали бы эти потусторонние чудеса. Варп и реальность сплелись воедино, сомкнулись вокруг ядра из безграничного страдания, которое показалось бы провидцам этой расы пугающе знакомым. Именно так их род много веков назад породил своего пагубного бога. Так сгинула их империя.

Тысячи членов экипажа смотрели на тлетворное небо и на мир под ним — на то, как их победа обращалась в пепел. Терра умирала. Лишь мудрецы и учёные Нового Механикума Кельбор-Хала могли различить отдельные процессы уничтожения, уловить, как тонко сбалансированные законы жизни и физики отбрасываются во имя цареубийства, но суть происходящего понимали все. Её ясно видел любой, кто выглядывал из иллюминатора или смотрел в широкие окна командной палубы.

Чтобы понять, что война уже погубила Терру, не требовались экспертные знания. Хватало обычного зрения.

Лотара Саррин созерцала осквернённую планету с мостика флагманского корабля «Завоеватель», ссутулившись на своём командном троне. Её измождённое тело находилось на грани смертельного обезвоживания. Капитан взирала на мир, который помогла уничтожить.

Когда-то она была гордой. Лотара примкнула к восстанию по праведным мотивам, хранила верность легиону, который дорожил ею, экипажу под её началом и солдатам под её защитой. Она истребляла флоты, как звёздная охотница, командир одного из самых мощных кораблей, когда-либо задуманных и сотворённых человеческой изобретательностью. Её послужной список изобиловал поощрениями и благодарностями. На её мундире красовалась Кровавая Длань Двенадцатого — высшая награда, какой только мог удостоиться смертный в легионе.

Саррин всё ещё хранила верность. Даже когда безумие расползалось по её кораблю, она оставалась верной. Даже когда Пожиратели Миров бесчинствовали в залах и отсеках, вырезая собственных слуг и рабов. Даже когда ей приходилось казнить воинов, с которыми она служила плечом к плечу долгие годы, пока те не разуверились в том, что Луперкаль поступает правильно. Даже когда запасы воды для экипажа превратились в гниющую кровь — все, до последней капли в баках. Даже когда бессонные ночи Лотары свелись к череде эпилептических припадков — быстро меняющихся жутких картин того, как её мёртвые товарищи вопят из теней звездолёта, ставшего темницей для их душ. Даже когда деградирующий «Завоеватель» начал выпадать из реальности и вновь появляться в ней, а целые отсеки его смертоносной громады протухли от варповой порчи. Даже когда кожа стала покрываться чешуёй — воплощением её грехов, явленным на плоти.

Однажды она поклялась в верности до самого конца — и вот конец настал. Саррин не ожидала, что он будет выглядеть так.

В её глазах отражался шар болезненно-серого цвета с фиолетовым ореолом безумия. Ни видимых участков поверхности, ни признаков жизни. Лотаре ничего не удавалось различить под слоем грязной мути. Сканеры «Завоевателя», если вообще функционировали, не могли пробиться сквозь пыль. Терра уже не выглядела Террой. Она напоминала Венеру. Задыхалась под таким же отравленным небом.

В отрывистых докладах звучали данные анализа отравленной атмосферы. Мраморной пыли в ней висело столько, что вокс-связь стала совершенно ненадёжной, но это казалось ничтожным по сравнению с истинным ущербом. В воздухе витали токсичные пары от миллионов взрывов на поверхности и орбитальных залпов, что терзали богатую естественным углём кору Терры. Под ударами снарядов и опаляющих планету лучей, что выпускали армады магистра войны, Дворец покрылся громадными воронками, а на окружающих территориях возникли глубокие ущелья. Лебединые песни гибнущих титанов тоже вливались в какофонию катастрофы; их сердца-реакторы взрывались подобно сверхновым, когда они падали в курганы из обломков, отмечавшие пути их неудачных походов.

Всё это складывалось в единое целое. Смешивались и воспламенялись газы, ранее покоившиеся в недрах земли. Из вскрытых детонациями пор сочился сульфа диоксид[3] — вещество, хорошо известное мудрецам марсианского Механикума. Этот химический яд клубился в грязном воздухе, пронизывал его, отравляя ещё сильнее и преобразуя в кислоту.

Мало того, земля истекала лавой, как гноем из воспалённых нарывов. Пирокластические потоки горящего газа и вулканической тефры вырывались из расколотой коры, укрывая районы боевых действий шламом и дымом, разъедающим плоть. Засорявшие воздух пепел и пыль теперь слились воедино — многослойные, но неразделимые. Они образовали бледно-серую завесу, что слепила и удушала. Пылевая масса забила лёгкие миллионов выживших. Люди, не имевшие дыхательных аппаратов, рисковали погибнуть от удушья, просто находясь во Дворце, но бежать им уже было некуда.

Разрушение дворцового комплекса также привело к выбросу химикатов, применявшихся на заброшенных ныне заводах Терры. Из-за неисправности систем сдерживания несколько мануфакторумов обильно излились веществом, обозначенным как мефал-изоцианит[4]. Его испарения льнули к земле с почти разумной хищностью, затопляя нижние уровни горстки уцелевших бастионов невидимой волной яда, который просачивался защитникам Терры в горла и глаза. Он слепил, обжигал, убивал за считаные часы. Космодесантники смогли пережить его воздействие, хотя даже многих из них отрава изувечила. Полчищам обычных людей, беженцев и бойцов, повезло меньше.

Последней среди факторов — по списку, но не по значимости — шла радиация. По воле случая или чьему-то умыслу в ходе войны разгерметизировались подземные хранилища неведомых пережитков Тёмной эры. Многие газообразные вещества, вырвавшиеся из древних бункеров, почти не поддавались пониманию, как-то обозначить их согласно действующей системе именований не представлялось возможным, но их радиологические эффекты выглядели убийственно знакомо. Они воплощали собой смерть, последний ужас прошлого, заключительный вздох забытых времён.

Ранее Лотара отдала одному из немногих оставшихся на борту «Завоевателя» мудрецов Механикума последний из прочитанных ей рапортов. Проржавевшая аугметика натирала уродливую плоть адепта, а под кожей проступали разветвлённые, как молнии, жилы, по которым текла отравленная кровь. Магосу пришлось набирать ответ на преобразователе текста в речь, поскольку его вокализатор не подлежал ремонту. А ведь мудрец даже не ступал на поверхность — всё это сотворил с ним корабль.

Когда адепт напечатал ответ, Лотара прочла его три раза, чтобы убедиться, верно ли она поняла, насколько жестоко братская война обошлась с Террой. Описание получилось мучительно всеобъемлющим. Оно указывало на абсолютное уничтожение. Борьба, из-за которой Галактику объял огонь, теперь шла на каждой пяди родного мира человечества, затмевая небеса и вгрызаясь в минеральную плоть планеты.

Но внимание Саррин привлекли не факты отравления или ослепления, а одно из простых и прямолинейных замечаний техножреца, сделанных им по ходу анализа. Он подробно описал, как сульфуриковые[5] соединения просочились из ран планеты в воздух, рассеивая падающий свет Солнца в пределах видимого человеком спектра. Вместе с объяснением в кратком примечании приводился один простой факт:

«Для тех, кто находится на поверхности, солнце стало красным».

Женщина не могла выбросить этот образ из головы.

Сейчас Лотара смотрела на обзорный экран окулуса, и планету, наблюдаемую с орбиты, покрывала серая пелена. Они прибыли, чтобы захватить Тронный мир, а вместо этого укутали его погребальным саваном.

— Кхарн, — произнесла капитан вслух впервые за несколько часов. А может, и дней.

Из пересохшего горла вырвался только шёпот. Ближайшие члены экипажа не обратили на неё никакого внимания. Они горбились у своих пультов, утопая в собственных страданиях.

— Кхарн? — снова позвала Саррин.

Воин стоял неподалёку от командного трона. Его лицо, бесформенное переплетение шрамов, испещряли хирургические скобы — швы, наложенные на поле боя. Он ничего не сказал. Он вообще больше ничего не говорил.

То, что случилось дальше, Лотара могла бы предугадать только по спазмам в желудке. Внутренности скрутило с такой силой, что она упала с трона на колени. В ушах зазвенело от перепада давления, из приоткрытого рта свесилась ниточка слюны. Саррин закричала от внезапной боли, от яда, подступившего к горлу, и её вопль превратился в горячий поток рвоты, шумно хлынувший на палубу.

Задыхаясь, она посмотрела вниз, на едва переваренные остатки своей последней трапезы. Лужа полупрозрачной желчи, лоскуты ткани со стенок желудка и три чьих-то пальца.

На несколько драгоценных секунд неверие взяло верх над изнеможением. Отшатнувшись от лужи, Лотара начала забираться обратно на трон.

Это просто иллюзия, порождённая разумом от бессонницы, вот и всё. Вот и всё.

Кхарн подошёл к капитану флагмана и опустился на колени, чтобы их головы оказались на одной высоте. Он не предложил Саррин помощь, хотя у неё тряслись руки и ноги, пока она снова залезала на сиденье. Легионер был безоружен, а Лотара не припоминала, чтобы раньше видела его без топора. Когда офицер всмотрелась в сшитое из лоскутов лицо воина, из глаз у неё потекла кровь. С этими нечистыми слезами её иссохшее обезвоженное тело потеряло ещё больше драгоценной жидкости.

— Кхарн… — прошептала Саррин. — Что мы наделали?

Этим вопросом задавались мужчины и женщины по обеим сторонам фронта на всей Терре и над ней.

У Кхарна не нашлось ответа.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Сломленный гладиатор

Каргос

Где-то посреди пыли, в слабом свете алой зари охотился гладиатор. Он не столько шёл, сколько шатался, не столько бежал, сколько спотыкался, и от ловкости, которой он когда-то обладал, теперь сохранились лишь обрывочные воспоминания. Двигался воин будто больной зверь, а его рассудок пылал от пожиравших разум желаний. Его шлем, увенчанный гребнем, поворачивался то в одну, то в другую сторону резкими рывками, словно голова животного. Казалось, боец страдает бешенством.

Его противники дрогнули и побежали — минуты назад… часы назад… дни назад… Теперь он не видел врагов и не знал точно, в каком направлении те удирали. Гладиатор мотнул головой, реагируя на тени в пепле, на звуки, приглушённые настолько, что они мнились ненастоящими, и сочленения доспеха заскрежетали. В его латной перчатке, сжатой в кулак, вхолостую работал цепной топор. Оружие, однако, не принадлежало воину, и он не мог вспомнить, где нашёл его. Иногда зубья клинка жужжали, перемалывая грязный воздух. Кровь, запёкшаяся на клыках оружия, превратилась в песчаное месиво.

У гладиатора было имя, хотя в тот момент он едва ли помнил его. Более того, он играл почётную, жизненно важную роль в рядах своего легиона, но знание об этом также вытеснилось давлением в его черепе. Вживлённая машина боли глубоко вгрызалась в мозг. Будто какой-то щёлкающий паразит, она пожирала центральную нервную систему воина.

Он сглотнул слюну, уставившись в пыль. В такие моменты — которые становились всё более частыми — легионер отчасти превращался из разумного существа в сосуд, наполненный велениями нетерпеливого инстинкта.

«Тик-так, тик-так, — пели Гвозди Мясника, посылая колющие электрические сигналы в мясо его разума. — Это боль, и ты будешь чувствовать её, пока мы не позволим тебе получить удовольствие».

И вот, подобно акуле, он двигался вперёд. Стоять на месте значило ощущать режущие поцелуи имплантата в черепе — там, куда воин не мог достать.

Всё менялось. Уже изменилось. Когда машина боли перестроила рассудок легионера, химическая основа его сознания распалась. Даруемые насилием выбросы адреналина, которые когда-то приводили в экстаз, теперь приносили только слабое облегчение — драгоценное, да, но вовсе не то же самое. Раньше гладиатор стремился к чувству восторженности. Теперь он гнался за дразнящими ласками утоления. Их никогда не хватало, чтобы испытать удовольствие или нечто похожее, но с ними хотя бы приходило временное избавление от боли.

Его доспех под налипшим слоем пепла представлял собой смешение разнородных фрагментов. Годами он носил керамит в белых геральдических цветах XII легиона времён Крестового похода, но разномастная броня, теперь покрывавшая его тело, лишь наполовину состояла из первоначальных компонентов. Он не помнил, чтобы перекрашивал боевые латы или давал такое позволение слугам. И всё же на участках, откуда ненадолго сдувало пыль, проступал не привычный грязно-белый, а красный цвет артериальной крови.

Да, всё менялось.

Это не беспокоило его. Возможно, задумайся он по-настоящему, интерес бы проявился, но в те редкие моменты, когда воин обращался мыслями в том направлении, Гвозди грызли его так сильно, что вызывали мышечную дрожь. Они обещали, что гладиатор обретёт покой, только если будет бежать, реветь, убивать, калечить, жечь. Поэтому он делал всё это, когда мог, и упивался болью в перерывах.

Легионер смутно помнил, что в какой-то момент пробовал разбить себе голову о стену, ритмично ударяясь лбом о расколотый мрамор, чтобы выпустить всю мерзость из черепа. Тогда это вроде бы сработало, но потом оказалось, что нет. Боль вернулась, усилившись вдвое. Она карала за то, что он нанёс раны самому себе. Осуждала за попытку самоубийства.

Гладиатор двинулся дальше. Гвозди успокаивались, когда он шёл вперёд.

Он был не один в пепельной пустоши. Его братья — и существа, что притворялись его братьями, — образовали вокруг него неплотную стаю. Они пробирались во мгле вместе, но как бы и порознь. Одни его спутники состояли из огня. Другие — из крови, которой придали облик чудовищ. Третьи были его братьями на протяжении всей жизни. Четвёртые просто носили плоть его родичей.

«Апотекарий».

Он услышал это слово, когда поднимался по осыпи заражённых обломков. Воин знал такое сочетание звуков, но не понимал его смысл. Отравленные камни смещались под тяжестью сабатонов. Эту стену разрушили артиллерийским огнём, причём совсем недавно — обломки ещё дымились, и гладиатор тащился вверх по неровному склону. Гвозди воспринимали его решимость и могли бы проявить милосердие, но всё равно снова впились в него. С губ легионера сорвалось животное ворчание, непроизвольное и беспомощно честное.

«Апотекарий».

Опять это слово. Оно задерживалось в искажённых мыслях легионера, словно хотело обрести какое-то значение.

«Апотекарий. Апотекарий».

В следующий раз, когда воин услышал это слово, его произнесли вслух:

— Апотекарий!

Оно звучало как имя. Или проклятие.

Гладиатор прервал подъём. Обернувшись, он вгляделся в клубы пыли. Воин искал силуэты братьев и рыщущих тварей, которые называли себя его братьями. Они скопились у подножия склона из обломков. Их доспехи больше не были красными. Пепельная пыль вернула другим Пожирателям Миров их изначальный геральдический цвет — грязно-белый.

— Каргос! — крикнул ему один из них.

И слова неожиданно вновь обрели смысл. Гвозди укусили воина, словно в насмешку над тем, что к нему вернулся рассудок, но их мандибулы не смогли помешать его личности по капле заполнить опустевший сосуд.

Гладиатор…

«Каргос, — подумал он. — Я Каргос».

…попытался связаться с бойцами внизу по каналу связи, но вокс-сеть ныне стала бесполезной. Он закричал через голосовую решётку шлема, из которой слова вылетали усиленными и огрубевшими:

— Кто зовёт?

Вместо ответа донеслось требование:

— Медик!

Каргос спустился вниз, местами соскальзывая по каменным обломкам. Скопление силуэтов сначала превратилось в неясные формы, затем в фигуры его братьев. Настоящих, а не существ, что притворялись ими.

Здесь погибли двадцать девять его сородичей. Их тела оттащили выжившие бойцы, которые сохранили достаточно здравомыслия, чтобы сопротивляться песне Гвоздей. Он оглядел лежащие ровными рядами изувеченные останки, уже присыпанные серо-белой пылью. Их броню покрывали воронки от болтов и борозды от цепных клинков, под неровными пробоинами в керамите виднелась изорванная плоть.

Каргос перевёл взгляд на уцелевших Пожирателей Миров — тех, что ещё стояли на ногах. Другие шагали мимо в пыли, карабкались по склону из обломков, искали добычу по велению грызущих мозг машин боли. Даже тех, кому хватило самообладания позаботиться о мертвецах легиона, мучили жестокие тики и подёргивания. Похороны, пусть такие же грубые и небрежные, как и любой другой ритуал Двенадцатого, требовали высшей степени сосредоточенности.

— Чего ты ждёшь? — гаркнул один из них. Каргос не смог опознать его из-за облепившей доспехи пыли. — Собери урожай, — приказал воин.

Апотекарий оглядел собственную броню, пустой пояс и бандольеру. Когда он умудрился потерять орудия своего ремесла? Металлические флаконы со стимулирующими сыворотками и боевыми наркотиками исчезли. От нартециума остались одни обломки — повреждённый болтами кожух для утраченных инструментов. Экран анализатора потрескался и не светился, утратив контакт с источником питания брони. Даже клавиатура на его наруче стала бесполезной — из-за выпавших клавиш она напоминала отчаянную улыбку щербатым ртом.

Неважно. Ему не нужны особые инструменты, чтобы собрать жатву. Сгодится и нож. Да, работа будет грязнее, а риск для извлечённых органов — выше, но апотекарий уже делал так раньше. Только нужно действовать осторожно и не медлить, чтобы пепельный воздух не загрязнил мясистые наросты, когда он их вытащит.

Присев возле первого тела, апотекарий достал нож. Обычный человек вполне мог бы пойти с таким оружием в бой. В хватке Каргоса оно выглядело выщербленным и потускневшим мачете.

— Кто это был? — спросил он у братьев.

Те не ответили. Каргос чувствовал, что они переступают с ноги на ногу в пыли, заставляя себя оставаться с мёртвыми, а не идти дальше в поисках новой добычи. Скорее всего, они тоже не знали, кто именно здесь погиб. Подразделения рассеялись, вокс не работал, а пыль служила отличным уравнителем, превращая всех в призраки самих себя. Теперь уже не имело значения, кто есть кто.

Каргос потянулся к поясу, где висели примагниченные модули хранения — охлаждаемые изнутри армированные цилиндры из керамита, помеченные рунами награкали. Он носил с собой десятки таких капсул, каждая из которых предназначалась для прогеноидов одного павшего брата. Если собрать геносемя убитых, они продолжат жить в легионерах, созданных им на замену. За месяцы войны апотекарий извлёк прогеноиды из горла и груди многих сородичей.

Вот только его пальцы коснулись голой керамитовой пластины. Вместо десятков капсул он носил на поясе три. И все три — пробитые и пустые.

По телу пробежала ледяная дрожь, достаточно сильная, чтобы охладить даже жало Гвоздей в затылке. Уже погибло множество бойцов, чьё геносемя собрать не удалось. А скольких он обработал только для того, чтобы потерять их генетическое наследие в промежутках между проблесками ясности ума? За это ему самому грозила смерть. В лучшие, более вменяемые времена его легион казнил апотекариев за подобный провал. Мог и сейчас.

Каргос ощущал на себе взгляды собратьев. Воин знал, что они по-прежнему держат оружие.

— Я не могу, — признался апотекарий. — Я не могу.

Легионеры ничего не сказали, и Каргос почувствовал тяжесть их безмолвного осуждения. Он выпрямился, ожидая приговора. Гладиаторы всегда мужественно встречали судьбу. Только трусы умирали на коленях.

Но оказалось, что других воинов уже нет. Все остальные Пожиратели Миров исчезли. Их поглотила пыль, если они вообще не почудились ему. Опустив взгляд, Каргос увидел, что трупы тоже пропали. Он стоял один в пыли. Совершенно один.

Однако его одиночество нарушил внезапный прострел в спинномозговых нервах. Гвозди укусили воина, подали в него стимулирующий импульс боли и пообещали ещё больше, если он не сдвинется с места. Каргос повернулся — шатаясь, спотыкаясь, уже будучи не Каргосом. Он снова стал просто гладиатором.

Время в пепле текло странно. В какой-то момент нетвёрдого шествия Каргоса вокруг него появились какие-то создания. Сначала несколько, потом много, а затем — более чем достаточно. Воин знал, что одни из них — его братья по легиону, а другие — нет, и отличал первых от вторых, наблюдая, знают ли они, куда идут. Каргос и его родичи были слепы, но те, кто выдавал себя за братьев и сестёр гладиатора, видели достаточно хорошо, чтобы охотиться. Эти кровожадные твари рыскали впереди орды; безмолвный крик Императора лишал их сил, однако они вычленяли свечение жизни в удушливой пыли и увлекали за собой посланников магистра войны. Они продвигались к Санктум Империалис, где в последней крепости собрались остатки организованных защитников Дворца.

Они казались приливной волной. Сотни тысяч воинов, солдат и демонических сущностей слились в целеустремлённый вал, пронизанный волей богов. Среди смертных каст этой орды звания теперь мало что значили. Сплочённость подразделений стала чем-то почти мифическим. Бойцы шатались, спотыкались, некоторые даже бежали — воины из всех легионов Луперкаля, кипящая масса измученных разумов и больных душ. Одни ликовали в кандалах божественной неволи, другие ошибочно считали себя свободными. Разницы не было никакой. Раб оставался рабом, даже если возлагал на себя царскую корону.

Хотя восприятие Каргоса притупляла боль от Гвоздей, он чувствовал изменения в самом воздухе. Завеса между мирами уже невероятно истончилась. Нерождённые прогрызали себе путь в реальность, цепляясь даже за обрывки мыслей. Одна-единственная капля крови, упав на искорёженную землю, порождала ужасы.

Император слабел.

Подумать только…

Это шипели нерождённые. Рычал Ангрон. Сулил Хорус. Скоро придёт время разрушить стены последней крепости.

Что-то пронзило кровавое облако мыслей Каргоса. Снова его имя. Кто-то рядом произносил его имя. Произносил уже некоторое время.

Инзар.

Инзар Таэр из XVII легиона, в истёртой песком броне и с оружием, прикованным к латам в знак совместной службы с Двенадцатым. Свитки пергамента, всё ещё державшиеся на доспехах Инзара, потускнели и разорвались на измочаленные полоски. Он схватил Каргоса за плечо, мешая следовать дальше вместе с ордой.

— Я понял, что это ты, брат.

Даже спустя столько лет голос Таэра не изменился и звучал из динамика шлема подобно низкому мурлыканию. Неведомым образом его речь перекрывала шум ветра.

— Как радостно встретить тебя перед самым нашим триумфом, — добавил Инзар.

Каргос не знал, что ответить, — ничто из происходящего не походило на триумф, поэтому он ничего не сказал. Однако Таэр не убирал руку с плеча Пожирателя Миров. Держал её, как направляющую длань.

— Пойдём со мной, Каргос. Ты сбился с пути. Я помогу тебе.

Апотекарий молча взирал на Несущего Слово дрожащими в собственном ритме глазами. Каргос заговорил с третьей попытки и смог произнести только два слова:

— Ты настоящий?

Инзар хмыкнул. Возможно, он издавал такой звук, когда смеялся.

— Пойдём со мной, друг мой.

— Нет. — Каргос облизал потрескавшиеся губы и почувствовал вкус крови. — Ответь мне. Ты настоящий?

На этот раз никакого смеха. Только кивок в знак понимания.

— Я настоящий.

Пожиратель Миров колебался ещё несколько секунд — нерождённые уже лгали ему, — а затем последовал за Таэром.

Посреди пустошей созвали совет, костяк которого образовала группа офицеров и их помощников, ещё сохранявших рассудок. Вокруг собрания грохотали танки, подобные теням. Представители разных легионов стояли смешанными группами — теперь их всё чаще объединяла верность новым соратникам, а не происхождение от кровных отцов. Это относилось и к Каргосу. Как бы ни истончилась товарищеская связь между ним и капелланом, он держался рядом с Инзаром, следя больными глазами за первыми признаками того, как из беспорядка, наблюдаемого воином уже целую вечность, возникает порядок.

Те, кто задавали вопросы, злобно ворчали, и отвечали им тем же тоном. Установить чёткую иерархию было невозможно без вокс-связи и без знания того, какие подразделения где находятся: какие легионы титанов сумели продвинуться наверх и перебраться через обломки Последней стены, какие силы Астартес собрались в павших районах Внутреннего дворца… Но наступающие чего-то да добились. Внутри прилива формировались волны, часть естественного ритма орды. Войска скапливались в группы, подобные этому собранию. Банды сплачивались для решающего штурма.

Назывались имена первых капитанов, отмечалось их отсутствие. Ариман. Тифон. Абаддон. Сражаются где-то ещё или уже мертвы? Никто не мог сказать.

А как же Рогал Дорн, Преторианец Императора? Что насчёт Джагатай-хана и Ангела Крови? Затаились они в Санктум Империалис, ожидая последней битвы, или попали в ловушку в охваченных войной районах Внутреннего дворца, осаждённые в своих бастионах и неспособные вырваться? Говорили, что Хан умер от нечестивых ран, полученных в космопорте Львиных врат несколько дней назад. По слухам, когда Дворец обратился в прах, Преторианец, исчерпав всю свою гениальность и осознав, что его планы сорваны, скрывался за стенами бастиона Бхаб, где готовил последний замысел — побег с Терры. Поэтому учитывать стоило только Ангела и остатки трёх истощённых легионов, которыми тот командовал.

Каргос чувствовал, что изнеможение немного отступило: Гвозди, к счастью, перестали впиваться так глубоко. Сами голоса говоривших успокаивали машину боли в его черепе, словно их планы звучали молитвой. Война выиграна. Защитники сломлены. Щит незримой мощи Императора уменьшился до крохотной частицы себя прежнего, и нерождённые бесновались в разорённых кварталах Внутреннего дворца.

Что же будет дальше? Магнус сломит волю Императора, а вместе с ней и псионический щит. Объятый яростью Ангрон найдёт и прикончит Ангела, а затем пойдёт на Санктум Империалис. Сам Хорус вскоре должен высадиться на поверхность. Они разрушат врата Вечности и сожгут убежище тирана дотла. Их достаточно много. Защитников мало.

Да будет сказано, и да будет сделано: вскоре они завладеют Террой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Бог с копьём в спине

Улиенна

Экипаж «Гончей» под названием «Хиндара» гордился проделанными им усилиями. Подняться во Внутренний дворец было нелегко: корабли-саркофаги просто не могли сесть в саване пыли, а рухнувшие секции Последней стены создали многокилометровый склон из обломков, скат тектонических масштабов, почти неприступный для большинства титанов из-за серьёзных ограничений их стабилизаторов. Когда первые несколько богомашин пробились во внутренние районы комплекса, они ступили на пустоши из разбомблённого мрамора, где эти отдельные колоссы оказались самыми высокими объектами. Целые районы бастионов, замков, шпилей и колоннад лежали в руинах, стёртые в порошок с орбиты или кишащие ордами пехоты и бронетехники магистра войны, которые уже наводнили Внутренний дворец.

Титаны марсианского Механикума не могли похвастаться такой быстротой. Впрочем, лишь немногие колоссы лоялистов давали отпор их осторожному продвижению. Большинство вражеских исполинов теперь расхаживали вокруг уцелевших бастионов или сбежали в безопасный Санктум Империалис.

«Хиндара» и её экипаж шли в первой волне машин, сумевших взобраться по лавине из обломков Последней стены. Они поднялись через один из десятков схожих проломов по огромному склону из битого камня, что высился между ними и возмездием, коего они так жаждали. На то, чтобы преодолеть скат, потребовалось несколько дней. Пока «Гончая» старательно делала шаг за шагом, датчики её стабилизаторов, компенсаторов и гиробалансиров уходили в багровую зону, а спинной реактор «Хиндары» начинал источать термоядерное дыхание. Тогда они останавливались, чтобы раскалившийся металл остыл и техножрецы успокоили машинный дух, а затем, когда показатели приходили в норму, двигались дальше.

Другие титаны отступили к своим кораблямсаркофагам, решив перебраться на плато по воздуху. Лишь немногим это удалось: пыль забила воздухозаборники двигателей и вывела из строя большинство посадочных модулей, пытавшихся перелететь туда. Некоторые колоссы направили орудия на уцелевшие участки стены. Они плавили скалобетон, проделывая в нём туннели, распыляли камень на атомы и пробивали конверсионными излучателями бреши в величайших защитных сооружениях Рогала Дорна.

Время, время, время… Всё это отнимало время, а защитники меж тем отступали к укреплениям Палатинского кольца.

Многие титаны пробовали взобраться на стену. Им требовалось просчитывать и оценивать буквально каждый шаг, а также опустить пустотные щиты, чтобы направить энергию в другие системы. Наземные части — немногие пехотные подразделения скитариев, которые ещё в достаточной мере сдерживали себя, чтобы не броситься вперёд в погоне за убийствами, — делали всё возможное, расчищая ровные места для огромных когтистых ступней.

На пути к вершине «Хиндара» упала дважды. В первый раз она просто поскользнулась в самом начале, просчитавшись в компенсации стабилизаторов, и стала заваливаться вперёд. Какую бы опасность это ни несло, такое падение представляло для «Гончей» наименьшую угрозу. Отеш Ралин, спокойно и чётко действуя за пультом, с такой силой вбила съезжавшую ногу в склон под косым углом, что ступня вошла в осыпающуюся груду и удержала их на месте в течение тех драгоценных секунд, за которые модерат вернула «Хиндаре» устойчивость. Члены экипажа воздали Отеш должное аплодисментами и одобрительными возгласами. Даже другие титаны, находившиеся достаточно близко, чтобы видеть в пыли силуэт «Гончей», воксировали похвалы или, в отдельных случаях, насмешки. Несмотря на сбоящую сеть связи, некоторые сообщения даже удалось разобрать, хотя и с трудом.

Второе падение оказалось хуже. Через несколько дней медленного продвижения, уже на подходе к вершине, осыпь из валунов начала разваливаться под «Хиндарой», как уже случилось с очень многими колоссами. Пока реактор ревел от досады машинного духа — а ещё от его страха, — «Гончая» мучительно медленно теряла равновесие со скрежетом камня и воем железа под нагрузкой. С отталкивающим спокойствием богомашина кренилась вбок и назад. Давление на стабилизаторы полностью исчезло, и экипаж завизжал.

Команда титана осознала, что они уже мертвы. Падение по лавине с такой высоты означало гибель. Даже если они выживут, что маловероятно, и даже если их колосс не разлетится на куски, пока будет кувыркаться вниз, что ещё менее вероятно, «Хиндару» поднимут на ноги не раньше чем через несколько недель, а то и вообще никогда. Координация и организованность, нужные для подобной операции, уже безнадёжно сгинули на войне. Экипаж знал об этом, держал в уме при всяком шаге вверх по склону, и когда «Гончая» начала заваливаться назад, в сознании каждого члена её команды промелькнуло горькое понимание.

Осыпаясь, камни скрежетали и грохотали.

Впереди них находился «Разбойник» из Легио Мортис под названием «Варкарнерикс», уже пропадавший из наклоняющихся окон-глазниц. Колосс стоял ещё ближе к вершине, окружённый небольшой ордой чернорабочих-технотрэллов, что трудились вокруг пяток богомашины. Ему потребовалось больше недели, чтобы добраться сюда.

Улиенна Грун без раздумий и колебаний произнесла несколько слов. Никаких криков. Никакой паники. Лишь шёпот с придыханием, голос её чутья.

— Выпустить «медвежьи когти».

У модерата-секундус Химмара Кула оставалось полсекунды, чтобы сопоставить смещающиеся секторы обстрела с собственными догадками. Полагаясь на мышечную память, он двинул рукой «Хиндары», не успев активировать фиксаторы для ведения огня, и вслепую нажал на обе гашетки. Кабина содрогнулась от отдачи. «Гончая» заскулила — плечевой сустав её незафиксированной руки принял на себя основную мощь толчка.

Всё это — от проскальзывания до выброса «когтей» — случилось за полдесятка ударов сердца, но время не имело значения. Даже если бы им дали целый день, чтобы принять решение, это ничего бы не изменило. Они могли стрелять только по одной цели.

Их гарпун попал в спину «Варкарнерикса». На пять метров выше или секундой позже — и он бы прошёл мимо.

Трёхпалые «медвежьи когти» пробили заднюю панцирную броню «Разбойника», где композитное покрытие из адамантия, пластали и керамита было тоньше всего. С громовым треском вонзившись в нутро богомашины, они разорвали двух техножрецов в машинном отделении на кровавые куски. Захваты не задели реактор модели «Фетида», служивший сердцем титана, но углубились до хребта «Варкарнерикса» — колонны промышленных масштабов. Огромные когти стиснули священный искорёженный металл и с лязгом сомкнулись в кулак после включения макромагнитной сцепки.

«Разбойник» полностью прекратил движение. Исполинская богомашина замерла на миг, с почти философским спокойствием стоя лицом к подъёму. В её тени скитарии и сервиторы застыли в изумлении, не в силах поверить исцарапанным линзам, что заменяли им глаза. Они, истово верующие у ног высшей сущности, только что узрели, как их бога поразили копьём в позвоночник.

«Хиндара» покачнулась. Согнулась. Начала изворачиваться под немыслимым углом. Оба модерата работали за пультами, стискивая пальцы до белизны костяшек и скрипя зубами. Они управляли машиной на пределе возможностей, чтобы вернуть ноги в нужное положение.

— Не на что опереться, уходит из-под нас, не на что опереться… — бормотала Отеш.

— Нет, — принцепс Улиенна повторяла одно и то же, будто на какой-то беззвучный мотив. — Нет, нет, нет.

Одна нога с грохотом топнула по склону. Камень задрожал, затрясся ещё сильнее, продолжая скатываться вниз. Резко опустилась другая нога, затем снова первая. «Гончая» раскачивалась на осыпи, шатаясь, как раненый волк. В руке «Хиндары», на которой крепился гарпун, взревели моторы — экипаж, стараясь вернуть машине равновесие, передавал нагрузку на засевшие в цели «медвежьи когти». Благословенное железо пронзительно заскрежетало в плече титана. Сустав растягивался, деформируясь от напряжения.

Именно тогда «Варкарнерикс» завопил. Исторгая звуки из боевого горна, «Разбойник» кричал, перекрывая рокот лавины. В тот момент машина звучала жалко, до жути напоминая живое существо.

— Мы стабилизировались. — Модерат Кул глухо усмехнулся, не веря собственным словам. — Стабилизировались.

И он был прав. «Хиндара» замерла, суставы перестали выть, их скуление понемногу стихло. Кабина больше не кренилась. Они действительно восстановили равновесие.

А «Варкарнерикс» повернулся к ним.

По крайней мере, начал разворачиваться. Из-за сломанного хребта он уже не сумел бы завершить этот манёвр. Точно так же он никогда больше не сможет ходить и вести войны. Его поворот превратился в крен, а крен — в падение.

Боевой горн «Варкарнерикса» издал ещё один вопль, последний крик преданного божества. Машина извергла плазму из сбросных прорезей в панцире, бесполезно выдыхая ядовитый огонь в грязный воздух. В порыве то ли бездумной паники, то ли беспримесной злобы она принялась палить из орудий. С рук «Разбойника» сорвались очереди ослепительных лазерных лучей, которым отозвалось громоподобное эхо. Под его предсмертной канонадой верующие у ног титана растеклись лужами, а окружающие валуны плавились и покрывались чёрным стеклом.

— Отцепиться! — приказала Улиенна. — Он опрокидывается! Отцепиться!

Но у них не получалось. Падая по склону, «Разбойник» увлекал их за собой, и выходило так, что они спаслись только для того, чтобы вновь обречь себя на гибель. «Хиндара» никак не отцеплялась. Кул дёргал рычаги и нажимал гашетки — снова, и снова, и снова. Макромагнитная сцепка уже отключилась, хватка ослабла, но «когти» по-прежнему торчали в рёбрах «Варкарнерикса». Гарпун вошёл слишком глубоко.

— Вышибить крепления.

Кул не нуждался в таком приказе, он уже занимался этим. Реактор «Хиндары» вспыхнул, как от оскорбления, и жаркий поток энергии хлынул к конечностям. Прозвучали три гулких удара — это сработали аварийные предохранительные заряды в её плече, взорвавшие зацепы, которыми пусковая установка «когтей» крепилась к телу титана.

«Гончая» ампутировала себе руку как раз вовремя. «Варкарнерикс», рухнув ничком на склон из камней, мгновенно убил свой экипаж. Когда он всей своей громадной массой повалился на обломки, сила удара сотрясла землю и породила ещё один оползень. В стекающей волне перемолотого камня крутились валуны, скатываясь по склону высотой в километры. Внизу титаны из различных легионов, чья краска стёрлась с корпусов из-за пепла в воздухе, а сканеры страдали от неполадок, грузно отходили в сторону или по мере возможностей старались закрепиться на месте. Подобные обвалы происходили уже не раз. Сквозь шум помех и мусорного кода члены экипажа «Хиндары» слышали, как их то проклинают, то восхваляют за вероломство ради выживания.

Среди сообщений выделялся один голос, подобный влажному треску. Его хозяин обозначил себя как «Теллум Ире». Эта «Гончая» из Легио Мортис находилась достаточно близко, чтобы разобраться в значении игры теней, заметных сквозь пыль, и теперь ярилась на «Хиндару».

Модерат Отеш покачала головой. Паника отступала, но бледность ещё не сошла с её лица.

— Они бы обстреляли нас, если бы могли.

Но они не могли. «Теллум Ире» располагался слишком далеко вниз по склону и, скорее всего, на такой неустойчивой поверхности, что просто не рискнул бы открыть огонь.

Пока Улиенна слушала рёв «Гончей», её пульс замедлялся, приходя в норму. Хотя от содеянного по телу Грун пробежал холодок, он не перерос в чувство вины. В войсках Луперкаля всё равно больше не поддерживался порядок. Пока они опережают другие машины Мортис, никаких последствий не будет. Уже почти нет никакой иерархии командования, так что не перед кем держать ответ. С тех пор как пала стена, каждая богомашина сама за себя.

— Это принцепс Улиенна из Аудакс. Я говорю от имени «Хиндары».

Грун не знала, дойдёт ли её сообщение до «Теллум Ире», но само отсутствие чувства вины вновь пробудило гордость. Принцепс не любила, когда к ней обращались подобным образом.

«Теллум Ире» отозвался. В ответе вновь прозвучал гнев, щедро сдобренный обещаниями отомстить. Улиенна, оскалив в улыбке окровавленные дёсны, позволила ему какое-то время звучать на фоне, а затем отослала своё короткое сообщение, после чего разорвала связь.

— Машина уничтожена.

***

Прошло два дня с тех пор, как они разминулись со смертью на вершине пролома. Взобравшись на склон и пройдя в брешь, «Хиндара» шествовала по разрушенным округам Внутреннего дворца, где часами участвовала в тяжёлых боях. Она соединилась с силами Легионес Астартес, осаждавшими бастион Меру, и, сражаясь одной рукой, помогала повергать стены и уничтожать вражеские танки очередями из турболазера.

Находясь в авангарде, «Гончая» действовала без поддержки: лишь немногие суда снабжения Легио Аудакс смогли проделать путь за Последнюю стену. «Хиндара» пребывала на фронте уже несколько месяцев, с самого первого развёртывания на поверхности Терры, и ещё до ампутации руки её состояние оставляло желать лучшего. Накапливались несущественные повреждения, а железные кости «Гончей» гнили из-за более серьёзных необработанных ран. Накануне вечером, когда бастион Меру пал, по недоброй прихоти судьбы в голову «Хиндары» сбоку попала ракета. Ударила она именно в тот момент, когда отказали пустотные щиты. Кабина покрылась ожогами, несколько систем управления получили урон, а армированное стекло иллюминаторов раскололось. Теперь окулус испещряла паутина трещин, что ещё больше ограничивало экипажу обзор, и без того затруднённый пеплом.

«Гончая» шагала с трудом, суставы её правой ноги клинило от повреждений, нанесённых орудиями лоялистов. Кроме того, ей приходилось экономить энергию. Пустотные щиты больше не зажигались по команде, а из-за боли от ранений, проникавшей по кабелям-нервам, экипаж приглушал реактор, чтобы успокоить всё менее послушный машинный дух.

Каждый из бастионов Палатина, кольцом окружавших Санктум Империалис, представлял собой город-крепость. Меру, самый уродливый из них, воплощал безыскусность в форме цитадели. Старые инфопотоки описывали его дворцом, но вся красота, которой он прежде обладал, исчезла, когда Рогал Дорн облачил его в скалобетон и керамит, а затем разместил на стенах скопления башенных противопехотных установок. «Хиндара» сносила их с удовольствием.

Вот так ещё одна твердыня лоялистов сгинула на пути сил, неукротимо продвигавшихся к Санктум Империалис.

Уже много дней не приходило никаких вестей о примархах. Ни об ангеле огня, в которого превратился Ангрон, ни о существе, считавшемся преображённым Мортарионом. Говорили, что Пертурабо покинул осаду, но Улиенна по-прежнему различала среди атакующих орд множество Железных Воинов, отчего истинное положение дел оставалось загадкой. Трескучие передачи с орбиты сулили скорую высадку Хоруса, но, по мнению Грун, за этими ритуальными обещаниями не скрывалось ничего, кроме пропаганды. Она сосредоточилась на войне перед собой, а не на молитвах, доносящихся сверху.

На горизонте тёмным пятном выделялись крепостные стены Авалона, следующего из цепи бастионов. Согласно пронизанным помехами вокс-передачам, враг отступал по всем направлениям. Без организованной полевой разведки никто не мог этого утверждать, но горстка офицеров, ещё передававших приказы, обещала, что Авалон уже опустел. Его защитники на протяжении многих дней уходили к другим бастионам, вливаясь в потоки беженцев.

Нетерпеливый дух «Хиндары» впивался в сознание Улиенны изнутри, что проявлялось в виде красных вспышек и приступов тупой боли. Команде «Гончей» приходилось держать её реактор в узде, чтобы воинственная душа титана не заставила их атаковать без поддержки. Пока что Пожиратели Миров, бойцы Гвардии Смерти и Альфа-Легионеры керамитовым потоком бежали перед «Хиндарой». Сверху их не прикрывали десантно-штурмовые катера — фаза войны, предполагавшая непременную воздушную поддержку, окончательно завершилась, — но в рядах пехоты двигались легионные танки, похожие на жуков, а в загрязнённом небе проносились крылатые твари. Краснокожие сущности в обличье мужчин и женщин… Раздутые монстры в виде чужеродных мух… Члены экипажа «Гончей» называли этих созданий «демонами», радуясь, что отделены от них слоями брони.

Всякий раз, когда Грун пробовала посмотреть на них, её взгляд скользил в сторону. Отводя глаза от тварей, она сразу же забывала об их существовании.

Хотя у орды хватало сил, чтобы закончить войну, а у защитников — только на то, чтобы отсрочить финал, наступающих ждали неописуемо громадные потери. Улиенна не хотела умирать из-за упрямства Императора. Она хотела жить, чтобы увидеть, как устремления магистра войны воплотятся в жизнь. Она хотела узреть Империум, обещанный Хорусом. Вечную империю. Царство человечества, что никогда не падёт.

«Хиндара» заворчала, ощутив беспокойство своего принцепса, но, одурманенная из-за охлаждения реактора, больше ничего сделать не смогла.

И тогда Улиенну вновь посетила та мелкая предательская мыслишка, от которой ей никак не удавалось избавиться. Безусловно, Хорус — герой, магистр войны Империума, усмиритель Галактики. Конечно, она последовала за ним. Легио Аудакс с готовностью встал под знамёна Луперкаля и связал с ним свою судьбу. Но что останется после этой войны? Что останется от Терры и армий, сражавшихся, чтобы захватить её?

Уже сейчас затаившиеся королевства ксеносов на окраинах Империума вновь поднимали головы, осмеливаясь бросать жадные взгляды на миры, потерянные ими во время Великого крестового похода. Сохранится ли у Луперкаля достаточно сил, чтобы удержать всю территорию Империума? И как будут выглядеть его армии, когда из них полностью выскоблят порядок, дисциплину и человечность? Легионес Астартес уже одурманены кровью и сражаются вместе с этими… этими тварями. Да и полки Имперской Армии, носящие Око магистра войны, не лучше.

Улиенна Грун не хотела мира. Мир скучен. Мир для слабаков. Она желала войн, в которых могла победить.

А Механикум, да благословится имя его, обращался против самого себя, вереща псалмы на мусорном коде. Бредящие пророки призывали отказаться от своего «я», погрузиться в манифольд, слиться с машинным духом. Всё это — противоречивые философии культов, которые раньше не могли ни о чём договориться, однако хотя бы воздерживались от того, чтобы вмешиваться в идеологии друг друга. Теперь же все они кричали — пусть и разрозненно, но словно бы единым голосом, — молясь, чтобы им позволили принести в жертву свою плоть и душу, дабы возродиться в колыбелях из священного железа.

Улиенна чувствовала, что «Хиндара» тоже этого хочет. Но пока что «Гончая» ждала, а женщина, служившая разумом богомашины, смотрела на бронированный вал, что нёсся вперёд, к далёким силуэтам крепостных стен. Насколько помнила Грун, её титан остановился впервые за очень, очень долгое время.

Вот уже несколько месяцев осязаемая реальность для неё ограничивалась кабиной «Хиндары». Принцепс вырывалась за пределы этого мира лишь в те моменты, когда объединяла своё восприятие с сенсорами машины, жила посредством её глаз и орудий, ощущала движения «Гончей» как собственные. Когда она в последний раз дышала не потной вонью из фильтрационных щелей за её головой, а свежим воздухом? Когда в последний раз пила что-то, кроме переработанной мочи своих ближайших товарищей? Когда в последний раз вставала с трона управления?

Вдохнув, Улиенна ощутила смрад своего дерьма. Её выводные фильтры отказали… когда? Дни назад? Недели? Ноги принцепса покрылись слоем отходов её организма, а мундир усеивали пятна рвоты, что пахла несвежей питательной пастой. Грун буквально присохла к трону, и эта корка из различных нечистот испускала вонь, которая, стоило её заметить, становилась вездесущей. Практически подавляющей.

Улиенна с трудом рассмотрела свою руку. Чёрную лапу, сросшуюся с металлом…

— Мой принцепс? — Вырвавшись из забытья, Грун обратила опухшие глаза на Отеш. «Модерат» — пришло узнавание. Пески Марса, как же жутко она устала… — Жду приказа, мой принцепс.

Улиенна уставилась на товарища по экипажу. Отеш, с болезненно бледной кожей и сухими глазами, напоминала труп. Грун чувствовала её запах — сладкий смрад подгнившего мяса.

Модерат была мертва уже не меньше недели, то есть ещё до того, как они начали взбираться на стену. В какой-то момент перед смертью Отеш прокусила себе язык. Мухи, что тучнели, поедая её лицо, заползали в открытый рот и вылетали из него.

Улиенна открыла глаза. Или закрыла их. Сон прекратился — или, возможно, начался вновь. Она не понимала, какой вариант верен, и сомневалась, что это вообще имеет значение.

— Мой принцепс? — снова произнесла Отеш.

— Ты мертва, — сказала Улиенна.

Или подумала. Женщина не могла понять, говорит она или думает. Даже в приглушённом состоянии реактор «Хиндары» воздействовал на рассудок Грун. Она ощущала это как постоянное давление прямо в сером веществе под черепом.

— Мертва ли ты, Отеш?

— Мой принцепс?

Улиенна или услышала эти слова, или представила, что слышит их. Их произнесла Отеш, или существо, надевшее обличье Отеш, или же их вовсе никто не произносил.

Грун ощутила тепло и влагу на лице. Она плакала. Или же у неё снова шла кровь из глаз.

— Идём, — приказала она, обхватив руками подлокотники трона управления.

Принцепс почувствовала и услышала скрип своих перчаток. Она всё ещё носила их. Её руки не превратились в чёрные лапы, сросшиеся с металлом. Нет. Нет.

Вот только она не сумела заставить себя опустить взгляд, чтобы убедиться в этом.

— Мы идём. Наступаем вместе с ордой.

«Хиндара» с грохотом и лязгом двинулась вперёд. Давление в голове Улиенны ослабло, совсем немного. Вонь нечистот отступила.

«Гончая» подняла уцелевшую руку. Её широкие шаги, хотя и прерывистые, сменились бегом вприпрыжку. Земля задрожала, когда титан начал опережать пехоту. «Хиндара» мчалась через ряды наполовину скрытых пылью существ, на которых было больно смотреть.

Поэтому Улиенна не сводила глаз со стен. Из тумана проступали шпили, затупленные из-за бомбардировок, рухнувшие крепостные стены, разрушенные оборонительные башни. Если Авалон действительно покинули, то беженцы и отступающие солдаты наверняка хлынули на просторы ничейной земли между ним и вратами Вечности.

Это означало, что для «Хиндары» есть добыча. Душа богомашины воззвала к своему командиру лёгкими соматическими толчками через запутанные связи между ними. У принцепса защипало кожу. Она приоткрыла губы, и между гнилыми зубами потекли струйки крови.

Стены бастиона Авалон становились всё выше, темнели, обретали чёткость очертаний. А потом произошло нечто невиданное. В пустом пепельном небе над укреплениями воссияла одинокая звезда.

Через железные кости своего титана Улиенна услышала, как легионеры ликуют, скандируют у её ног, взывая к «Хиндаре», к Хорусу, к тварям среди них — и к Ангрону, Ангрону, Ангрону.

Новорождённая звезда начала падать, волоча за собой огненный хвост.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Путь к славе

Каргос

Он снова кочевал с ордой, на сей раз вместе с Инзаром. Ставил одну ногу перед другой, и тяжёлые шаги складывались в бесконечный марш, отзываясь в глубине мозга уколами Гвоздей — те с недавних пор словно превратились в гадючьи клыки, но присутствие Инзара уменьшало боль. Голос Таэра оказался одним из противоядий, способных ослабить жгучие укусы.

Думать тоже стало немного легче. Он начал кое-что вспоминать: кем когда-то был, что сделал, имена воинов вокруг. Вот Дрелат, центурион 53-й штурмовой роты. А вот Рангор — увешал броню гладиаторскими клинками. Каргос не мог вспомнить звание воина, но знал, что Рангор жульничал при игре в кости на борту «Завоевателя».

Странно, что он вспомнил об этом сейчас.

Каргос взглянул на Инзара, пока они, оступаясь, брели рядом. Несущий Слово, казалось, почти не изменился, и в этом было что-то удивительно приятное. Напоминание о былых временах. Когда Семнадцатый послал своих капелланов в другие легионы в самый разгар Великого крестового похода, многие сочли это ненужным братанием. Пожиратели Миров были среди тех, кто довольно быстро смирился с появлением гостей. На примере Инзара можно было понять почему: тот служил в 8-й штурмовой роте, и капитан Кхарн вскоре начал восхищаться холодной стойкостью новичка и доверять его советам.

Если бы легион Лоргара послал проповедников, сыны Ангрона не выказали бы им ни малейшего почтения. Но Несущие Слово прислали воинов-священников — и в большей степени воинов, чем священников. Капеллана не интересовали законы и обычаи войны. Когда в спорах заходила речь о воинской чести, он вздыхал; по его мнению, такие вещи придумали мужчины и женщины, желавшие укрыться от истины под камуфляжной сеткой отрицания.

«Воинов создаёт не праведность, — сказал тогда Инзар. — Воинов создаёт война».

Настоящий воин сделает всё, что необходимо для победы. Остальное несущественно. Таково кредо Инзара Колхидского, и благодаря этому его тепло приняли в рядах Пожирателей Миров.

— Хорошие были годы, верно?

Каргос прочистил горло.

— Что?

— Годы, когда мы вместе сражались в Великом крестовом походе. Жестокое время, друг мой. Годы плодотворной службы. Я часто вспоминаю их.

Каргос кивнул. То были хорошие дни. Галактика лежала перед ними, ещё не покорённая, ожидая, когда клинки легионов разрежут её на части и разделят по прихоти примархов.

— Я всегда чувствовал родство с твоими кровными братьями, — признался Инзар. — Многие мои сородичи нашёптывали в других легионах слухи о воинских ложах и гладиаторских культах, но тем из нас, кто сражался вместе с Пожирателями Миров, не требовалось проповедовать. Славная правда в том, что ты и твой легион с самого начала были готовы к просвещению.

— Просвещение. Дьявольски подходящее слово для того, где мы теперь оказались.

— Не говори о благословениях как о проклятии, — отрезал Инзар. — Гвозди причиняют боль, но разве они не сделали тебя сильнее? Не стали твои мышцы мощнее, а рефлексы быстрее?

— Опять ты со своей дерьмовой поэзией, — пробурчал Каргос. — Избавь меня от этой врачебной демагогии. Я апотекарий.

«По крайней мере, — подумал он, — был им. Был».

Каргос облизал потрескавшиеся губы. Ничего смешного, но космодесантник чувствовал, как смех, подобно желчи, подступает к горлу. Он боролся с тошнотворным спазмом, сколько мог, но тот всё равно охватил тело — внезапный приступ хохота, похожий на серию прерванных завываний. В звуке не было радости. Воин смеялся только потому, что устройство в его черепе в этот момент защемило нервы, и он танцевал под его дудку.

Каргос хохотал так несколько раз за последние недели. Ощущение в миг, когда вынужден биться в конвульсиях от удовольствия, которого не испытываешь, было хуже боли.

Инзар не стал комментировать происходящее. Он продолжил говорить, словно никакого смеха и не раздалось. Его тон оставался тёплым и приподнятым.

— Благодаря своему ремеслу ты должен лучше других понимать, что не следует отказываться от полученных благословений. Как тебе не стыдно, брат?

Каргос в ответ проворчал нечто невразумительное. Как давно с ним никто не разговаривал вот так, по-братски подшучивая? Он порылся в кровавой мути, что заменяла ему мысли. Он не знал. Казалось, прошла целая вечность.

У него сохранились лишь отрывочные воспоминания о первых исследованиях Гвоздей, о докладах, которые транслировались на светящихся гололитических дисплеях. Эти диаграммы роста мускулатуры — данные, полученные после того, как его братьев освежевали в цифровой проекции, — рассказывали сведущему захватывающую историю.

Даже генетически перестроенное тело космического десантника оставалось в основе своей человеческим. Сигналы мозга, мышц и центральной нервной системы не могли передаваться быстрее, чем у смертных. Но Гвозди сняли эти ограничения. Машины боли переписывали электрические импульсы между мозгом и телом, позволяя воинам эксплуатировать собственную плоть, заставляя мышцы и сухожилия отдавать больше кинетической энергии независимо от того, были они чувствительны или нет. И вместе с этим пришла радость. Когда все остальные эмоции притуплялись (прискорбный побочный эффект технологии имплантации), адреналиновый восторг битвы взлетал до небес.

По воле Ангрона апотекарии легиона вбили Гвозди в черепа своих братьев. А затем, удовлетворённые праведным трудом, мясники-хирурги XII легиона вживили их друг другу. Они пожертвовали сладостью безболезненной жизни ради большей физической силы на поле боя.

Инзар обратил свои красные глазные линзы на Пожирателя Миров.

— Жертва должна причинять боль, Каргос. Только это и делает её настоящей. Ты отдаёшь что-то ценное, чтобы получить нечто большее. Я не жалею тебя, брат. Я восхищаюсь тобой. Твоя сила, твоё самопожертвование вдохновляют всех нас.

После этого воцарилась тишина. Сколько она длилась, Каргос не знал. Неизмеримое время спустя воин нарушил её.

— Кхарн, — выплюнул он в пыль.

Инзар повернул к нему шлем.

— Брат?

— Я, — сказал ему Каргос. — Я был тем, кто нашёл Кхарна.

— А-а, — глубокий голос Инзара наполнился добротой и сочувствием. — Ты говоришь об Исстване. Я знаю эту историю, друг мой. Ты уже рассказывал её мне.

— Нет. На Исстване его нашёл Скане. — Апотекарий сумел сдержать подступающий смех. — И Скане позвал меня.

В тот день целую жизнь назад, ещё в самом начале, они вытащили своего капитана из-под гусениц «Лэндрейдера». Сколько времени прошло с тех пор, как Каргос в последний раз думал об Исстване?

— А на этой войне я Скане ещё не видел, — заметил капеллан.

— Потому что он мёртв.

— Ах, как жаль. Он был отличным солдатом.

— Гм-м-м… Хотя в конце концов стал предателем. Он пытался бежать с «Завоевателя». Лотара казнила его.

— Правда? Значит, капитан Саррин исполнила свой долг. — В таких вещах Инзар всегда был практичен. — Но ты говорил о Кхарне.

Вместо того чтобы кивнуть, Каргос буркнул в знак согласия. Ещё один маленький сдвиг в обыденной жизни с тех пор, как он получил имплантат. Движения головой, даже простой кивок, иногда активировали Гвозди.

— Они сказали, что его зарубил Чёрный Рыцарь.

— Понятно. Как интересно.

Улыбался ли Инзар за лицевым щитком? Каргос решил, что да. Голос Несущего Слово звучал так, словно с ним обсуждали весьма трогательную историю.

— И ты взял его с тела Кхарна? Или он сам отдал его тебе с последними словами?

— Что взял? Я ничего у Кхарна не брал.

Каргос вздрогнул. Снова подступил смех — Гвозди собирались заставить его хохотать, но он не хотел, не так скоро после прошлого раза.

Инзар оставался воплощённым терпением.

— Ты ничего не взял, мой друг?

— Перестань ухмыляться, колхидский ублюдок. Я слышу насмешку в твоём голосе.

Они шли совсем близко. Инзар поднял зубчатую булаву-крозиус и направил её на оружие, которое Каргос свободно держал в правой руке.

— Если ты ничего не взял у Кхарна, то почему несёшь его топор?

***

Когда Каргос нашёл Кхарна, тот стоял на коленях. Для апотекария это как ничто другое послужило знаком, что мир сошёл с ума. Когда он приблизился к своему командиру, судьба одарила его мгновениями ясности.

Как давно это было? Прошли часы? Дни? Недели? Никто больше не вёл счёт времени. Никто не знал, который сейчас час, день или неделя.

Чем ближе он подходил к поверженному Кхарну, тем быстрее рассеивался туман. Воин не был уверен, где находится, — по его предположению, на границе одного из внешних бастионов, — но личность вернулась к нему в достаточной мере, чтобы он почувствовал стыд и ужас при виде кощунственной позы брата-капитана.

В смерти не было стыда, но стоять на коленях? На колени падали перед тиранами. Перед рабовладельцами. Перед императорами.

— Плохой знак, брат. — Каргос склонился над трупом. — Плохой способ умереть.

Топор Кхарна, Дитя Кровопролития, лежал в обломках в паре метров от него. Связующая цепь лопнула у запястья капитана. Капитан умер без оружия в руке. Ещё один дурной знак — и Каргос не хотел, чтобы это увидели его братья.

Он вызвал по воксу десантный катер — который, как ему было известно, мог не пробраться сквозь пепел. Услышав приближающиеся шаги сородичей, апотекарий решил подтащить Дитя Кровопролития к несжатым пальцам Кхарна.

Едва он обхватил рукоять, капитан заговорил с ним:

— Это был Сигизмунд.

Голова воителя поникла, гребень шлема склонился в знак поражения. Пыль сделала его бесцветным — как и всех их. В прорехах доспеха уже давно засохла кровь вперемешку со слоями пепла. Он не дышал. Каргосу не требовались медицинские инструменты, чтобы увидеть это. И всё же капитан заговорил.

Сигизмунд.

Имя смутило душу Каргоса отрадным воспоминанием. На мгновение он снова оказался на арене, в бойцовых ямах «Завоевателя», наблюдая, как Кхарн и Сигизмунд, скованные одной цепью за запястья, дерутся бок о бок. В те дни оба они ещё не снискали славы в гладиаторских поединках. Все знали, что, когда на кону стояла жизнь, эти двое неизменно оказывались одними из самых свирепых воинов Легионес Астартес. На войне они были лучшими. Но то на войне. В бойцовых ямах эти капитаны считались середняками. Всегда дрались до первой крови, редко до третьей — и никогда до sanguis extremis, никогда до смерти.

Каргос стал гладиатором 8-й роты и заслужил прозвище Плюющийся Кровью, потому что его излюбленным грязным приёмом был плевок в глаза врага. Братья всем давали имена, одно напыщеннее другого. «Плюющийся Кровью». «Чёрный Рыцарь». «Расчленитель».

Каргосу было безразлично, сражаться в одиночку или прикованным к брату по яме. На его коже красовались шрамы, отмечавшие совершённые им убийства. В день, когда Делвар поддался жажде крови и покинул пост на борту «Завоевателя», гладиатор победил центуриона триариев. И единственный раз проявил милосердие, оставив противника в живых по просьбе своего капитана.

Если драка не до смерти, то её не стоило и начинать. Зачем вообще сражаться, когда на кону ничего не стоит? Как говорил его соратник на арене, его брат по цепи, «в играх нет славы». Истина для того мира — и осталась истиной навсегда.

— Убит собственным братом по цепи, — тихо сказал Каргос коленопреклонённой фигуре. — Самый горький удар.

Лицевая пластина Кхарна раскололась, обнажив большую часть лица. Тот же удар, что проломил шлем капитана, выбил половину его зубов. Казалось бы, раны на лице и груди, не говоря уже об отсутствии дыхания, должны были затруднить речь, но слова звучали отчётливо.

— Я иду по Восьмеричному пути, — произнёс Кхарн, не шевеля губами. Вообще не двигаясь. — Я иду по Пути к славе.

Рой мух медленно танцевал над его неприкрытой кожей. Одна приземлилась прямо на открытый глаз.

Каргос ничего не ответил. На апотекария упало несколько теней — подошли братья.

— Верните его тело на «Завоеватель».

Реакция последовала разная. Кто-то усмехнулся, кто-то одобрительно заворчал. «Зачем?» — пробормотал один из воинов позади него.

— Он был лучшим из нас, — сказал Каргос. — Вот почему.

Апотекарий поднялся на ноги — и вместе с ним из пыли поднялось Дитя Кровопролития. Цепь, крепившая топор к запястью, пела вечный гладиаторский гимн. Вес оружия был приятен. Он нащупал на рукояти вмятины от хвата Кхарна. Провёл пальцем по руне активации, стёртой до гладкости.

После этого всё поблёкло. Каргос не мог вспомнить, как грузил тело Кхарна на десантный катер, но и не помнил, как оставил своего капитана под обломками. Либо то, либо другое должно было быть правдой, но он понятия не имел, что именно. Воспоминания превратились в серый смерч, сквозь который он брёл, следуя за фигурами в пыли.

Возможно, именно тогда и начался поход к вратам Вечности.

— Возможно, так оно и было, — согласился Инзар.

Каргос молча наблюдал за линией горизонта. Пересохший колодец горла не мог ни капли дать истерзанному телу. Кровь Императора, как же он хотел пить!

Впереди в тумане начали проступать укрепления. Высокие тёмные силуэты, несомненно, были зубчатыми крепостными стенами одного из Палатинских бастионов. Возможно, Меру. Или Пифии. Или Авалона. Нет. Стоп. Разве они уже пали?

— Это бастион Авалон, — сказал капеллан.

— Откуда ты знаешь мои мысли? — рявкнул Каргос. — Ты теперь умеешь читать в чужих разумах? Это дар тех, кого вы называете богами?

Судя по голосу, Несущий Слово оставался терпеливым и понимающим.

— Ты сказал это вслух, друг. Ты говоришь без умолку с тех пор, как мы встретились три дня назад.

Три дня… Три дня?

— Почти четыре, — подтвердил Инзар.

Каргос фыркнул, что могло означать согласие — или нет.

Через вокализатор шлема Инзара донёсся глубокий вздох.

— И, готов поспорить, ты нашёл Кхарна за неделю до этого. Возможно, даже раньше.

— Как скажешь, проповедник.

— Ты чувствуешь то же, что и я? За последние несколько часов что-то изменилось в воздухе. Некое присутствие рядом.

Апотекарий не ощущал ничего, кроме игл в глубине мозга. И не постеснялся сказать об этом.

— Твой отец здесь, Каргос. Я чувствую его священный гнев. Он ведёт за собой орду. Мы лишь паломники в его тени.

Ангрон. Здесь.

Как давно Каргос не видел того, во что превратился его отец? Воин постарался удержать эту мысль, но она ускользнула из головы, не сформированная и не высказанная.

— Там. — Инзар прервал его размышления, указывая на небо. — Видишь?

Над далёкими стенами сияла одна-единственная звезда. Едва Каргос взглянул на неё, она приковала его взор, и по коже пробежала холодная дрожь. Гвозди укусили чуть сильнее, но боль притупилась — почти облегчение.

— Ты тоже чувствуешь, — кивнул капеллан.

— Я вижу мерцание огня в небе. Ты веришь, что это Ангрон?

— Я знаю, что это он. — Несущий Слово заворожённо смотрел на далёкое пламя. — Нерождённые поют о нём за завесой. По правде говоря, это песня зависти. Они завидуют славе его возвышения. Они были созданы бессмертными. А мы, и даже наши примархи, смертны и должны бороться за вечную жизнь. И благодаря священной ярости Ангрон победил, Каргос. Твой отец прошёл этот путь — и о, как они любят и ненавидят его за то, что он преуспел!

— Путь, — повторил Каргос.

Воин словно снова услышал последние слова Кхарна.

«Мы идём по Восьмеричному пути. Мы идём по Пути к славе».

Кровь в жилах заледенела. Ему пришлось унять дрожь.

— По мне, так это просто очередные нудные колхидские стишки.

— Неужели? — В голосе Инзара не было ни капли обиды на тон Пожирателя Миров. Капеллан шагал рядом с гладиатором, обратив глазные линзы к небу. — Я говорю это ради твоей души, друг мой. Я здесь, чтобы вести тебя вперёд, как Лоргар вёл Ангрона. Ни у кого из нас нет выбора, Каргос. Теперь мы все идём одной тропой.

— Бессмертие, — апотекарий выплюнул слово с насмешкой.

— Бессмертие, — согласился Инзар. — Либо вечная агония.

— Я уже в агонии, — ухмыльнулся Каргос. — И ты научишься так жить.

— Нет, друг мой. Ты испытываешь боль. Слова не могут выразить пропасть между известной нам смертной болью и агонией без конца, что ожидает всех нас.

На востоке прогрохотали шаги титана типа «Разбойник». Он сотрясал разорённую землю, и Каргос смог разглядеть крадущийся вперёд гигантский сгорбленный силуэт. Пока богомашина приближалась к стенам, множество фигур, которые могли быть людьми, а могли и не быть, двигались за ней по пятам. Космодесантник слышал их стайный вой. Слышал шёпот, слишком далёкий, чтобы достичь его ушей. Воин почувствовал, что крепче сжимает топор, и снова посмотрел на капеллана.

— Не шути со мной, проповедник.

— Каргос, меня вряд ли можно назвать шутником.

Что правда, то правда. По какой-то причине мысль заставила Гвозди зудеть, и Пожирателю Миров пришлось рычать сквозь стиснутые зубы, сдерживая внезапный приступ непрошеного смеха:

— Ты действительно знаешь, что произойдёт с нами после смерти?

Впервые язык тела Инзара выдал его удивление. Апотекарий услышал, как у собеседника на миг перехватило дыхание и коротко щёлкнули сочленения доспеха. Таэр не ответил сразу, а вместо этого устремил взгляд в небо, наблюдая за тем, что, по его словам, было звездой гнева Ангрона.

— Теперь ты решил игнорировать меня? — Каргос рассмеялся, на сей раз по-настоящему. Кровь Императора, как это приятно!

Инзар наконец опустил взгляд с небес.

— Твой отец преподнёс великий дар вашему легиону. Гвозди Мясника стали маяком, освещающим путь. Лоргар наделил наш легион таким же даром. Он дал нам истину.

Каргос позволил своему взгляду устремиться вдаль. Не на звезду — она ощущалась как колючий жар на коже, несмотря на броню, — а на силуэты и тени орды вокруг. Он наблюдал за ними: за своими братьями, за существами, что притворялись его братьями, и за людьми, порабощёнными всеми ими. Успокаивающий голос Инзара словно отбивал гипнотический ритм.

— То была уродливая истина. Когда он узнал, что реальность — всего лишь ненавистная ложь, тонкая оболочка, под которой клокочет и скалится проклятие, это едва не сломило его. Ты можешь себе представить, друг мой? Быть первым живым существом, которое узнало — и по-настоящему осознало, — что каждого мужчину, женщину и ребёнка после смерти ждёт растворение в океане кипящего ужаса?

Каргос крепко стиснул зубы, чтобы то, что скапливалось в горле, не воплотилось в звук. Воину казалось, что его сейчас стошнит смехом и, если тот вырвется наружу, он потеряет контроль над своими конечностями. Как будто веселье Гвоздей каким-то образом овладеет им, и неизвестно, надолго ли.

— Опять дерьмовая поэзия, — пробормотал апотекарий, сам не веря собственным словам.

— Напротив. Я говорю настолько ясно, насколько могу. Слабые души будут пылать недолго — лишь мгновения агонии, прежде чем сгорят дотла и станут частью варпа. Но более сильные души, души псайкеров, могут рассчитывать на вечность…

Капеллан запнулся. Замолчал. И начал снова.

— Мы все стоим перед простым выбором. Никакая вера в ложного Бога-Императора не может спасти душу. Самых слабых из нас ожидает забвение. Мучения перед окончательным уничтожением станут наградой для сильных. Боги за завесой — удивительные существа, мой друг. Но они гневливы и, по любым человеческим меркам, безумны. Да, Несущие Слово воспевают Пантеон и поклоняются ему. Но в нашей вере есть прагматизм. Мы — легион, первым нашедший нечто достойное поклонения за пределами реальности. Но мы также первыми нашли то, чего стоит бояться.

Каргос почуял запах крови, затылок тошнотворно жгло. Гвозди кровоточили, горячая влага скапливалась в шлеме. Он чувствовал, как его жизнь каплями стекает по шее. Воин попытался заговорить, но ничего не вышло.

— Лоргар видел всё это. Он подвёл Ангрона к пропасти и дал твоему отцу шанс на бессмертие. Глупцам при взгляде на него мерещится чудовище. Зрячие же видят всё, что он преодолел. Он — Красный Ангел. Он — сын бога войны. Человек, что отказался принять смерть и агонию подземного мира. Ему была противна мысль о возможном забвении. Вместо этого… он решил жить вечно, чего бы это ни стоило.

Силуэты и тени вокруг них принялись выть и рычать. По коже Каргоса побежали мурашки; ему стоило огромных усилий не присоединиться к ним с таким же звериным рёвом. Голос Инзара теперь звучал, словно боевой барабан, как настойчивая проповедь и братское утешение.

— Ты ненавидишь Ангрона за то, что он сотворил с тобой, за грех, сделавший вас сильнее в обмен на способность мыслить? Друг мой, отец даровал гораздо больше. Он дал вам выбор, которого лишены многие другие. Вы можете умереть как смертные, страдать как смертные — или идти по этому пути и жить вечно.

Несущий Слово в тот миг сделался оком бури, единственным оплотом спокойствия. Шаги титанов сотрясали землю вокруг. Мужчины, женщины, демоны и мёртвые выли. Таэр поднял свой крозиус, указав им на одинокий светоч.

— Посмотри на своего отца, Каргос. Ибо в первую очередь он дал своим сыновьям пример для подражания.

Высоко над стенами Авалона с небес низвергалась пылающая звезда.

— Он дал вам мессию.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Бессмертие через уничтожение

Ангрон

Боль может уничтожить человека. Есть такие страдания, после которых личность просто не способна существовать в том вместилище, что осталось. Эта степень мучений часто встречается среди умирающих, но она охватывает не только тех, кто обречён на смерть. От боли человек может кричать до утраты сознания. Можно испытать такую боль, что исчезнет всё, кроме способности биться в агонии.

Существо, которое некогда было Ангроном, узнало, что так же действует и ярость.

Личность Ангрона — в той мере, в какой он вообще оставался собой, — теперь свелась к кипящему вороху синапсов. Он не обладал способностью рассуждать, потому что вихрь внутри головы не позволял ни ощущениям, ни воспоминаниям развиться в мысли. Вместо мозга у него плескалась токсичная жижа, пронизанная искрящимися кабелями. Место многослойного разума заняла ярость, настолько полная и неприкрытая, что граничила со счастьем.

После отключения высшей нервной деятельности им руководил инстинкт, окрашивавший мир в багровый, обращённый против самого себя.

И самое горькое — Ангрон лишился возможности оплакать собственную судьбу. В сердцах его братьев-примархов под всеми слоями заблуждений ещё оставалось место для мучительного сострадания, на котором они и строили свою веру. Независимо от того, какой обман им подсовывали, какой ложью они сами себя утешали, в них теплился разум, и горькие сожаления лишь подпитывали их силу. Но Ангрону, брату, который громче всех кричал о свободе, даже не суждено оценить степень рабства, до которой он дошёл.

У бессмертия много вкусов. И не все из них так сладки, как кажутся.

Возможно, Красный Ангел мучился бы сильнее, если б ему оставили хоть каплю сознания. Какое-нибудь другое божество-покровитель наверняка позволило бы осколку прежней личности бодрствовать внутри марионетки, наслаждаясь беспомощностью попавшей в его руки и всё осознающей души.

Но Кровавого бога, Отца Резни и владыку войны, нисколько не занимали насмешки по ту сторону бытия. Страдания слуг не имели значения. Ничто не имело значения, кроме проливаемой крови… и мало кто из его рабов служил этой цели так хорошо, как существо, что некогда было Ангроном с Нуцерии.

Примарх мчался во главе скандирующих его имя армий. Он парил над ними, пролетая сквозь пепельную взвесь, в которую превратился воздух Терры. Некоторые из тех, кто шёл под ним и позади него, были смертными, его сыновьями и дочерями в вознесении и проклятии. Другие никогда не имели плоти, костей и крови. Они сформировались в царстве за пределами реальности, и Ангрон уподобился им, когда перевоплотился, сбросив оковы телесности. Только кровопролитие привязывало его к этому холодному реальному миру. В любую секунду пребывания на Терре примарха могла втянуть воющая пустота. Он убивал всех и уничтожал всё, удерживаясь на физическом уровне бытия только благодаря резне.

Под ним лежал Авалон, один из последних Палатинских бастионов. У Красного Ангела сохранилась едва различимая тень знаний об этом месте. Не как о крепости с защитниками — такие понятия слишком сложны. Скорее память об обещании, которое необходимо выполнить. В Авалоне кто-то находился. Эта уверенность тоже гнездилась не в разуме, а стала инстинктом — так раб боится поцелуя кнута даже во сне.

Здесь прячется кто-то, чья кровь должна стекать по горлу Ангрона горячими глотками. Кто-то, чья смерть прикуёт нуцерийца к жизни, освободив от боли засасывающей пустоты.

Но…

Бастион Авалон перестал быть полем битвы. Враги бежали отсюда перед лицом орды. Паря над безмолвными крепостными стенами, Ангрон чуял, что живых тут больше нет. Он не думал о том, что это может означать с тактической или логистической точки зрения. Он только знал, что здесь некого убивать. Нет того существа, которое нужно уничтожить. Вообще никого.

В этот миг его глаза снова заволокла кислота. Стоило возникнуть крошечной передышке от войны и крови, как на примарха обрушилось видение — единственный постоянный образ посреди кипящего водоворота чувств. Он словно плетью хлестал по тому, что осталось от разума Ангрона, и гнал его всё дальше.

Крылья.

Белые крылья, запятнанные кровью. Крылья, выходящие из золотых доспехов. Крылья, что он пытался сломать своими когтистыми руками. Крылья, которые он ещё вырвет из мускулов и костей.

От белизны в голове он зарычал, выплёскивая бессловесную ярость. Здесь нечего разрушать, некого убивать. Мёртвый камень. Холодный металл. Пусто, кругом пусто.

Крылья. Крылья ангела. Крылья белые, ангел золотой.

Молния сверкнула по черепным имплантатам, паразитирующим в мозгу. Это было так мучительно, что он почти упал с небес.

Крылья. Крылья его брата. Его брата, ангела, чья кровь должна стекать по горлу нуцерийца, принося силу и избавление боли.

Его брата, которого здесь нет.

Ангрон снова огласил небеса хищным рёвом, по-звериному пытаясь уменьшить боль. Как и всегда, из этого ничего не вышло. В такие мгновения даже те жалкие обрывки личности, которыми он ещё обладал, тонули в песне бога войны, контролировавшей каждый атом его существа. Но где-то в пыли под собой примарх ощутил тепло жизни, и этого хватило, чтобы привлечь внимание его деградировавшего мозга и пробудить первобытную жажду. Проблеск, не больше, но и этого оказалось достаточно.

Ангрон нырнул вслепую, оставляя за собой огненный след. Лишённый грации, словно горгулья, быстрый, как падающая звезда. Здесь всё же была добыча.

О гибели титана «Конкламатус» нет записей ни в одном имперском архиве — по крайней мере, ни в одном, пережившем осаду Терры, — и она осталась незамеченной защитниками Дворца. За несколько дней до смерти его уже списали как потерю, а те, кто был в состоянии оплакать его, уже оплакали.

Принцепс и команда богомашины вызвались остаться в Авалоне после того, как остальные покинут бастион. У них не было выбора. Война искалечила «Конкламатус», и титан едва мог двигаться. Вместо того чтобы ковылять по ничейным землям, пока неизбежный паралич не разобьёт реактор на полпути к Санктуму, он вышел из бастиона Авалон и опустился на колено перед стеной. Там и остался, в пыли и пепле. В ожидании.

Его стабилизаторы пробило насквозь, а движители барахлили после месяцев службы во Внешнем дворце. После отступления для ремонта «Конкламатус» получил приказ вернуться в строй ещё до того, как хоть один адепт поднёс сварочный аппарат к его разбитому корпусу. Поэтому он преклонил колено в пыль — не ради символизма, а для устойчивости, максимально приспособив свою ветхую конструкцию для ведения огня.

У команды имелось то, что можно было бы великодушно назвать планом, хотя правильнее — намерением. Когда орда обрушится на титан, тот пустит в ход немногие оставшиеся боеприпасы. Большую часть своих запасов он отдал отступающим братьям. Несмотря на травмы реактора и приниженную позу, он оставался «Владыкой войны» и намеревался умереть так же, как жил, — владыкой войны. Его руки были направлены туда, где, по представлениям экипажа, проходила линия горизонта. На правой крепилось орудие «Беликоза», гудящее от слабого заряда — способного тем не менее сровнять с землёй квартал города. Левая оканчивалась клешнёй, чьи когти были изуродованы непосильным использованием, но всё ещё могли двигаться, всё ещё сохраняли способность сжиматься и разжиматься. В корпусе осталось несколько артиллерийских снарядов, уже заряженных в наплечные орудия. Эти макробластеры при вращении станут выть — исполнят единую и, как ожидалось, славную финальную симфонию.

Но плану не суждено было осуществиться. Можно только предполагать, что творилось в умах принцепса и экипажа. Пожалуй, правда, жестокая и простая, заключается в том, что последний бой «Конкламатуса» стал лишь одним из десятков миллионов в этой войне. Заслуживает ли его команда вечной памяти, тогда как множество других остались незамеченными, безвестными и обречёнными на забвение? Орде, несущейся к титану, не было никакого дела до человеческих жизней под бронёй, а его убийцу они волновали и того меньше. Поэтому последний бой «Конкламатуса» прошёл так.

Добыча Ангрона была закована в мешавшее ему железо, и примарх нанёс первый удар не в попытке убить, а чтобы пробить панцирь.

Он многого не осознавал. Не знал, что ударил «Конкламатус» между гигантских лопаток с силой, достаточной, чтобы сломать механизмы его позвоночника и расколоть десятки поршней в позвонках. Не знал, что командиру титана, удостоившемуся почестей за сорок шесть лет безупречной службы в Легио Игнатум, при взгляде на Красного Ангела выжгло глаза. Не знал, что душу принцепса уже вырвало из плоти и она начала кипеть в варпе ещё до того, как он перестал кричать.

А если б Ангрон и узнал хоть о чём-то из этого, ему было плевать. Такие факты не имели смысла для существа, в какое он превратился.

Примарх знал лишь, что в теле титана есть кровь, которая может течь, и жизни, которые нужно оборвать. Он вырвал сердце-реактор «Конкламатуса», не обращая внимания, как ядро, извергавшее пламя искусственного термоядерного синтеза, жгло его плоть. Эссенция эмпирей, составлявшая его физическую оболочку, регенерировала даже после полного уничтожения. Именно так он выживал, процветая за счёт разрушения. Ангрон достиг сомнительной вершины: он совершил последние шаги на Пути к славе. Обрёл бессмертие через уничтожение.

Обезумев от ярости, нуцериец швырнул свою горящую ношу в стену бастиона Авалон. На краткий миг вспыхнуло ложное солнце — ещё один взрыв среди миллионов других на этой покрытой шрамами планете. Затем в мире рушащихся стен рухнула ещё одна, и Ангрон проревел единственное слово, которое ещё был в состоянии произнести.

Он выкрикнул имя своего брата.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОСЛЕПЛЁННЫЙ МИР

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Последний человек на Терре

Амит

Демон родился в миг, когда умерла королева, отравленная королём, которого она любила. Когда она испустила последний вздох, запутавшись в шёлковых простынях с узором из капель крови, демон издал младенческий крик в царстве за пределами реальности.

Первым, что сожрал демон, стала потерянная душа королевы, вырванная из тела в кипящий варп. Пожалуй, в этом была своя мрачная поэзия.

История, этот ненасытный лжец, со временем поглотит имена вероломного короля и преданной им королевы. Для космоса их правление ничего не значило — лишь два человека среди кишащих квинтиллионов, ещё одни тщеславные правители очередной империи на очередной планете, движущейся сквозь бесконечную тьму. Настоящим смыслом их жизней стало убийство в ночи, вспыхнувшая за ним война и чума, последовавшая за войной. Столько страданий из-за щепотки трав в одном кубке вина.

Существо, родившееся в результате их действий, не знало имён тех, благодаря кому появилось на свет. Его настоящим отцом было предательство, а настоящей матерью — болезнь. Оно росло за завесой между реальностью и имматериумом, обретая форму среди течений варпа. У кипящего эфира были свои законы, но они ничем не напоминали физику реальности. Времени там не существовало.

Демон развивался. Он начал осознавать себя, и сила его возросла.

Создание получило имена от служителей культов, основанных ради поклонения ему, а также от кажущихся набожными мужчин и женщин, стремившихся уничтожить его. Оно принимало эти имена, поклонение и ненависть как должное.

Безвременье закончилось в точке между «всегда» и «никогда». Демон воплотился в мире, который когда-то назывался Землёй, а теперь — Террой. Вместе с бесчисленными сонмами сородичей он был призван, чтобы вопить о своём отвращении и ярости у разрушенных бастионов сражающегося Императора. Всё прежнее существование твари вело к этому моменту. Наконец-то демон мог нести мучения в материальный мир.

Перестав быть сном, он вырвался из варпа в реальность.

Его руки представляли собой девятисуставчатые когти, сросшиеся с рукоятью ржавого меча. Единственный вытаращенный глаз молочного цвета наполовину скрывала засохшая корка. В плазме раковой опухоли, что выдавала себя за его плоть, он нёс чуму, которая некогда пронеслась по давно забытой стране короля и королевы. Со слюной он источал вирусы. Он вопил о болезни.

И умер через четыре секунды после проявления.

Словно на скотобойне, его тело рассекли на куски, и те распались. Останки демона — несвязанные витки эктоплазматической жижи — сгорели дотла в грязном воздухе.

Его убийцей стал воин-астартес в потрескавшихся доспехах, с зазубренным ножом в одной руке и цепным мечом в другой. С обоих клинков стекали струйки призрачной крови. На его нагруднике красовался выкованный из бронзы крылатый череп — Империалис, знак чистой верности, который носили все оставшиеся в живых защитники. На одном из наплечников энохианским шрифтом[6] было указано имя — Нассир Амит.

Как и все ему подобные, Амит был и одновременно, строго говоря, не был человеком. Если точнее, Легионес Астартес представляли собой особый подвид, созданный путём манипуляций с человеческим геномом. Или, ещё точнее, Амита следовало считать не человеком, а живым оружием, плодом геноконструирования, заключённым в слои силового керамита.

Некоторые его собратья восставали против этой идеи. Другие приняли её. По обе стороны фронта встречались приверженцы и противники данной концепции.

Амит её поддерживал. Заботы, обременявшие людей, отвлекали бы его от достижения цели. Он отринул свою человечность как нечто устаревшее.

А теперь он ничего не мог разглядеть в клубах пыли. Ни развалины Дворца на севере, востоке и юге. Ни последнюю преграду на пути орды — Дельфийскую стену на западе. Мир накрыла зима пепла и дыма.

Даже грохот обстрелов, который доносился отовсюду несколько месяцев подряд, лишая сна, даже барабанный бой бомбардировок теперь стихли до глухого шёпота, уловленные пеплом в воздухе. Пеплом, которым стал воздух.

И ксеносы из другого измерения здесь. Эти существа…

«Демоны. Ты знаешь, что они демоны. Почему ты избегаешь этого слова?»

…лишь изредка появлялись в пределах Палатинского кольца. Император в своей славе сдерживал их.

Но не теперь.

Амит стоял в сердце задыхающегося под пеплом мира и раз за разом вызывал подкрепления, запрашивал доклады и приказы, но больше не получал ответов. Он пытался выйти на связь в девятнадцатый раз после падения бастиона Пифия. Уже несколько часов он не встречал ни других выживших, ни врагов.

Ещё до того, как отказал вокс, защитники Терры знали, что всё кончено. Хан ранен и лежал при смерти. Последняя стена пала, а вместе с ней и районы Внутреннего дворца. Выжившие также не сомневались в том, что будет дальше, — предатели с триумфальной ухмылкой вещали об этом тысячи и тысячи раз по всем каналам. Хорус готов к высадке. Его глашатай, Ангрон, расчищал дорожку, убивая всех между Последней стеной и вратами Вечности.

Затем вокс начал затихать. С других аванпостов на линии огня доносилось всё меньше напряжённых голосов. Они не предлагали друг другу никакой помощи, лишь сообщали о своём бедственном положении: кто — с мрачным юмором, кто — со страдальческими проклятиями, кто — с печальной искренностью. Голоса, которые с треском транслировали приходящие в негодность вокс-передатчики, звучали то задыхающимися, то напряжёнными от боли и скрытых эмоций. Все они намекали на ранения, в которых говорящие не хотели признаваться. На фоне каждого сообщения слышались выстрелы, и всех объединяла слепота. Все они были окружены. Никто не мог вырваться, и никто не мог ничего разглядеть.

Бастион Пифия пал три часа назад. Перед тем как покинуть крепость, Амит добавил к рою вокс-сообщений свой заключительный отчёт. Нассир уходил одним из последних, и цитадель сотрясалась вокруг него, осыпаясь дождём обломков.

— На юг, — приказал он выжившим воинам и беженцам, которых они были вынуждены защищать. — Не в Разави, они тоже эвакуируются. Идите к бастиону Голгофа. Если не сможете добраться до Голгофы, бегите в Санктум.

Командир сознавал, что отправляет людей в пустоши на верную смерть. Никто уже не знал достоверно, в какой стороне находится юг. Большинство приборов выдавали произвольные данные о направлении и регистрировали течение времени внезапными скачками. Два патруля, встретившиеся в пепле, доложили бы, что сейчас два разных дня недели. Всё искажалось пылью или помехами, которые насылали…

«Демоны, они демоны».

…нематериальные ксеносы, прорываясь из их реальности в эту.

Амит не снял шлем, чтобы не встретить тишину беззащитным. Даже его усовершенствованные лёгкие с трудом справлялись с загрязнившим воздух пеплом. Воин шёл по израненной земле, через колдобины, воронки и завалы на месте дорог, площадей и колоннад — всё стёрли в пыль орбитальные бомбардировки, огонь титанов, артиллерия, передовые отряды орды Хоруса. Всё разрушалось и уничтожалось с тупой ненавистью.

Земля была заражена. Он ступал осторожно, обходя участки, где почва покрылась мозолями и бородавками, и держался подальше от рябящих луж не-воды, которые воняли, как раковая опухоль. Кто бы мог подумать, что мрамор может сочиться гноем? Кто мог предположить, что твердь способна кровоточить?

От такого невозможно оправиться. Кто бы ни выиграл войну, болезнь навсегда останется в сердцевине Терры.

Амит продолжал идти. Он решил присоединиться к одному из конвоев. Некоторое время компанию ему составлял только звук собственных шагов. Легионер давно и смертельно устал, утомление пропитало его до костей. Когда он в последний раз спал по-настоящему? Несколько недель назад, на Преграде Горгона, перед великой битвой за стену Сатурна урвал полчаса. Словно в прошлой жизни. Которую прожил кто-то другой.

Он проходил мимо мёртвых — врагов, братьев, сородичей или солдат, которыми они командовали. Большинство покойников поглощала вздыбленная земля — нити нереальности сплетались поверх тел и сплавляли их с заражённым камнем. Другие трупы медленно срастались, соединяясь клейкой грязью, превращаясь в массу некротической плоти. В пустошах прорастал сад, и нельзя допустить, чтобы его плоды созрели.

Легионер шагал. Прицельная сетка визора свободно скользила по неразличимому в белёсой пыли ландшафту. Он не искал живых врагов. Он надеялся найти вообще хоть кого-нибудь живого.

Такое случается на войне: вдруг между долгими часами сражения настаёт нездешняя тишина, непрочная, но даже отдалённые раскаты артиллерийского огня растворяются в ней. И наоборот, внезапный взрыв звука и скачок адреналина между медленно тянущимися часами безделья.

Но всё же по спине бежал холодок от непрошеной мысли, что война на самом деле закончилась и только он один не убит. Последний выживший в некрополе человечества.

За этой мыслью последовала другая: что он и сам уже умер. Погиб в бою и теперь блуждает в белых пустошах. Возможно, после смерти он отправлен сюда, в пепельное чистилище.

— Это доминион Нассир Амит из Девятого легиона, нахожусь к югу от бастиона Пифия в Палатине.

Шум помех.

— Бастион Пифия пал.

Помехи.

— Кто-нибудь слышит меня?

Помехи.

Когда он в последний раз видел своего отца? В тот день Сангвиний уже был на грани истощения: Ангел Императора стремился сражаться везде и сразу, пока Хан умирал, а Дорн попал в окружение. Может, сейчас примарх организует оборону одной из Палатинских цитаделей? Или всё ещё парит где-то над пеплом в поисках врагов на земле?

Амит наткнулся на новые тела. Ещё больше людей, погибших во время бегства из Пифии или какого-то другого бастиона. На них уже осела пыль, скрыв радиационные ожоги и облачив покойных, что вернуло им толику достоинства. Один умер с открытым ртом — теперь тот был полон серой пыли, — и вялая рука мертвеца лежала на раскрошенном камне, пальцы скрючились в паре сантиметров от упавшей лазерной винтовки.

Они умирали так легко, эти солдаты Имперской Армии. В самом деле, что такое человек, как не мешок с кровью и костями, лопающийся при малейшем давлении? Но, к их чести, они умели сражаться. Любой, кто смог дожить до последних часов войны, обладал немалой долей мастерства, решительности и чертовского везения. Теперь на счету была каждая винтовка, равно как и каждое сердце, которое билось за ней.

Когда линия фронта растворилась в пепельном тумане, эта территория стала вражеской. За время войны Амит не раз бывал в захваченных противником областях, видел врытые в землю огромные железные столбы, подпёртые обрезками строительных лесов и увешанные мертвецами. Гордо возвышались виселицы, на которых болтались казнённые защитники Терры. Солдаты, гражданские, астартес — их смерть превратили в надругательство. Трупы были закованы в цепи, освежёваны и осквернены десятком других способов, чтобы привлечь взгляды чёрных глаз безумных богов.

Но эти тела никто не осквернил. Что бы ни убило спасавшихся мужчин и женщин, оно буквально появилось из ниоткуда.

Амит вглядывался в пустошь вокруг. Сочленения его изношенных доспехов потрескивали барахлящими сервоприводами, когда воин поворачивал голову.

Оно всё ещё здесь, где-то рядом.

Его внимание привлекло движение. У мёртвой женщины открылся рот, из него показались длинные пальцы. Тело покойницы вздрогнуло. Нассир приблизился, и навстречу ему из груды покрытых пылью трупов поднялась вновь рождённая рогатая тварь, использовавшая их смерть как дверь в реальность.

Они смотрели друг на друга, сверхчеловек и монстр. Демона привлекло присутствие Нассира Амита, он питался гневом, бившимся в двух сердцах космодесантника. Краснокожее существо оскалилось, стоя на кургане из тел. Оно вопило, высунув язык, и провозглашало своё превосходство. Оно выкрикивало своё имя на языке, который людям не суждено понять.

Амит уже слышал всё это раньше. Он поднял меч и кинжал, медленно вращая ими, чтобы ослабить боль в запястьях, и двинулся вперёд.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Прокажённое чрево

Зефон

Он проснулся во тьме и тишине, и пробуждение выдалось неприятным. Обычно сверхлюди из Легионес Астартес прекращали сон мгновенно, приходя в сознание синаптическим рывком. Сейчас произошло по-другому — не столько пробуждение от дремоты, сколько восстановление сознания, вынырнувшего из глубин комы.

Лишённый выбора, он лежал на спине, наблюдая за мерцанием маломощных лампочек над собой и прислушиваясь к биению двух своих сердец. Ритм одного был медленным и регулярным, другое билось лишь раз в десять секунд или около того — оно станет активным при экстремальных нагрузках. За этим барабанным боем удалось расслышать, как слабо урчат его доспехи.

Когда воин попытался заговорить, голос оказался запинающимся, хриплым от усталости.

— Они пристрелялись по главной стене, — сказал он мерцавшим над головой осветительным шарам. — Вам нельзя здесь находиться.

Он не хотел этого говорить. Сам не знал, почему это сказал и что это значит.

Голос, который ему не удалось узнать, произнёс незнакомое имя. Воин не видел говорившего; он всё ещё не мог даже повернуть голову. Попытался сказать, что ничего не понимает, но слова опять выходили неправильными.

— Враг подошёл вплотную к передовым укреплениям. Артиллерия начала обстрел. Если орудия на стене стреляют, значит, они тоже могут по нам попасть. И у них, и у нас есть шанс достать неприятеля на большом расстоянии. Что вы здесь делаете? Вы не из ополчения.

Вновь послышался голос, такой же спокойный, как и раньше. На этот раз он произнёс не только имя.

— Интересно, — сказал кто-то; проходя через трещащий динамик, звук становился металлическим и безэмоциональным, но это был человеческий голос. — Остатки воспоминаний. Возможно, это последние слова, предшествовавшие потере сознания.

— Они пристрелялись по главной стене, — повторил воин. Произносить эту фразу было мучительно. Словно кто-то засунул пальцы в горло, заставляя мышцы издавать неправильные звуки. Хотелось закричать, освободить гортань от перекрывших её странных слов… Но он боялся, что вместо крика снова прозвучит размеренное «Они пристрелялись по главной стене. Вам нельзя здесь находиться».

— Слушайте меня, — продолжал голос. — Вы же слышите меня?

«Да, — попытался ответить он. — Да, я слышу тебя».

— Они пристрелялись по главной стене, — сказал космодесантник вместо этого.

— Действительно? — проронил голос. — Сколь бы занимательным ни было предсмертное бормотание, сейчас не время для подобных рассуждений. Я должен извлечь вас из прокажённого чрева вашего перерождения. А теперь… сожмите кулак. Вы можете это сделать?

Воин сжал кулак. По крайней мере, думал, что сжимает.

— Хорошо, — похвалил голос. — Хорошо. Теперь снова откройте глаза.

Он и не заметил, что закрыл их. С трудом распахнул — ресницы были липкими, а зрение — нечётким. Он попытался сказать об этом, но снова не смог.

— Они пристрелялись…

— Священный Марс, да заткнись! — вздохнул голос, а затем пробормотал: — Возможно, они были правы насчёт повреждения мозга.

К нему присоединились другие голоса, такие же обеспокоенные.

— Мы должны его осмотреть, — сказал один из них.

— Непременно, — согласился первый. — Приступайте к своим обязанностям.

— Повелитель? — Новый голос звучал гораздо мягче. — Повелитель, это Шафия. Я с вами. Мы все с вами. Можете ли вы открыть глаза, господин?

Он снова открыл их. Склонившаяся над ним фигура расплывалась, неразличимая в чертах. Послышался звук распыляемого спрея, и по лицу пробежал холодок влаги, а уголки глаз промокнули тканью.

Это немного помогло. Фигура исчезла, и он вновь уставился в потолок над собой. Зрелище не принесло просветления, потому что увиденное было абсурдно.

— Как, — спросил он, — как может гнить металл?

Ни один из голосов не стал отвечать на вопрос. Воин слышал, как в полутьме вокруг него двигались несколько фигур, слышал их шаркающие шаги и воющую пневматику бионических протезов. Он различал дыхание незнакомцев — медленное, спокойное, но какое-то затруднённое. Эти звуки были ему знакомы. Так двигались и дышали сервиторы.

— Хозяин, вы можете сесть?

Космодесантник приподнялся. Сочленения доспехов затрещали, и тут же с тошнотворной вспышкой в затылке пришла боль. С ней он мог справиться — легче, чем с головокружением и тошнотой. Тошноту астартес испытывали крайне редко: генная инженерия поставила их выше слабостей смертных.

Он двигался медленно, поднимаясь с помощью плавно работающей тонкой бионики. Когда недомогание прошло, воин посмотрел на свои руки и увидел ладони и пальцы из полированного металла, почувствовал, как те плавно гудят, радуясь аугметическому совершенству. Обе его руки теперь стали искусственными, как и одна из ног. Не грубые и функциональные легионные протезы, а прекрасная, искусно сделанная бионика, по форме и нервной чувствительности копирующая конечности человека. Они не казались фальшивыми. Ощущались как его руки, его кисти, его ноги. Они были естественными.

— Знаешь, я могу обтянуть их кожей, — произнёс первый голос где-то вдалеке. — Покрыть бионику клонированной плотью — значит доказать высочайший уровень мастерства. В некотором смысле это довольно заманчиво. Но сейчас у нас нет времени.

Зефон опустил свои серебряные руки. В его грудь и бёдра через разъёмы в броне входили химические капельницы, наполняющие организм жидкостями из стального резервуара, сбоку пристёгнутого к хирургическому столу. Теперь, сидя, воин чувствовал, что к нему возвращаются силы, а вместе с ними и ясность мысли. Но это был медленный процесс. Неохотное возвращение.

Комната вокруг оказалась чем-то заражена — не ржавчиной или естественной плесенью, а изуродована гнойниками. Под металлом проступали отвратительно вздувшиеся вены. Многие из них сочились чёрной жижей, которая походила на масло и пахла больной кровью.

Он находился в медицинской камере вместе с множеством других пациентов — по большей части уже мертвецов. Мужчины и женщины в потрёпанной военной форме безмолвно лежали на койках и операционных столах. Судя по тому, как они вздулись, эти люди умерли несколько дней назад, но пыль тонкой пеленой покрывала всех так, словно покойники пролежали здесь несколько месяцев.

Потолок и железные опорные балки изъела коррозия. Они выглядели разлагающимися, их разрушение невозможно было объяснить биологическими причинами. Вдоль стен стояли стазисные капсулы: некоторые — открытые и пустые, в других спали введённые в анабиоз воины Астартес. Несколько капсул, ещё сохранивших энергию, излучали слабый голубой свет на смешанную с кровью суспензию внутри.

Он почувствовал запах этого места. Запах нескольких сотен людей, оставленных умирать и медленно разлагаться под влиянием органических процессов. Это снова вызвало вспышку боли в затылке.

— Что здесь произошло? — спросил воин.

— Не «произошло», а ещё происходит, — огрызнулся первый голос. Ему что, сложно просто ответить? — Можешь вознести благодарственные молитвы Омниссии за то, что я нашёл тебя, пока не стало слишком поздно.

Он огляделся вокруг, пока зрение продолжало восстанавливаться. Несколько спасителей окружили его хирургический стол — некоторые из них были людьми, другие — сервиторами.

Последние стояли с отвисшими челюстями и тусклыми глазами — группа оборванцев в грязных комбинезонах. Их головы покрывали шрамы и татуировки с тюремными кодами. Каждый подвергся бионическому наказанию: руки заменены металлическими когтями или громоздкими тяжёлыми болтерами, мускульные кабели обвивают позвоночники, на месте глаз у нескольких — поцарапанные красные линзы. У одной из бывших заключённых по подбородку стекала слюна, и женщина снова и снова бормотала по слогам одну и ту же бессмыслицу. Остальные стояли тихо, но не беззвучно — воздух с силой втягивался в их тела и вырывался обратно благодаря простым и грубым кибернетическим имплантатам.

Людей он узнал сразу. Шафия, преданная Шафия, в своём красном платке — цвет их легиона. Эристес в монашеской робе, окрашенной в тот же знакомый багровый оттенок. И Шенкай, выглядевший таким же измождённым, как и его родители: тёмные глаза прищурены и прикрыты надвинутым капюшоном.

— Мы очень рады видеть вас, господин, — заверил Эристес.

«Они отнюдь не выглядят радостными», — заметил Зефон. Они выглядели испуганными.

— И я рад видеть вас троих.

Ещё недавно это было бы ложью, произнесённой из вежливости, — или, что вероятнее, не сказанной вовсе. Когда его сослали на Терру в составе Воинства Крестоносцев, присутствие оружейных трэллов лишь напоминало, что он больше никогда не сможет сражаться. Он был капитаном-калекой, ангелом-инвалидом. Что толку от его арсенальных слуг?

Аугметические дары Лэнда изменили ситуацию. Сначала — особые операции, позволившие Зефону сражаться в Паутине, затем — более интенсивное протезирование, вернувшее ему превосходство среди астартес.

Космодесантник оглядел своих слуг и сопровождавших их сервиторов. Двое переделанных заключённых стояли по обе стороны от него: один управлял химическими батареями, подсоединёнными к разъёмам доспехов, другой смотрел мёртвыми глазами на ручной ауспик-сканер, неуклюже зажатый рукой в перчатке. Переведя взгляд, воин принялся разглядывать рунические метки на металлическом боку бака с химикатами.

Происходящий ритуал связал обрывки его потрёпанной памяти. Он видел это раньше. И знал, что это значит.

— Почему они это делают? — спросил Зефон.

После его вопроса повисла тишина. Трэллы не ответили. Наконец вернулся первый голос — теперь он звучал обеспокоенно.

— Они восстанавливают тебя после стазиса. Вливают химикаты, необходимые для нейтрализации токсинов, образовавшихся в результате приостановки жизнедеятельности. Это должно быть очевидно даже при твоей дезориентации.

— Ты меня неправильно понял, — возразил воин. — Я знаю, что со мной делают. Но почему этим заняты они? Сервиторы, а не легионные апотекарии?

— Потому что большинство апотекариев твоего легиона погибли. Вообще много кто погиб.

Что-то в тоне голоса отозвалось в сознании пациента, вызывая к жизни новые воспоминания. Он вдруг увидел перед собой лицо — лицо старика с гримасой презрения и отвращения.

Да. Остатки тумана рассеивались. Из глубин памяти всплыло имя.

— Где ты, Архан? Не вижу тебя.

Сверху послышалось жужжание дешёвой скрипучей антигравитационной системы. Подрагивая, вниз неуклюже опустился сервочереп. Он представлял собой полированную кость с вживлённым скоплением игл сенсоров в глазницах, а челюсть была заменена помятым вокс-динамиком.

— Долговременная память, похоже, не повреждена, — треща, отметил череп. На кончиках сенсорных игл замигали красные огоньки. — Ты, по крайней мере, узнаёшь меня и, предположительно, этих трёх рабов.

— Они не рабы, — тут же запротестовал Зефон.

— Да, разумеется, и мы не собираемся спорить об этом. Ты помнишь своё имя?

Воин ощутил лёгкий дискомфорт: ему действительно пришлось на мгновение задуматься. К тому же он успел заметить, насколько тревожными взглядами обменялись его трэллы.

— Зефон, — назвался космодесантник. — Доминион Кровавых Ангелов. Экзарх Высокого Воинства. Мои братья знают меня как Несущего Печаль.

Голос — Архан Лэнд — издал противный смешок.

— Пафос Космодесанта! Вам мало поджечь Галактику, вы ещё и считаете себя героями, достойными титулов, над которыми все остальные потешаются.

Пробудившийся воин не стал обижаться на старика. Почему-то неуважение показалось ему привычным и не слишком искренним.

— Хозяин? — Это была Шафия, старшая среди его слуг. — Вы можете встать?

Зефон вздохнул и ещё раз оглядел отравленный зал.

— Пока нет. Но чувства и силы понемногу возвращаются. Честно говоря, я удивлён тем, что вижу. Что это за ужасное место?

— Позволь мне, — трескучим голосом сказал Архан Лэнд.

Сервочереп несколько раз щёлкнул, и из его левой глазницы хлынул поток голубого света. Рябящий гололит показал худого старика в рваных одеждах, зависшего сантиметрах в двадцати над заляпанными кровью плитками пола. Даже в виде низкокачественной проекции Лэнд казался не просто измождённым, а ещё хуже. Лицо осунулось, кожа грязная. Одна из костлявых рук дрожала.

— Хорошо выглядишь, друг мой, — мягко солгал Зефон.

— О, заткнись, — усмехнулся Архан. — А находишься ты в одном из медицинских склепов бастиона Разави, в катакомбах. Здесь тебя хранили вместе с бессчётным множеством других мёртвых, раненых и застывших в стазисе. Мне сказали, либо ты мёртв, либо твой мозг необратимо повреждён — что в случае с вами, сверхлюдьми, почти одно и то же. Отчёты противоречили один другому, и я решил проверить лично. Ты должен был храниться в Бхабе. Я потратил целую вечность, чтобы найти тебя.

Зефону не понравилось слово «храниться», но сейчас было не до диспутов. Он поднял руку, пытаясь прервать Лэнда и попросить говорить медленнее, но марсианина оказалось не так легко остановить. Череп продолжал передавать голос, на полсекунды отставая от движений гололита.

— Подземные уровни уже покинуты, а верхние готовятся к эвакуации. Я собрал твоих слуг и отправил команду вниз, чтобы найти тебя. Я бы сказал, вопреки здравому смыслу.

Всё, что говорил Лэнд, не поддавалось уразумению. Чтобы защитники покинули бастион Разави, враг должен…

— Архан, — обратился воин к мерцающей проекции. — Последняя стена и вправду пала?

Улыбка марсианина получилась не слишком приятной.

— Она пробита во многих местах. Орда магистра войны продвигается через районы Внутреннего дворца.

В наступившей тишине слышалось гудение силового доспеха Зефона.

— Господин, — мягко позвал Эристес. Кровавый Ангел видел, что трэлл пытается не выказывать нетерпения. — Вы уже можете встать?

Ему с трудом удалось подняться на ноги. Сервоприводы на бёдрах и коленях двигались плавно, но силы не спешили возвращаться. Увидев, что его оружие висит на гравиобвязке за спиной Шенкая, космодесантник почувствовал облегчение, которое вполне можно было назвать глубоким.

Когда ноги коснулись пола, его пронзило чувство, похожее на голод, — оно возрастало по мере восстановления сознания и способности двигаться. Язык воина стал тонким, как лоскуток кожи. Ощущение расползалось по пересохшим венам — все механизмы тела требовали смазки. Оно было сильнее, чем жажда от обезвоживания.

«Я обескровлен, — подумал Зефон. — Иссушён. Пустая оболочка. Разве они этого не видят?»

Но они не замечали. Вероятно, внешне его состояние проявлялось не так ярко. Все трое трэллов приблизились к нему, осматривая бионику, оценивая повреждения доспехов, заделывая трещины на броне мазками герметика.

Экзарх никогда не чувствовал жажду крови вне поля боя. Там она давила на него, была внутренним врагом, которому следовало противостоять силой воли. Здесь же, в темноте, она кипела в горле и грозила задушить Кровавого Ангела. Биение сердец его трэллов было странно приятным, ритм завораживал и манил.

— Повелитель, — произнёс кто-то.

— Интересно, — сказал кто-то другой. — Ин-н-нтерр-ресно.

Зефон выдохнул сквозь приоткрытый рот, заново собираясь с мыслями.

— Расскажи мне, что произошло, — обратился он к Архану Лэнду.

Гололитический призрак покачал головой.

— Я не собираюсь зачитывать список всего, что мы потеряли после твоего ранения. Война закончится раньше, чем я дойду до половины.

— Тогда кратко. Мне нужна информация, Архан.

Повисла пауза. На миг Зефон поверил, что мелочность Лэнда возьмёт верх. К счастью, он ошибся.

— Тебя ранили на Преграде Горгона. Стазисная мембрана ввела тебя в анабиоз, среагировав на отказ органов, нарушение целостности черепа, потерю крови…

Зефона шатало, но чувствовал он себя великолепно — учитывая, какие раны… огонь, настолько яркий, что ослепил космодесантника. Жар, такой сильный, что у него появился собственный обжигающий звук. Невероятный грохот падающих камней… воин получил во время взрыва.

— Я помню, — сказал он. — Я помню Преграду Горгона.

— Ну, после этого всё пошло крайне неудачно. Враг заполонил Внутренний дворец. Почти все укрепления пали, кроме Палатинского кольца. Бастионы Меру, Сидон, Шеол… все они потеряны. Последнее, что мы слышали о бастионах Пифия и Авалон, — они разрушены. Бхаб и остальные ещё держатся, но осаждены, их защитникам не выбраться. Четвёртый[7] примарх — в окружённом бастионе Бхаб, он в ловушке.

Четвёртый примарх. Зефон почувствовал слабый прилив раздражения, не пересиливший голод в пересохших венах.

— Произнеси его имя, — потребовал Кровавый Ангел. — Скажи: «Рогал Дорн».

— Как я уже сказал, — продолжил Лэнд, не сбившись ни на секунду, — Четвёртый примарх. И пока мы говорим, бастионы, ещё не лежащие в руинах, покидают или захватывают. Всё во Внутреннем дворце разлагается. Или заражено. Или гниёт. Или мутирует. Или болеет раком. Мы отступаем так быстро, как только можем, опережая эту гадость. Ты не знаешь, каково там, Зефон.

— Хозяин, — перебил Эристес, даже не взглянув на гололит Лэнда. — Мы должны проверить ваш двигательный диапазон.

Воин кивнул в знак согласия, однако его внимание оставалось приковано к Лэнду, пока легионер по очереди напрягал и расслаблял мышцы, как биологические, так и бионические. Он повёл плечами и вытянул руки. В зловонной тьме затрещали сочленения брони и захрустели сухожилия. Эристес, оценщик его физической формы, пристально наблюдал, высматривая болезненность, скованность и другие изъяны.

Тусклый свет играл на серебристых кибернетических конечностях. Несмотря на повреждения — царапины и вмятины от камней на Преграде Горгона, — протезы были сделаны очень искусно. Марсианин сам разработал их, чтобы заменить отказавшую бионику Кровавого Ангела.

К нему возвращались воспоминания — и хорошие, и плохие.

«Они пристрелялись по главной стене. Что вы здесь делаете? Вы не из ополчения». Когда начался обстрел, он столкнулся с гражданской. И защитил её. Обхватил, когда здание обрушилось на них, прикрыл её тело своим…

— На Преграде Горгона была гражданская, — пробормотал Зефон. — Артиллерия… Я пытался спасти женщину.

— Действительно? — Лэнда рассказ явно не растрогал. — Какая захватывающая история.

— Её звали Керис Гонн. Одна из новых дознавателей Преторианца. Вы не знаете, выжила ли она после взрыва?

— Не знаю и знать не хочу. Кстати, не за что. Ты был бы мёртв, если б не найденные при археологических раскопках нанотехнологии Тёмных веков и кустарная бионика, которые я использовал для восстановления твоего мозгового ствола и центральной нервной системы месяцы назад. Их способности к регенерации, конечно, невелики — и, хе-хе, несколько незаконны, — но этого оказалось достаточно, чтобы ты не умер от мучительного кровоизлияния в мозг.

— Тёмные века?.. — Зефон колебался. — И ты говоришь об этом так буднично?

— Думаю, ты хотел сказать: «Спасибо, Архан, твоя легендарная щедрость снова окупилась!»

Экзарх вздохнул и насмешливо посмотрел на техноархеолога-призрака.

— Я произнёс именно то, что хотел.

— Как всегда, Зефон, твоя щемяще проникновенная искренность — скукотища, на которую у меня нет ни времени, ни терпения. Полагаю, теперь, когда я спас тебе жизнь, мой долг перед тобой исполнен. Кроме того, — фыркнув, добавил Лэнд, — в этом моём творении нет ни одного компонента, который был бы полностью безопасен и принцип работы которого бы я полностью понимал.

— Это утешает, — улыбнулся экзарх. — В какой-то степени.

— Как я уже сказал, всегда пожалуйста. А теперь, будь добр, уходи отсюда.

— Кажется, всё в порядке, — сказал Эристес, продолжая ходить вокруг и наблюдать за процессом. Он смотрел, как сервиторы под управлением Лэнда извлекают химические батареи из гнёзд брони господина.

Кровавый Ангел провёл пальцами по своим длинным волосам и собрал их в узел на затылке, чтобы не падали на глаза. Он действовал осторожно: боль всё ещё пульсировала в задней части черепа. Крови после этого на руках не оказалось. Уже хорошо.

Теперь он мог вспомнить всё: каждый час войны, каждую минуту боёв, тактических отступлений, снова боёв и снова отступлений… И на миг неведенье показалось ему блаженством. Недостойная мысль для воина, не говоря уже об Ангеле Баала, но всё же.

— Что с моим легионом? Где примарх?

— Мы не знаем, повелитель, — ответила Шафия. — Об Ангеле Императора не было никаких достоверных известий.

— Горстка твоих собратьев по легиону ещё жива, — добавил Лэнд. — А вот о судьбе генетического мутанта, которого ты называешь отцом, боюсь, я понятия не имею.

Семья трэллов вздрогнула от такого кощунства, но Архан Лэнд, конечно же, не обратил на них ни малейшего внимания.

— Двенадцатый примарх охотится на Девятого. Это всё, что мы знаем, — и знаем только потому, что земля дрожит, когда он выкрикивает имя Девятого в небеса. Твой возлюбленный отец, возможно, уже мёртв, Зефон. Или, если у него есть хоть капля разума, он прячется от Двенадцатого. Лучше пока выбросить это из головы.

После слов, за которые многие из воинов IX легиона убили бы старика на месте, Зефон уставился в его гололитические глаза.

— Ты выглядишь усталым, Архан.

— Ах, — вздохнул марсианин. — Ты даже не представляешь насколько.

Зефон поднялся и взял из рук сервитора ауспик, активировал устройство и медленно провёл им вдоль тела. Это была простая модель для использования в бою, но она выполняла свою функцию медицинского считывателя. Когда космодесантник поднял прибор над головой, тот мгновенно подал предупреждающий сигнал. Мигающие руны описывали закрытый перелом черепа, возможное повреждение черепных нервов и рубцевание тканей мозга. Для более точных данных ауспик был слишком примитивен. Взглянув на Эристеса, экзарх понял, что трэлл уже провёл такое сканирование и получил те же результаты.

Без сомнения, ему повезло. Подобные травмы убили бы человека, но генетически улучшенное тело астартес погрузилось в целительный сон, даруемый при самых тяжких ранениях. Жизненные функции замедлились, а имплантированные органы получили время, необходимое для заживления и рубцевания наиболее серьёзных повреждений. Весьма вероятно, что, пока воин находился в анабиозе, над ним трудились апотекарии.

Ещё стоило учесть… вживлённые сокровища Лэнда. Компенсирующие операции, проведённые после их катастрофического погружения в Паутину.

Зефон вздрогнул. Он окинул взглядом ряды стазисных капсул и насчитал сотню только в этом отсеке. Тридцать две из них запечатаны и заняты.

— Здесь есть и другие легионеры. Я не могу их оставить. Их убьют во сне.

Голопризрак посмотрел на экзарха так, словно у того выросли рога и он заговорил на неведомых языках.

— Люди умирают на войне, Зефон. Жаль, что астартес нужно напоминать об этом.

— Я не могу бросить своих братьев.

— Не можешь? Тогда ты умрёшь вместе с ними здесь, внизу. Большинство из них уже мертвы. Они хранятся для сбора геносемени, а не потому, что смогут скакать после хирургического восстановления.

— Я не слепой, Архан, и в состоянии прочесть данные на дисплеях стазисных капсул. Некоторые из моих братьев живы. После операции они выйдут из анабиоза. Они будут жить.

— Ты понимаешь, что твой собственный легион бросил этих несчастных?

— Мои братья никогда бы так не поступили.

Лэнд рассмеялся.

— Война продолжается, Зефон. Каждый из твоих ещё дышащих родичей борется за свою жизнь там, в пыли. Думаешь, у верных легионов есть свободные воины, которых отправят вслепую тащить носилки и каталки через километры ничейной земли? Я послал за тобой в темноту слуг и сервиторов не потому, что они бы справились с этим лучше всех. Я сделал это, потому что послать больше было некого. Остальные сражаются, умирают или уже мертвы.

Космодесантник стоял у одной из капсул и смотрел на погружённую в сон фигуру. Он не узнавал лицо воителя, хотя капсула была помечена энохианскими рунами его легиона, а тело облачено в доспехи Кровавых Ангелов. Разложение, разъедающее стены, перекинулось и на дремлющего астартес, покрыв левую часть его тела чернотой, сверхъестественной порчей.

— Зефон, хватит. Нет времени на твои сентиментальные причуды. Если ты можешь двигаться, нужно убираться оттуда. Я потерял очень много сервиторов просто для того, чтобы добраться до тебя. Подземные уровни переполнены мутантами из другого измерения.

Почувствовав, что пора, Шенкай благоговейно повернулся спиной к своему господину. В ремнях гравиобвязки на его лопатках были закреплены орудия ремесла Зефона: меч в ножнах, болтер, пистолеты… Любой из предметов — непосильная ноша для человека, но обвязка, которую взял Шенкай, уменьшала вес до приемлемого уровня.

Кровавый Ангел не сразу потянулся за ними.

— Шафия? — спросил он мать Шенкая. Именно женщина числилась его оруженосцем. Гравиобвязка принадлежала ей, и честь хранить оружие была её привилегией.

Та слабо улыбнулась.

— Время пришло, господин. Возможно, даже прошло. Теперь, после этих слов, Зефон не мог не заметить, что Эристес и Шафия постарели. Он почти не обращал внимания на своих слуг с тех пор, как те пришли с ним на Терру годы тому назад. Но возраст проглядывал в уголках их глаз, в поредевших волосах и ещё в дюжине других признаков, которые космодесантники не замечали. Их сыну Шенкаю сколько, где-то двадцать пять? Возможно, даже тридцать. Под его красной одеждой проступали мускулы от тяжёлых тренировок. Очевидно, он готов. Вероятно, следовало возвысить его ещё лет пять назад.

— Спасибо, Шенкай, — сказал Зефон своему новому оруженосцу.

Кровавый Ангел медленно извлёк клинок, оставив ножны прикреплёнными к спине трэлла. Свободной рукой он потянулся к одному из пистолетов. Оружие отремонтировали, вычистили, привели в идеальное состояние. Меньшего он и не ожидал.

— Всё это очень трогательно, — заметил Лэнд. — Но, пожалуйста, поторопитесь. Вы тут единственные живые существа, но не единственные движущиеся.

Их отступление не походило на быстрый побег. Бастион Разави был размером с город, и большая его часть представляла собой сложные катакомбы под землёй. Император отбил его у техноварварской королевы-воительницы во время Объединительных войн, а затем Империум сделал то, что у него получалось лучше всего, — уничтожил любые следы предыдущих владельцев и использовал добычу для собственных целей. Подземные уровни крепости составляли десятки километров туннелей и залов. Зефон никогда не оказывался так глубоко под поверхностью — по крайней мере, в сознании, — поэтому следовал за парящим сервочерепом Лэнда. Сервиторы не двинулись за ними, даже когда экзарх позвал их.

— Пусть они умрут внизу, — сказал Лэнд, и проекция его образа дрогнула, искажённая расстоянием и очередным всплеском помех. — Теперь они бесполезны. Следуйте за мной.

И вот Зефон повёл своих слуг сквозь дрожащую темноту. Эристес, не обученный владению оружием, шёл с напускным спокойствием, делая вид, что не слышит разговор хозяина. Шенкай был поглощён своей ношей и, казалось, не интересовался речами Лэнда. Только Шафия слушала в открытую и неприязненно покачала головой в ответ на фразу техноархеолога. Очевидно, женщина была невысокого мнения об Архане Лэнде.

— Где ты находишься? — в какой-то момент поинтересовался Зефон у проекции.

— Далеко над вами, готовлюсь покинуть бастион Разави, — ответил Архан, явно отвлекаясь на другой разговор. — С одним из конвоев, направляющихся в Санктум Империалис, вместе со всеми, кто ещё сохранил толику здравомыслия. Но ты не об этом хотел спросить, ведь так? Что ты хочешь услышать на самом деле?

Он не хотел этого говорить. Даже вопрос казался предательством.

— Мы проигрываем войну?

Архан Лэнд расхохотался так, что его гололитическая проекция замерцала искажениями.

Прошло совсем немного времени, прежде чем Зефон наткнулся на первого из своих погибших сородичей — скорее кузена, чем брата. Имперский Кулак привалился к стене коридора, его потрескавшиеся доспехи заросли пульсирующим мхом.

— Не трогай это, — раздался впереди трескучий голос Лэнда.

— «Его», — пробормотал Зефон. — Не «это». Прояви уважение. Этот воин отдал жизнь за Империум.

Он наблюдал за мясистым мхом, за его неровной пульсацией. В ту же минуту покрытый коркой нарост на лице мёртвого космодесантника набух и медленно лопнул, выпустив поток неуклюжих слепых пауков. Эти твари были цвета человеческой плоти. Безглазые, они дрались друг с другом и пожирали собратьев с тупой ненавистью, истекая человеческой кровью.

Зефон шагнул ближе. Почувствовав движение, несколько пауков кинулись на него, в диком вызове раздвинув хелицеры и передние лапы, шипя и выбрасывая бесцветные внутренние соки. Воин уклонился от брызг кишечной кислоты и, не оглядываясь, пошёл прочь.

Сервочереп, проецировавший изображение Архана, летел впереди, часто останавливаясь, чтобы просканировать коридоры и залы заброшенного бастиона. Здесь отгремела битва, и становилось всё очевиднее, какая из сторон одержала победу. Повсюду лежали непогребённые мертвецы — большинство в форме Имперской Армии, но не все. Многие были безоружны, в лохмотьях и балахонах. Паломники. Гражданские. Беженцы.

Семьи.

Свернув за угол, Кровавый Ангел оглядел длинный коридор, устланный ковром из павших. На их плоти виднелись резаные раны от цепных клинков, возвещая о предсмертных мгновениях, когда этих людей разорвали на части. Некоторые из тел погрузились в сталь, каким-то образом вгнив в стены и пол. Обойти их было невозможно.

— Поторопитесь, — велел голопризрак, проплывая в нескольких сантиметрах над трупами.

Зефон перешагивал через мёртвых, но тяжесть доспехов расплющивала останки под его ногами, как ни старался он двигаться осторожно. Воин слышал, как позади с трудом пробираются трэллы, — для них тьма здесь была почти кромешной, люди полагались на ручные фонарики. Он же сам был кем угодно, только не человеком, — и ясно видел, куда и на кого ступает.

— Архан, здесь дети.

— Конечно, они тут есть, — отозвался Лэнд, двигаясь вперёд. — Подуровни бастиона Разави служили одним из последних укрытий для беженцев за пределами Санктум Империалис.

— Как враги спустились сюда?

— Они просто появились здесь. Можно сказать, проявились.

— Я не понимаю, — признался космодесантник.

Сервочереп медленно развернулся по дуге, и проекционный призрак окинул собеседника безжалостным взглядом.

— Как и мы, — заявил Архан. — Никто толком не знает, что произошло после падения Последней стены. Всё пошло прахом, Зефон. Сотни миллионов погибли. Мы все в неведении. Враги бомбили нас с орбиты. Они сровняли плато с землёй. Большая часть Внутреннего дворца лежит в руинах. Связь между бастионами была ненадёжной целые недели и совсем не работает вот уже несколько дней.

Экзарх снова двинулся дальше и оглянулся: слуги старались не отставать.

Лэнд же, в своей манере, продолжал бубнить.

— Ксеносы из другого измерения появляются по всей пустоши и внутри крепостей. Воля Омниссии больше не сдерживает их. Мы видели их в бастионе Сидон… в конце, перед тем как сбежали оттуда, чтобы добраться до Разави. Они восставали из мертвецов. Они рвались из живых. Вскоре это началось и здесь, внизу. Это происходит повсюду. Кровь Бога-Машины, кора планеты нестабильна, а атмосфера задыхается от пыли. Этот мир умирает. В своём стремлении завладеть Террой Хорус убивает её.

На это нечего было ответить. Опираясь одной рукой на стену для равновесия, Кровавый Ангел шагал дальше, стараясь не наступать на павших. Многие трупы находились в процессе какого-то противоестественного слияния, срастаясь там, где соприкасалась их мёртвая плоть. Он видел тела, спаянные со стенами; скрюченные пальцы, тянущиеся из металла; полустёртые лица, беззвучно кричащие из стали.

Одно из них попросило о помощи.

Воин повернулся и увидел скопление плотских опухолей в форме женщины, приклеенное к стене соками разложения. Оно потянулось к нему — робко, неуверенно, словно проверяя, настоящий ли Зефон.

— Пожалуйста, помоги мне, — повторило существо.

— Не обращай внимания, — велел Лэнд. — Игнорируй их. Они думают, что они всё ещё люди.

— Не оставляйте меня здесь, — выдохнула тварь. Составленная из наростов голова продолжала раскрываться там, где когда-то был рот, обнажая сотню ужасных нитевидных зубов.

— Кто ты? — спросил космодесантник, стараясь не выказывать беспокойства.

— Дженна, — ответило существо, и голос напоминал бульканье каши. — Дженна Вирне. Пожалуйста, помоги мне. Помоги моей семье. Не оставляй нас здесь!

Оно замолчало, подвешенное на стене, истекая кровью, разлагаясь. Зефон не видел в этом живом уродстве ничего человеческого. Он боялся, что, сказав такое вслух, причинит несчастной ещё больше боли.

— Я не могу помочь тебе… Дженна.

Хотя нет, мог. Экзарх почувствовал тяжесть пистолета в руке.

Оно — она — внезапно рассмеялось. Звук стал густым и влажным.

— Они пристрелялись по главной стене.

— Продолжай двигаться! — рявкнул Лэнд. — Не дай ему проникнуть в твой разум.

Эта тварь, женщина, начала течь. Её тело превратилось в грязь, которая испарялась, оползая по стене.

— Они пристрелялись по главной стене… — выплюнула она сквозь шатающиеся зубы в тающем рту. — Сын Сангвиния, мы видим и слышим сквозь железо и камень, пепел и пыль… Мы знаем, мы знаем, мы знаем…

Зефон нажал на спусковой крючок. Останки Дженны Вирне украсили стену шипящим узором, не имевшим ничего общего с кровью. Кровь не растворяла металл. Кровь не текла подобно смоле.

— Кажется, теперь я лучше понимаю, что угрожает Терре, — сказал Кровавый Ангел голопризраку Архана.

— Нам не следует медлить, хозяин! — воскликнула Шафия.

— Чистая правда, — подтвердил Лэнд. — Послушай трэллов. Уходи.

И на этот раз Зефон так и сделал.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Тысяча огоньков

Рикат

Человечеству всегда удавалось найти поэтический оборот для предсказанного конца света. Писатели любят вещать о всеобщем распаде, когда центр не способен удержать части целого, противопоставляя подъём океанов падению империй. Философы утверждают, что конец наступит не с громом, а с плачем. А что насчёт смерти? Они обещают, что бояться нечего. Смерть — это просто ещё один путь.

Так всегда рассуждают мужчины и женщины, далёкие от малейшего представления о том, как на самом деле выглядит вероятный конец всего сущего. Когда не можешь постичь истину, легко скатиться в жизнерадостный оптимизм. Да, центр не в силах удержать части, но распад означает геноцид триллионов. Да, смерть — это ещё один путь, но ведёт он к тому, что душа каждого мужчины, женщины и ребёнка попадёт прямо в распахнутые пасти безумных богов.

Если бы древние мудрецы увидели всё это сами, возможно, их изречения получились бы не столь благостными.

Но у монеты есть две стороны. С безмятежностью незнания соседствует призрак надежды. Люди будут сопротивляться до конца, даже вопреки свидетельствам собственных глаз и доводам разума. Логика здесь не играет никакой роли, здесь правит бал надежда, а инстинкты выживания заложены в мозг каждого живого существа. Порождённые ими эмоции сжигают дотла любой холодный и прямой довод.

Так происходило и сейчас, в последние дни войны. Не имело значения, что всё кончено. Неважно, что Терра горела день и ночь под погребальным саваном из пепла. Её защитники продолжали сражаться.

Идея линии фронта в битве за Терру обернулась фикцией. Выглядевшая сомнительно, ещё когда в Последней стене возникла первая брешь, эта концепция окончательно изжила себя при попытке Джагатая-хана вернуть космопорт Львиных врат. Рогал Дорн спроектировал и нанёс на карту целую страну из запасных точек обороны, баррикад, опорных пунктов, складов оружия во Внутреннем дворце. И защитники занимали их, затем сражались за них, истощали и покидали — каждый раз точно в такой неотвратимой последовательности. Те, что продержались дольше, предатели уничтожили с орбиты — стёрли неприцельными бомбардировками капитаны кораблей, не способные сдерживать себя, — или же разгромили орды магистра войны. Уцелевшие бастионы взяли в осаду; их защитники бились, отдавая свои жизни, чтобы задержать продвижение врага.

Происходящее уже не укладывалось в рамки старого определения войны — хотя вторжение Хоруса с самого начала поражало масштабами, никогда это не было так очевидно, как сейчас, после прорыва обороны. Сражения росли и множились, и бесчисленные отдельные войны бушевали по всему лику Терры. Сплочённость уступила место изоляции — оставшиеся силы Императора оказались окружены в последних крепостях и окопах, отрезанные друг от друга.

Тысячи огоньков по всему Евразийскому континенту гасли один за другим.

Там, в бесконечных пепельных пустошах, стоял воин по имени Рикат — хотя даже это простейшее сведение о нём было в некотором роде ложью. «Рикат» — имперское имя, которое он носил, словно неудобный плащ, ради других. Фенрисцы, связанные с ним кровной клятвой братства, как встарь, дали воину прозвище по его деяниям. Братья звали его Не Оставляю Врагов.

Он был одновременно охотником и воином — и любил рассуждать о различии между этими понятиями. Имперским писцам он виделся просто ещё одним астартес, винтиком внутри беспорядочной мешанины легиона Космических Волков с их непривычной иерархией. Их взгляды не могли проникнуть за частокол отметок рот и отделений, непроницаемый для сторонних наблюдателей. Они не знали ни его места в отряде «Плач Скорбящего Дракона», ни его роли в стае под названием «Вой Родного Мира».

На шее у него висел гладкий кожаный шнурок с талисманом из фенрисского янтаря, который целую вечность назад подарил воину его верховный вождь, Леман из племени руссов. То был самый торжественный момент в жизни Не Оставляю Врагов. Он не снимет реликвию до самой смерти.

Рикат стоял на укреплениях бастиона Арджуна — дворцового шпиля, пронзающего небеса и связанного километровыми арками с бастионом Меру. После того как Меру пал, Арджуна несколько часов держался в одиночку, обороняемый всё уменьшающимся гарнизоном. Хоть верные Императору и сражались превосходно, они не были богами и не могли переписать течение судьбы. Изменники взобрались на стены, перебрались по мостам и обрушили укрепления непрерывной канонадой. Это стало концом Арджуны.

Десантно-штурмовые катера не могли нормально летать в облаках пыли. Пепел отрезал воздушную поддержку обеим сторонам конфликта: он облеплял фонари кабин, прогрызал внутренние механизмы машин и заставлял «Громовые ястребы» глохнуть, умирая от удушья. Реактивные двигатели штурмовиков раскалялись добела, плавя пепел в стекло, которое забивало турбины и выводило из строя моторы. Не осталось ни одного окна чистого воздуха, где можно было бы стабилизировать полёт, сколько ни набирай высоту и ни снижайся, и за несколько дней ни один катер не сумел благополучно достичь орбиты. Видимость упала почти до нуля, пилоты вели машины вслепую по мёртвым приборам через утыканный зданиями высотой с горные хребты горящий город размером с целую страну. Они боролись с управлением даже после того, как двигатели их «Ястребов» испускали последний вздох. Но это уже никого не останавливало. Некоторых принуждало отчаяние, других воодушевляла надежда — и, как всегда, многих подстёгивала жажда крови.

Окружённый телами братьев, Рикат стоял недалеко от одного из последних оставшихся на стене кораблей. Он не был дураком, и никто не заподозрил бы его в оптимизме. Воин знал, что погиб. Сквозь рёв пламени и грохот тысяч болтеров, сквозь скрежет вокс-бусины в ухе пробивался голос, умолявший Волка бежать. Но легионер не сдвинулся с места — ведь, в самом деле, он не был дураком. Не Оставляю Врагов предпочёл умереть с клинком в руке, а не среди искорёженных металлических обломков челнока.

Он оплакивал убитых — и то не лишало его достоинства. В фенрисской культуре, как и традициях многих других легионов, скорбь не считалась чем-то постыдным. У его ног лежали братья, рядом с которыми он сражался на протяжении двух человеческих жизней. И любил их больше самой жизни. Конечно, воин плакал. На его месте лишь автоматон не пролил бы слёз. Или трус.

Вот Каргир, которого звали Тринадцать Падающих Звёзд. Он родился под метеоритным дождём — величайшим предзнаменованием у северных племён, — а теперь пал, когда клинок пробил оба его сердца. Вот Ваэгр, за сходство с предками названный Эхом Трёх Героев, родившийся в бесконечную фенрисскую зиму и убитый болтом в голову. Вот Ордун, Побратим Ночи, рождённый для охоты во тьме и погибший на войне, которую не следовало начинать. Они сложили головы последними — остальные из его стаи погибли несколько недель назад. На Терре почти не осталось Волков, а из этих немногих дышало ещё меньше.

Умоляющий голос не умолкал, пока воин не отключил вокс. Рикат оставался на месте, пока мимо него в пыли проносились фигуры. Люди. В масках, бегущие, хромающие. Защитники бастиона пытались спастись. Зачем? Куда бежать? Разве лучше умереть там, а не здесь?

Он присел и положил руку на разбитый нагрудник своего брата и офицера, Тринадцати Падающих Звёзд. Кончики пальцев в запачканной броне дотронулись до осколков Империалиса. Не Оставляю Врагов улыбнулся сквозь горькие слёзы — настолько прямым и точным был случайный символизм момента.

И в этот миг враги, что гнались за отступающими, вышли к нему. Воин поднялся, держа в руках не только свой цепной меч, но и включённый силовой клинок павшего вождя. Один меч разъярённо взревел, другой сверкнул смертоносной молнией.

В сагах его родного мира — и легиона, выросшего в краю льдов, — герои всегда находили достойные последние слова. Они доблестно превозмогали и бросали величественный последний вызов, заставляя недругов внимать им с невольным почтением. Но Рикат никогда не любил саги, а эти изменники — орущие Пожиратели Миров и поющие Тысяча Сынов — слишком упились молоком своих чёрных богов, чтобы уважать тех, чью кровь они проливали. Да и сами предатели не заслуживали уважения.

Он встретил их лицом к лицу и сразился с ними. Эта часть, по крайней мере, совпадала с сагами Фенриса. Но убийства на рассвете последнего дня не приносили радости. От любого воина ждут, что он уничтожит своих врагов. В такие мгновения становится важно не то, кого он убивает, а то, где встретит смерть. Он умирал вместе со своими братьями. Часть родной стаи до самого конца.

Всё правильно. Так и должно быть.

Его братья восхищались тем, что он не прекращал битву, пока противник жив. И теперь Не Оставляю Врагов, названный так за стойкую неутомимость, единственный раз не оправдал своё имя. В этом не было ничего постыдного. Как можно стыдиться поражения, если нет никакой надежды на победу?

Когда настал тот самый миг, Рикат не мог перестать ухмыляться. Он усмехался, стоя среди трупов, когда сталь вражеских клинков встретилась внутри него. Он ухмылялся, даже когда падал и жизнь вытекала из него потоком гордой фенрисской крови.

Воин, убивший его, один из Тысячи Сынов, взял силовой меч из его цепенеющих пальцев. Меньше чем через минуту этого еретика убило случайным залпом лазерных пушек, а клинок, некогда столь ценимый Волками Воя Родного Мира, испарился, забвенный отныне и навеки.

Таковы причуды войны.

К моменту, когда Рикат, захлёбываясь кровью, усмехнулся в последний раз, стоявший дальше на стене катер Имперских Кулаков уже взлетел. Оставаться означало умереть, и пилот решил рискнуть в небе. С протяжным рёвом «Громовой ястреб» вдохнул пепел механическим нутром и оставил землю позади.

Он рванул в небо — уже на пределе сил, уже обречённый. Когда двигатели задохнулись от плавящегося стекла, пилот спикировал, нагнетая через воздухозаборники охлаждающий воздух в надежде отвердить расплав и очистить от осколков засорившиеся турбины. Воина за штурвалом звали Эктар — уроженец Терры, из Имперских Кулаков. Никто не увидел его манёвр, но тот был великолепен. Солдат на борту швырнуло на внутренние стенки корпуса и на ремни полётных ограничителей. Многие из них думали, что попали под зенитный огонь, не понимая, что мастерство пилота подарило им ещё несколько секунд жизни.

Но в нижней точке мёртвой петли тоже не было чистого воздуха. Его не осталось нигде на всей Терре. Кувыркающийся катер прочистил горло, только чтобы вновь наполнить его пеплом и пылью. Он снова захлебнулся грязью через несколько секунд после того, как избавился от неё.

В акте абсолютного отчаяния «Громовой ястреб» запустил орбитальные ускорители и на форсаже прорвался сквозь ослепляющую пыль. На протяжении трёх секунд он набирал высоту, пожирая себя в рвении к свободе, пока рассыпалась обшивка и умирали двигатели.

Машина столкнулась с одним из вычурных переходов между бастионами Меру и Арджуна, который пилот при всём желании не смог бы заметить. Большую часть левой половины корабля оторвало, и обломки, вращаясь, попали в двигатели, натужно визжавшие, пока пыль не задушила их окончательно. То, что осталось от корпуса, вылетело на ничейную землю, фрагменты шрапнелью разлетелись во все стороны и посекли разрозненный полк пехоты Хоруса, который преследовал колонну отступавшей Имперской Армии.

Бастион Арджуна пал менее чем через час, и ещё один огонёк угас.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Последняя шутка

Трансакта-7Y1

Снова вниз, сквозь пыль. Мимо имперских рыцарей, всё ещё стоящих прямо, пока пламя пожирает их остовы. Над десятками тысяч тел, устилавших землю. Вверх и вверх по боевым укреплениям бастиона Пифия, стены которого расколоты и захвачены, а на древках развеваются по ветру стяги Хоруса.

За павшей Пифией, ещё дальше, ещё глубже в пыль. Величественная архитектура Палатинских бастионов осталась позади — здесь бои шли на заваленном обломками пустыре, который когда-то был рядом улиц вокруг Коллегии Принципия, где послы из покорённых миров изучали устои Империума Терры. В академии с огромными библиотеками и архивами данных обитали шесть тысяч душ, прибывших с других планет, и две тысячи наставников, тщательно отобранных для наблюдения за их перевоспитанием. Война всё превратила в пустынные руины.

Трансакта-7Y1 не могла моргнуть, потому что даже кратковременное закрытие глаз означало потенциальную потерю данных. Такую возможность её хозяева сочли недопустимой и приспособили 7Y1 — как и большинство ей подобных — для работы без век. Она смотрела на умирающий мир вокруг себя сквозь потрескавшийся пластик моновизора. Линза постоянно щёлкала и вращалась, пытаясь сфокусироваться, увидеть что-нибудь в ослепшем мире.

Она родилась марсианкой и выросла марсианкой. Её колыбель грел жар благословенных кузниц, и всё её нутро пропитывалось смертельной святостью дарованного Омниссией оружия. Она стала скитарием.

Трансакта-7Y1 шла по мраморным руинам, выполняя последний полученный приказ: «Защищать Принципию». Слова, написанные готическим шрифтом, всё ещё мелькали в глубине её глаз. «Защищать Принципию. Защищать Принципию».

В самом начале, месяцы назад, ещё до того, как война поглотила всё разумное, приказы ей отдавали голоса повелителей, вызывая благодатный всплеск адреналина. С течением времени и с ухудшением связи распоряжения доходили до макроклад скитариев уже при помощи священных шифров, затем — через стандартный двоичный кант, потом — через простые оперативные коды, и в последнюю очередь — посредством обычного текста.

Она не слышала священной речи своих владык три недели, пять дней, девять часов, тридцать одну минуту и девять секунд. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

На краю поля зрения мелькала надпись «Защищать Принципию», и Трансакта-7Y1 знала, что приказ верен — когда он начал мигать шесть дней назад, его сопровождали корректные индикаторы принадлежности, — но не имела возможности понять, остаётся ли команда в силе. В конце концов, Коллегия Принципия превратилась в руины. Здесь уже мало за что стоило сражаться, и лишь немногие из её товарищей по кладе сохранили достаточную боеспособность, чтобы защищать это место. Других повелений за это время не получали ни сама Трансакта-7Y1, ни кто-либо из её братьев и сестёр, носивших одеяния священного красного цвета.

Это вызывало чувство тревоги. Ей не нравилась перспектива того, что её хозяева и хозяйки мертвы. Лишь чуть менее неприятным было предположение, что они оставили отданный приказ без исправлений и обновлений.

Если только, рассуждала она, повелители не узнали о таком исходе заранее, просчитав все возможности. В таком случае 7Y1 назначена сюда для смерти в бою и обязана ценой своей жизни замедлить врага. Вот в таком случае никаких дальнейших приказов не требовалось.

Это был самый вероятный вариант. Версия неидеальная, поскольку оставались неясности, и мысль об исполнении потенциально неверного алгоритма причиняла гораздо больший дискомфорт, чем о смерти во исполнение правильного приказа. К тому же, опираясь на похожие случаи, она рассудила, что, если бы её с товарищами послали сюда на смерть, им бы сразу так и сообщили.

Неважно. Она сделала всё, что могла, и верила, что не отклонилась от своего места в плане Омниссии.

— Тэшка, — позвал слева от неё Энварик.

Трансакта повернулась к товарищу. Он умирал, и 7Y1 продолжала испытывать по этому поводу дрожь эмоций. Мужчину убивал не враг, а её оружие. От близости к её священному арсеналу его кожа почернела, и он кашлял кровью.

Энварик знал об этом. Когда они только объединились, Трансакта поведала ему, как могла, что святая аура её оружия одновременно невидима и смертельна для неподготовленных людей.

— Ты говоришь про радиацию? — спросил тогда мужчина. 7Y1 кивнула, потому что так действительно звучало обыденное название той божественной ауры оружия скитария. Энварик взглянул на карабин с латунным корпусом и светящимися внутренностями в её руках и пожал плечами.

— Я получу болт в голову раньше, чем радиация доберётся до меня. Всё равно никто из нас не выберется из Принципии живым. Как тебя зовут? Вам вообще дают имена?

7Y1 указала на серийный код, выгравированный на нагруднике.

Энварик скорчил гримасу, которую она не смогла расшифровать, и сказал:

— Это не имя.

Но это было имя. Её имя. Она снова указала на код, теперь постучав по нему пальцем.

— Хорошо, Трансакта-Семь-Игрек-Один. Я сержант Сайлас Энварик из Двенадцатого Гелианского стрелкового полка. Похоже, мы умрём вместе.

С тех пор они пережили два дня, сражаясь в руинах Принципии. Теперь человек заметно ослабел.

— Тэшка, — повторил он, и звуки едва различались в приступе кашля, настолько сильного, что солдату пришлось снять маску и сплюнуть кровь на землю.

Трансакта-7Y1 не могла говорить. И даже не могла вспомнить времена, когда была способна издавать звуки ртом. Её повелители отсекли эту способность при переделке. Она могла лишь издавать импульсы из вокодера в горле. Сейчас этот навык оказался бесполезным, потому что Энварик не имел аугментаций и не считывал марсианские кодовые сигналы, так что она полагалась на свою наручную инфопанель. Та отображала серию пиктограмм, которые примерно соответствовали тому, что марсианка пыталась передать.

Когда Трансакта впервые предупреждала о смертоносности своего оружия, то сделала это, введя несколько символов, изображавших её саму, винтовку, руну биологической опасности, осторожность, болезнь, а также пиктограмму мёртвого человека. Но сейчас ей не требовались эти сомнительные нюансы. На крошечном экране мигал всего один символ.

[?]

Энварику было трудно дышать. Мужчина сидел, прислонившись спиной к низкой разрушенной стене, за которой они прятались последние пятнадцать минут. Переведя дыхание, сержант посмотрел сквозь очки на инфопанель, а затем на непроницаемый визор шлема спутницы — ближайший имеющийся у скитариев аналог лица.

— Кто-то из наших рядом?

Трансакта осмотрелась поверх их баррикады, сканируя местность за низкой каменной стеной. Затем прекратила бдение и неуклюже набрала толстыми бионическими пальцами код на инфопанели. Та пискнула единственным значком.

[одиночество]

Сайлас кивнул, и Трансакта-7Y1 прочла (как ей показалось) разочарование на его лице (той части, которую она могла рассмотреть). Между ребризером, очками и пятнами грязи виднелось не так уж много.

— Ну, Тэшка, — сказал мужчина, тяжело вздохнув, — мы с тобой прорвёмся. Всё равно остальные нас только задерживали.

Воительница знала, что человек пытается быть смешным. Он упорно продолжал делать это, пробовал шутить. Возможно, шутка даже удалась, но Трансакту-7Y1 совершенно лишили способности оценивать подобное. Она чувствовала слабое, но истинное чувство единства и благодарности за то, что мужчина решил остаться. Он не принадлежал к её кладе, и марсианка не испытывала ничего похожего на человеческие понятия об одиночестве или страхе, но присутствие рядом Энварика, как ни странно, приносило комфорт. Даже если оно лишь временное. Даже если оно убивает его.

Сержант на мгновение прикрыл глаза, прислонившись затылком к стене. Земля сотрясалась от подземных толчков очередного катаклизма, развернувшегося неподалёку от их укрытия, но он не отреагировал. После каждого усилия ему требовалось всё больше времени на отдых.

Где-то в руинах прогремел взрыв. После раздался треск будто бы засадного радиевого огня и ответные выстрелы из болтеров. По-видимому, они всё же остались не совсем одни.

— Неплохо, неплохо, — пробурчал Энварик с явно фальшивым энтузиазмом. — Давай, пошли.

Пара снова двинулась вперёд, не высовываясь. Приблизившись к тому, что когда-то было изогнутой внешней стеной аудиториума, а теперь просто возвышалось в пыли нагромождением камня, бойцы обнаружили тела трёх гелианцев, совсем недавно разорванные болтами. Скитарий и сержант прошли мимо, едва взглянув на трупы.

У разбитой арки, ведущей в аудиториум, они остановились, прижавшись спинами к стене. Изнутри доносились завывание и скрежет силовых доспехов.

Из них только Трансакта-7Y1 могла попытаться увидеть врага. Воительница подняла свой радиевый карабин и медленно спустилась по ступеням, глядя сквозь пыль, выискивая…

Вот они. Силуэты в тумане из пепла, слишком высокие для людей и слишком неизящные, чтобы происходить с Марса. Предатели крались через руины без единого направления, как сбившиеся с тропы муравьи. Трансакта-7Y1, никогда не видевшая муравьёв, отметила сходство космодесантников перед ней с рабскими единицами низкого уровня, чья связь с высшим разумом была прервана. Она вернулась в укрытие.

— Сколько их? — спросил Энварик.

7Y1 ввела символ и передала ему инфопанель. На узком экране высветился значок [множество].

Сержант с гримасой боли бросил прибор обратно. Внутри пластекового ребризера кровоточили его дёсны.

— Ты срёшь мне в уши, — сказал он.

Его причудливые постулаты были уже знакомы ей, и теперь марсианка знала, что человек говорит не о биологических выделениях. Трансакта издала тихую отрицательную вспышку кода. Она не, как выразился мужчина, срала ему в уши.

— Обоссаться купоросом, — выругался Энварик. Это было новое выражение, которое 7Y1 не могла понять из контекста. Возможно, человек говорил об инфекции мочевыводящих путей. — Когда же нам улыбнётся удача, а?

На это у неё не имелось ответа. Концепция удачи противоречила божественному плану Омниссии и поэтому была ложью. Скитарий ощутила слабое веселье от того, что её соратник верит в подобные вещи, но, в конце концов, его мозг был полностью плотским и не содержал механических аугментаций.

Трансакта-7Y1 сжала кулак — символ, о котором они договорились в начале совместного пути. Оба напряглись, готовясь к движению. На их стороне фактор неожиданности. Иных преимуществ нет, поэтому соратники старались использовать имеющееся.

Но Энварик захотел напоследок узнать нечто важное.

— Тэшка. Скажешь мне кое-что, пока мы не умерли?

Она повернулась, глядя через моновизор на его распадающееся тело. Воительница ничего не сказала, но спутник привлёк её внимание. В его глазах читалось то, что скитарий распознала как веселье. Оно и было им. Последняя шутка.

— Ты красотка под всем этим?

Потребовалось мгновение, чтобы обработать фразу. Её никогда не спрашивали о подобном.

Под бронёй она была облучённым пехотинцем Машинного бога. Её кожа, тёмно-коричневая от рождения и ничем не отличающаяся от кожи Энварика, посерела от голода и отсутствия солнца. Её ритуально лишили конечностей, заменив руками и ногами недорогой кибернетической чистоты. К её чести, служительница Омниссии достигла такой благодати в мехаморфозе, что теперь доля святого железа в её теле превосходила остатки несовершенной плоти.

Под шлемом её испещряли криоконтролируемые радиационные опухоли. У неё не было ни век, ни волос, ни зубов, ни носа — то, что не удалили хирургическим путём, сгнило за годы священного служения.

Короче говоря, она была скитарием.

Трансакта-7Y1 ввела код и снова швырнула мужчине инфопанель. Тот поймал прибор слабеющими пальцами и прочитал символ на экране.

[утвердительно]

Сквозь кровь Сайлас улыбнулся.

— Да, так я и думал.

Хотя никто из них не знал этого, они остались единственными выжившими из своих объединённых взводов. А их атака несколько мгновений спустя, в которой они убьют из засады двух Детей Императора, станет последним актом сопротивления в обороне Коллегии Принципия.

Трансакта-7Y1 пала первой. Её радиевый карабин выбили из рук, прежде чем удар силовой булавы отделил металлические ноги от тела. Предатели оставили скитария умирать на галерее аудиториума. Сайлас Энварик продержался чуть дольше, отчаянно пытаясь отомстить за Тэшку. Конечно, ему — одному умирающему человеку против семи сверхлюдей — ничего не удалось, и, к сожалению, он был ещё жив, когда изменники нанизали его на древко штандарта, а затем наблюдали, как сержант дёргается и задыхается в собственной крови.

К счастью для Энварика, он уже испустил дух, когда космодесантники установили древко над открытым огнём и зажарили его. Благородные сыны III легиона, некогда пользовавшиеся благосклонностью Императора, позавтракали пропитанным радиацией мясом Сайласа.

Так пала Коллегия Принципия. Ещё один огонёк угас.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Последний страж

Вулкан

Примарх провёл рукой по серебряной отделке, следуя за линиями. Они изображали коленопреклонённого военачальника, державшего оружие на вытянутых руках. То была сцена великого милосердия, а сам Император — запечатлённый здесь в техноварварском облачении искусной работы, которое Он носил в ходе Объединительных войн, — принимал капитуляцию, благодушно наклонив голову к поверженному.

Вулкан дорожил этими сценами из жизни своего отца. Они показывали Императора во времена до того, как появился первый из примархов, до того, как были осуществлены самые грандиозные шаги великого плана. Времена до Имперской Истины. До Империума.

— Было ли тебе одиноко, отец? Не потому ли ты создал нас?

Вулкан отступил от изображения. Подобные барельефы украшали высокий проём от каменного пола до сводчатого потолка зала. Сейчас это называли Серебряной дверью, но раньше здесь стояли первоначальные врата Вечности, памятник древним триумфам, барьер, отделявший Тронный зал Императора от остальной части лабиринта Его лабораторий. В открытые створки мог пройти титан, хотя они сильно уступали в размерах великим вратам на поверхности, которые затмили свой подземный образец и украли его имя. Тем не менее эта реликвия обладала захватывающим очарованием.

Стоя в Тронном зале, Вулкан размышлял, сколько мастеров трудилось над этим шедевром и сколько времени заняла их работа. Как и многие другие изделия для Императора, врата были заказаны и выполнены в тайне. Требовали ли художники и инженеры платы за свой гений и пролитый пот? Конечно, находились и такие. Стоило ли, по понятным причинам, считать, что ими двигала низменная меркантильность? Да, вероятно. Или большинству было достаточно того, что они удостоились чести внести свой вклад, трудясь с разрешения Повелителя Человечества в преддверии Его Тронного зала?

Как бы то ни было, подлинная трагедия заключалась в том, что уникальную работу могли увидеть лишь немногие. Новые врата Вечности, унаследовавшие это имя, высились далеко над подземными залами и были самым укреплённым и защищённым проходом в Империуме. Забытую дверь здесь, внизу, укрывало лишь мастерство.

Неподалёку послышались шаги. Чувства Вулкана выходили далеко за предел, положенный смертным. Даже сквозь скрежет лабораторных механизмов вокруг он слышал скрип сухожилий другого человека, шорох одеяний, стук знакомого чёрного посоха о камень.

— Приветствую тебя, Малкадор, — не поворачиваясь, сказал примарх. — Время пришло?

Сигиллит безмолвно кивнул.

Вулкан ещё раз провёл кончиками пальцев по лицу отца.

— Здесь, принимая капитуляцию у этого человека, Он выглядит почти безмятежным. Его будущее ещё не предначертано. В те времена безумие, с которым мы столкнулись, невозможно было даже представить.

— С тех пор прошла целая жизнь, — ответил Малкадор. В голосе старца звучали усталость и кое-что похуже. Сигиллит казался подавленным. — От Сангвиния нет никаких вестей. Как и от войска Хана у Львиных врат.

Его тон заставил Вулкана обернуться. В хищно-красных глазах сверкнул вызов.

— Мы победим, Мал. Изгони пораженческие нотки из своего голоса.

Малкадор, регент Терры, опёрся на посох. Его глаза блеснули под капюшоном, встречая пристальный взгляд примарха. В зависимости от того, каким историям верить, Сигиллит был древним, нестареющим либо бессмертным. Выглядел же он, однако, увядающим и охваченным слабостью, которая с каждым часом становилась всё сильнее.

— Да, всё может окончиться победой. — Теперь, по крайней мере, в его голосе звучала задумчивость, а не обречённость. — Но кто из нас выживет, чтобы насладиться ею?

Вулкан крайне осторожно, удерживая руку в латной перчатке на весу, опустил ладонь на костлявое плечо старика.

— Есть новости от Рогала?

— Бастион Бхаб держится, но прорваться из него Дорн пока не может.

Вулкан покачал головой, услышав знакомую дипломатичность в речи Малкадора. Бастион Бхаб стал вторым сердцем осады, ядром имперской логистики и центром координации обороны. Системы цитадели оставались одним из немногих коммуникационных узлов, способных прорваться сквозь атмосферные искажения. Преторианец и его командный состав не только контролировали боевые действия во Внутреннем дворце, но и оставались в курсе почти всех бесконечных сражений, бушевавших на просторах Терры. Рогал Дорн покинет Бхаб, когда тот падёт, и ни секундой раньше. Только не сейчас, когда десятки миллионов солдат ещё нуждаются в его командовании.

— Сможет он прорваться или нет, не имеет значения, — сказал Вулкан. — Мой брат слишком самоотвержен и слишком связан долгом, чтобы оставить свой пост. Он доверяет нам, Мал. Верит, что мы справимся без него. Мы его не подведём.

Сигиллит явно чувствовал себя неуютно.

— Дорн также прислал весть, что мертвецы оживают. Примарх на мгновение замер.

— Что он имеет в виду?

Регент снова опёрся на посох, медленно выдыхая.

— Он говорит, что мёртвые с обеих сторон поднимаются — и идут на Санктум.

Вулкан бросил последний взгляд на барельеф, изображавший отца, а затем отвернулся и двинулся обратно в Тронный зал.

По сторонам сновали жрецы и адепты Механикус, занимаясь своей работой, трудясь над секретными машинами Императора. Тронный зал менялся день ото дня, постоянно расширяясь, подвергаясь ремонту, лязгая металлом. Одни механизмы перегорали, другие появлялись. Непрерывный гул энергий Тёмной эры действовал многим смертным на нервы. Вулкану же он казался песней, мелодией не до конца освоенного дивного мастерства из легенд. Грохот перегруженных работой машин казался звуком утерянной эпохи. Чудом.

Всю стену занимал портал в Паутину. Через огромный закруглённый проём уже не удалось бы увидеть царство чужаков, лежащее за пределами этого мира, но и состоящая из песчаника украшенная стена Тронного зала позади него тоже не просматривалась. Защитники попытались уничтожить портал, спалив пробудившие его механизмы и отключив источники энергии, чтобы навсегда запереть проём, но тот остался приоткрыт. Твари по ту сторону не давали ране затянуться.

Теперь Император держал его запечатанным силой собственной воли. Оставленный с малой толикой своих возможностей, портал представлял собой огромное серое око, непрерывно выдыхающее белый туман в Тронный зал.

Даже работавшие здесь смертные и слуги чувствовали тяжесть псионического давления. Носы кровоточили. Глаза краснели от кровавых слёз. Бионика аугментированных отказывала, их имплантированные органы и конечности сами по себе выходили из строя. Те же, кто не обладал имплантатами, страдали от истощения мышц и медленно развивающейся эмболии. Иногда люди заговаривали на неизвестных им языках. Им снились сны о жизни, которую они никогда не вели. На их память наслаивались войны эры Раздора… Первобытное существование мальчика на берегах Сакарьи… Осязание зёрен пшеницы на кончиках пальцев, тяжесть первого болтера в руках…

Над всем этим, подвешенный в огромной паутине кабелей и опор, возвышался Золотой Трон — центр грандиозной симфонии. Некоторые в зале защищались от его света при помощи тёмных очков, другие прикрывали глаза руками, когда им приходилось поворачиваться к нему. Многие просто старались никогда не смотреть вверх. Сам Вулкан не видел пылающей ауры — только слабый ореол, бьющий по глазам не сильнее, чем пламя свечи.

Его отец сидел на Троне безмолвно — глаза закрыты, лицо напряжено от импульсов боли. Император вцепился в подлокотники, пальцы в перчатках сжимались в такт со спазмами. Когда-то загоревшая до бронзы кожа побледнела, щёки впали, словно Владыку Человечества изнутри пожирал рак. Слуги стояли на платформах по бокам, вытирая кровь, текущую из Его закрытых глаз.

«Вулкан».

Сначала имя прозвучало голосом отца.

Горькая ирония.

Прометеец повернулся к порталу, вглядываясь в серый туман несбывшихся амбиций.

— Вулкан, — повторил голос. — Брат. Иди ко мне.

Малкадор стоял рядом с примархом, внимательно наблюдая за выражением его лица.

— Это он?

— Это он. — Сердце Вулкана начало биться сильнее. — Давай посмотрим, что он скажет напоследок.

Последний Страж закрыл глаза и погрузился в драгоценную ложь.

***

Во сне его брат всё ещё выглядел его братом. Пейзаж вокруг являл собой вулканический кошмар — царство чёрного неба и кипящей земли, рай дракона. Общаясь в псионической тишине, примархи сошлись, встав друг напротив друга на арене нереальности.

Каждый раз именно его брат приводил их обоих сюда. Если же это происходило не по его желанию, то, должно быть, по прихоти тех тварей, чьи когти обхватили его сердце. Вулкан больше не верил, что между этими вариантами осталась разница.

Он увидел своё отражение в пруду из вулканического стекла: измождённый до предела, именно такой, каким себя чувствовал. Это легко получалось скрыть в Тронном зале, но не здесь. Теперь Вулкан выглядел как дракон на грани истощения. Его чешуя больше не переливалась изумрудным блеском, она потускнела, словно блёклый нефрит. Глаза, раньше огненно-красные, сузились и померкли от муки. Даже огонь внутри был не более чем тлеющими углями, слабым мерцанием тепла.

Его брат, Колдун, медленно спустился в дымке очищающего света. Сияние согрело Дракона, разогнало кровь и срастило внутренние раны в его теле. Свет обещал истинное исцеление, если только Владыка Змиев перестанет сопротивляться.

— Невыносимо видеть тебя таким, — начал Колдун. В его единственном глазу сверкало сострадание. — Брат, так не должно быть.

— Ты мне не брат.

Дракон рванулся и зарычал. В его израненном теле болели даже кости, посылая импульсы холода сквозь мясо мышц.

— Ты всё ещё отвергаешь меня, — произнёс Колдун, и в словах прозвучало сожаление. — Разве не я привёл нас сюда, на Ноктюрн, чтобы у тебя стало легче на душе?

Дракону удалось рассмеяться. На вкус это отдавало прахом, а не огнём.

— Это не Ноктюрн, — сказал он. — Звёзды висят в небе там, где им положено, но их свет неверен. В скалах протекают ровно те же химические процессы, но камень на ощупь фальшив. Это воспоминания того, кто видел Ноктюрн, но так и не постиг его. Он никогда не любил мой родной мир.

Дракон, несмотря на пульсирующие болью суставы, обнажил хрупкие клыки в усталой улыбке.

— Он, — добавил ноктюрнец, — или оно.

Колдун опустился на колено, воплощая собой кроткую деликатность. Его голос, дрожащий от эмоций, едва ли поднимался выше шёпота.

— Я — всё ещё я, брат. Я говорю правду.

Дракон снова вздохнул.

— Правда, если она вообще имеет значение во сне, заключается в том, что мой брат давно умер. Ты не Магнус. Ты — представление тёмного бога о Магнусе, не имеющее ничего общего с реальностью.

Вокруг эхом разлетелся смех. Тысяча голосов глумливо восхищалась шуткой, которую мог понять только один из братьев. Дракон отполз прочь от безумного хора. Колдун стоял молча, излучая сострадание, терпение и понимание.

— Как ты можешь не слышать этот хохот? — спросил Владыка Змиев. — Над тобой без конца насмехается бог, которому ты якобы не молишься.

— Здесь никто не смеётся, — возразил Магнус Красный. — Я не слышу ничего, кроме твоей лжи, Вулкан.

Дракон слабо улыбнулся, снова оскалив клыки.

— Хватит. Хватит с меня и тебя, и сущности, что даёт тебе жизнь. Оставь меня в покое.

— Впусти меня, — воскликнул Колдун. — Это только начало твоей боли, брат. Я предвижу в твоём будущем такие муки, что даже ты не сможешь их вынести. Но эту боль изгонит милосердие, которое я принесу. Вместо опустошения я предлагаю тебе просвещение.

Дракон не дерзнул повернуться спиной к одноглазому родичу даже здесь, во сне. Ползя по камням, он медленно удалялся, ни на миг не отрывая взгляд от Колдуна.

— Впусти меня, — повторил Магнус. — Сколько сил осталось у отца? Сколько времени ещё будет длиться Его театральное сопротивление? Час? День? Небо над облаками из пепла кипит — сюда явились боги. С Ханом покончено. Гиллиман всё ещё блуждает в бесконечной тьме. Ангрон топит Палатинское кольцо в имперской крови, и скоро он сломает Сангвиния. Судьба поёт обо всём этом, Вулкан. Я доберусь до портала в Паутину. Я разрушу барьеры отца. В миллионе вариантов будущего я уже сделал это. Не вынуждай ломать и тебя.

Дракон зарычал.

— Не уверен, что меня можно сломать.

— Ты всё же можешь умереть, Вулкан. Тебя можно рассоздать. Всё, у чего есть смертные истоки, может быть расплетено под звуки колыбельной забвения. Пожалуйста, не заставляй меня стать тем, кто покончит с тобой.

— Неужели твоя судьба поёт и об этом?

Магнус улыбнулся.

— Брат, мне горько говорить об этом, но да. Противостоять мне — значит подвергнуться уничтожению. Я бы хотел, чтобы это было не так. И этому не обязательно быть так.

Дракону хватило сил улыбнуться в ответ. Он был слишком утомлён, чтобы забавляться, но настойчивость Колдуна всё же зажгла в глубине души нечто похожее на веселье.

— Из всех неудачников в нашей семье, — сказал он сквозь стиснутые зубы, — ты ставишь себя превыше остальных, с комфортом укутавшись в свои иллюзии. По крайней мере, у других хватает мужества признать, во что они превратились. Только ты, Магнус… Только ты всё ещё — всё ещё — не можешь увидеть, кто ты есть на самом деле.

Дракон продолжал ползти, медленно отступая. Небо расколол кинжальный смех. Иллюзия перед ним распалась на части.

Магнуса больше не было. Вернее, Магнус Красный наконец-то явил себя. Колдун больше не прикидывался братом Вулкана — теперь он стал огромным чудовищем, зверем на раздвоенных копытах и в огненной короне, монстром с крыльями, с которых сыпались перламутровые перья. Дракон пристально смотрел на эту тварь из мутаций и увечий, и от неё воняло ложью, которую ей незаметно скормили.

— Вот и ты, — Дракон выдохнул эти слова, чувствуя, как внутри пробуждается огонь, пробуя на вкус дым, проходящий между его больными зубами. — Вот и ты, брат.

— Он должен умереть, Вулкан, — прорычало существо, бывшее Магнусом Красным. — Из-за него наш вид исчезнет. Впусти меня. Позволь мне исцелить все раны, что он нанёс. Встань подле меня! Тебе не нужно умирать вместе с остальными.

Дракон ничего не сказал пред лицом такого гнева. Он отполз подальше от неизбежности победы брата, от смеха его покровителя и от самого сна. Нужно беречь силы. Нельзя тратить их здесь. Отец нуждался в нём.

Дракон открыл глаза.

В реальности не минуло ни мгновения. Малкадор стоял рядом, глядя вверх с ястребиным беспокойством, которое Вулкан слишком часто наблюдал за последнее время.

— Он явил себя, — изрёк Сигиллит. Голос едва доносился сквозь нарастающий гул пробуждающихся машин Императора. — Так ведь?

— Он не собирался этого делать. Сомневаюсь, что он заметил, как сбросил маску. По правде говоря, я не уверен, что он вообще знает, как сейчас выглядит. Его праведность способна задушить всех нас. Он ослеплён светом собственного нимба.

Малкадор посмотрел на Золотой Трон.

— Кто-то может сказать, что в этом отношении Магнус является сыном своего отца.

Взгляд примарха сверкнул изнурённым весельем.

— Вы критикуете нашего Императора, о благородный регент?

— Это всего лишь наблюдение. Прозрение в восприятии других людей. — Малкадор не выказал ни веселья, ни стыда, оставаясь сверхъестественно нейтральным.

Вулкан уже отвернулся. Его взгляд неизбежно тянулся к полуживому порталу, огромной арке из терранской стали и инопланетного камня, ведущей в измерение между измерениями. Он чувствовал, как где-то там приближается Магнус. Скоро Алый Король постучится в дверь.

Его глаза сузились. Костяшки пальцев сжались.

— Давай покончим с этим.

Малкадор кивнул в ответ на шёпот Прометейца.

— Тогда идём. Всё готово.

Времени мало. Малкадор настойчиво внушал эту мысль, хотя он не нуждался в подобных напоминаниях. Вулкан никогда не видел в Сигиллите ничего более похожего на сдающие нервы, чем то, как он стремился сделать очевидное ещё более очевидным.

Людям, выстроившимся неплотными рядами позади него, тоже не требовались напоминания, равно как и предварительные воодушевляющие речи. Эти мужчины и женщины в доспехах из имперского золота были лучшими из тех, кто ещё мог сражаться, и несли на себе меньше всего ранений. Малкадор несколько дней трудился, не покладая рук, чтобы собрать их со всего осаждённого Палатинского кольца. Все они отступили, получив приказ, и смирились с тем, что их просят пожертвовать жизнью в Подземелье ради безумной авантюры.

«Такова ли твоя воля, отец?»

Вулкан не ждал ответа — и, конечно, не получил его. Да будет так.

Он не стал оглядываться ни на Золотой Трон, ни на фалангу воинов за спиной. Он смотрел вперёд, держа в руках гигантский молот Урдракул — Опаляющую Длань, — и сжал суровые губы, не давая вырваться последним вопросам. Он не хотел показывать сомнений окружающим — ни адептам, которые сейчас держали оборону, ни солдатам, готовым умереть, чтобы дать ему этот единственный шанс.

Возможно, отнюдь не имело значения, была на то воля Императора или нет. Такова была воля Малкадора, голос которого имел немалое значение, но ещё важнее было желание самого Вулкана, направившее их по этому пути. Примарха XVIII легиона трудно заставить отступиться. Дело должно быть сделано.

Прометеец высоко воздел Урдракул. Узоры электрического света отразились от оружия, когда механизмы Тронного зала достигли крещендо своей техномагической песни. Машины Императора выли, ревели, плевались предупреждающими сигналами. В ту же секунду, не показав несинхронности в действиях ни на один удар сердца, каждый кустодий и каждая Сестра Безмолвия за его спиной подняли оружие наизготовку.

Молот опустился.

Золотой Трон, державший дверь между измерениями запечатанной, завизжал в какофонии разрывающегося железа. Серый туман превратился в золотой свет, хлынувший в зал через громадный портал, и армия всевозможных адских ужасов с яростью ринулась в реальный мир.

А Вулкан устремился к вратам Паутины.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДОРОГА К ВЕЧНОСТИ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Роза, вспоенная кровью

Лотара

Она больше не спала. В часы, отведённые для отдыха, она бродила по коридорам «Завоевателя», слушая, как скрипят металлические кости корабля, сгибаясь по прихоти варпа. Под сводами эхом разносились крики и смех, похожий на крики. Раньше Лотара бы отправила отделения Пожирателей Миров для поиска источников этих звуков, но, как и многие основные процессы базовой боевой эффективности, эта практика больше не выполнялась. На борту флагмана остались только те, кто слишком обезумел в жажде крови для того, чтобы спуститься на Терру. Сейчас они с той же лёгкостью могли оказаться причиной этих звуков, как раньше — их концом.

Лотара двигалась медленно, немощная, как старуха. Обезвоживание и голод истощили её, и она прекрасно понимала, что ощущение битого стекла в суставах отнюдь не добрый знак. Несмотря на это, она перемещалась по кораблю, не страшась того, что скрывалось за каждым углом. Пожиратели Миров смотрели, как она проходит мимо, и больше не обращали на женщину внимания. Человеческий экипаж мудро избегал её взгляда. В эти дни у Саррин не было для них приказов — обязанности флота теперь заключались в том, чтобы висеть на низкой орбите над Террой и стрелять в тот момент и в то место, когда и куда укажет Аргонис, советник магистра войны. Для подобного требовался лишь костяк экипажа, не более нескольких тысяч душ — и большинство из них составляли рабы и трэллы на орудийных палубах.

Сегодня ей нужны ответы. Чтобы получить их, она собиралась дойти до самого верха.

Лотара направилась в свои личные покои. Из-за очередного сбоя корабельных систем дверь отказалась считывать отпечаток ладони. В эти дни капитан даже не могла уследить за всеми ошибками. После нескольких попыток усиленная створка с грохотом отъехала сама собой. Саррин сомневалась, что датчик вообще опознал её. Скорее это было похоже на переменчивую прихоть машинного духа «Завоевателя».

Железо застонало вокруг неё, словно подражая раздражению капитана, в глубине себя протестуя против внешнего насилия. Варп-туман, окутывавший Терру, обходился неласково и с флотом магистра войны. Грубая якорная стоянка деформировала корпуса кораблей. Уже несколько недель освещение на борту «Завоевателя» приглушили до аварийного красного света из-за перепадов напряжения, но теперь даже малиновый цвет мерцал, грозя угаснуть.

— Держись, — прошептала она флагману. — Мы проходили и через худшее, не так ли?

Эта ложь уже не помогала, но она всё равно повторяла её.

Капитанская каюта являла собой пример брутализма «Завоевателя». Это была комната с серыми углами, панелями и бронированным иллюминатором, выходившим на утыканный орудийными башнями хребет корабля. Когда после повышения годы назад она впервые попала в эту каюту, сюда её проводил именно Кхарн. Он и сейчас ждал женщину здесь, стоя спиной к армаде Хоруса.

— Где же твои манеры? — сказала ему капитан. — Это мои личные покои.

Должна была получиться шутка между солдатами, прослужившими вместе много лет, но у Лотары вырвалось лишь хриплое бормотание, едва достигшее её собственных ушей. Кхарн либо не услышал, либо не захотел отвечать. Воин отвернулся, глядя мимо флота на удушливую сферу Терры. Ядовитые приливы варпа заменили ночное небо вокруг колыбели человечества.

После возвращения на корабль Кхарн не разговаривал. Изрезанные шрамами черты его лица почти ничего не выражали, лишь изредка подёргиваясь при укусах Гвоздей. И всё равно было как-то не по себе видеть капитана 8-й штурмовой роты без топора.

Когда Лотара посмотрела на него, перед её глазами всё поплыло, покраснело и потемнело. Там, где стоял Кхарн, с потолка свисал ворох цепей, оканчивающихся мясницкими крючьями. На них болтались мёртвые Пожиратели Миров, обескровленные при ритуальной казни, — лишь трупное мясо в обесточенных доспехах, головы отрезаны, а черепа поднесены…

Чтобы справиться с ядом собственного воображения, она закрыла глаза и дважды дала себе пощёчину. Это немного помогло.

— Ты останешься здесь? — спросила Саррин фигуру у окна. — Если да, то не мешай.

Кхарн повернулся к гололитическому проектору у стены. Когда он двинулся, Лотара увидела серьёзные повреждения доспехов, нанесённые болтами и клинками. Его нагрудник выглядел потрескавшейся развалиной, под которой виднелись разорванная плоть и лопнувшее мятое мясо лёгкого. Пока капитан смотрела на легионера, ей слышался тихий звон цепей, колышущихся под дуновением вентиляции каюты. Она не помнила, когда именно Кхарн вернулся на корабль, — просто однажды она оглядела мостик и увидела его на своём посту.

— Тебе повезло, что ты выжил.

Кхарн наклонил голову, как всегда делал, когда искал нужные слова. Лотара почувствовала слёзы, настоящие слёзы на своём лице, что было невозможно. Она не плакала по-настоящему с тех пор, как была подростком в Журсканской академии для одарённой молодёжи. В тот день ей сообщили, что её брат умер во время вспышки холеры, опустошившей столицу.

— Но ведь ты не выжил, не так ли?

Год назад этот вопрос показался бы безумным. Теперь она действительно не была уверена в ответе. Саррин знала только, что слишком устала, чтобы бояться.

В ответ воин лишь отвернулся к окну, глядя на умирающий мир и его разноцветное небо. Лотара почувствовала, как из носа капает кровь. Долго смотреть на Кхарна становилось больно. От этого у неё всегда шла кровь, и эта кровь была неприятно густа.

Гололитический терминал издал вспышку белого шума, возвещая о соединении. Капитан Саррин повернулась к прибору, опершись кулаками на панель управления. Её всю трясло, и она не была уверена в причине.

— «Завоеватель», — протрещал голос в воксе. — Это «Мстительный дух». Защищённый канал установлен. Вы можете говорить.

— Говорит Саррин. — Лотара усилием воли вернула своему голосу прежнюю силу. — Пожалуйста, подключите голопередачу.

Проектор щёлкнул и выдал искажённое мерцающее изображение одного из астартес. Его доспехи обесцветило гололитом, но талисманы и шипы на броне безошибочно указывали на его преданность. Сердце Лотары упало.

— Мне нужен магистр войны, — сказала она. — Я использовала свой допуск высшего уровня. При всём уважении, Аргонис, я устала каждый раз видеть твоё лицо.

Советник магистра войны Кинор Аргонис склонил голову в знак сочувствия.

— Я — голос Хоруса Луперкаля. Мои слова — это его слова.

Лотара старалась не скрежетать зубами. Ей было приятно снова чувствовать злость. Это словно очищало душу.

— Если слова исходят из твоего рта, то это не слова магистра войны, верно же?

Аргонис напрягся, это было заметно даже в отвратительном качестве голопроекции. Лотара шла по тонкой грани между своим авторитетом на бумаге и иерархией в реальности. Она была одним из самых высокопоставленных офицеров армады и имела полное право говорить с магистром войны. Но ещё она была человеком. Ей становилось ясно, что это война легионов, противостояние полубогов. Лотара всё чаще чувствовала, что она сама и другие ей подобные —лишь мелочь для легионеров. И этот разговор не избавил её от такой мысли.

Пока женщина наблюдала за ним, Аргонис отключил аудиоканал и переговорил по крайней мере с одним невидимым членом экипажа. Похоже, дипломатические способности советника значительно снизились.

— Капитан Саррин, — сказал он наконец. — Вежливы, как и всегда.

— Советник, пожалуйста, объяснитесь.

Но тот не стал этого делать. Его гололитическое изображение погасло во вспышке статики. Лотара молчала. Неужели Аргонис действительно повёл себя так позорно? Неужели разорвал их личный канал, чтобы избежать разговора?

— Сукин сын, — не сдерживаясь, выругалась Саррин. Сейчас она больше всего за последние месяцы походила на себя. — Ублюдочный молокосос.

Вдруг в конце этой фразы гололит снова вспыхнул и ожил. На этот раз устройство показало не Аргониса. Фигура, ссутулившаяся в уязвлённом величии, возвышалась над белым керамитом и витым металлом. В запавших глазах, ярких скорее от лихорадки, нежели от блеска разума, виднелась боль. Металлические когти длиной с целый меч барабанили по подлокотнику трона со звоном, что слышался через вокс.

Упырь в шкуре магистра войны пристально смотрел на капитана Саррин возбуждённым рассеянным взглядом. А затем он улыбнулся и вновь стал Хорусом Луперкалем. Боль исчезла с его прекрасного лица.

— Надеюсь, вы говорили не про меня? — спросил он. Лотара отсалютовала, прижав кулак к сердцу.

— Мой магистр войны. Я обращалась к вашему советнику. Он меня раздражает.

Хорус махнул рукой, приняв её ответ, и на долгие мгновения установилась тишина. Лотара услышала, как вне поля зрения прозвучало её имя. Наверняка Аргонис.

Примарх снова улыбнулся.

— Капитан Саррин… Лотара Саррин, капитан боевого корабля «Завоеватель». Надеюсь, всё в порядке. Чем я могу быть полезен?

— Магистр войны Луперкаль…

Хорус прервал её.

— Роза, вспоенная кровью.

Челюсти Лотары сжались.

— Меня… удивляет, что вы знаете об этой поэме, магистр войны.

Луперкаль провёл рукой в перчатке по бритой голове, настолько расслабленно, насколько это вообще возможно для полубога в непринуждённой беседе.

— Её ведь написал сочинитель саг Эврикидас де Мартос? Что с ним случилось, капитан Саррин?

Де Мартос погиб вместе со всеми остальными летописцами на борту «Завоевателя», когда Ангрон отдал приказ навсегда покончить с их постановками. По мнению Лотары, невелика потеря.

— Его убил Кхарн, повелитель. — «И получил огромное удовольствие». — Я только сожалею, что мы не смогли уничтожить и поэму.

— И правда, — Хорус усмехнулся.

— Магистр войны, я хотела бы спросить… — начала она, но Луперкаль снова прервал её. Улыбка примарха превратилась в оскал.

— И в преклонении враги дарили ордена, врезая в плоть их шрамами шрапнели и огнём из ниоткуда.

Эта паства,

её паства,

непогребённые

в блуждающих гробницах в безмолвном вражеском железе.

Отбрасывая царственную тень

на сумрачный театр вечных бдений,

среди безгласных волн нашего моря,

и здесь,

погребены в величии железа,

мы высекаем к ней мольбы[8].

Лотара смотрела на сына Императора, магистра войны Империума, пока тот произносил последние строки написанной в её честь поэмы. Неприятно было терпеть, как люди из высшего общества по всему Империуму, словно болваны, внимали этому ничтожному стишку, хлебали из корыта литературной пропаганды, считая, что обедают высоким искусством… Но слышать эту поэму, читаемую глубоким и приятным голосом, ощущалось почти невыносимо. Лотара не была уверена, издевается ли Луперкаль над ней таким образом. И не была уверена, что хочет знать.

— Магистр войны, нам нужно поговорить о снабжении флота. Пепел оседает, и мы можем собирать больше ресурсов с поверхности. Мой экипаж голодает и умирает от жажды. Я…

Саррин видела, что Хорус не слушает. Его ухмылка исчезла, и магистр войны с холодной расчётливостью поманил кого-то большим когтем.

— Малогарст, подойди.

Лотара придержала язык. Малогарст Кривой давно умер, его место и занял Аргонис. Кинор наклонился и начал что-то говорить на ухо господину. Женщина не могла разобрать слов. Ей стоило немалых усилий не показывать своё беспокойство перед умирающим упырём, в которого превратился магистр войны.

— Я устал, капитан Саррин. — Голос Хоруса звучал лишённым эмоций и почти лишённым жизни. — Полагаю, как и вы. Да. Мы все устали, не правда ли? Но наш триумф близок. Он так близок. Я обещаю вам.

— Магистр войны, пожалуйста…

Однако на этом Лотара осеклась. Ей не нравилось, как собеседник посмотрел на неё, — в его болезненных глазах промелькнула внезапная пылкость.

— Ты даже не понимаешь, да?

— Понимаю что, лорд?

— Что ты не она. Ты не Лотара Саррин.

И прежде чем Лотара собралась с духом для ответа — она понятия не имела, что сказать, — всё закончилось. Сигнал прервался. Хорус исчез.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Братья по цепи

Каргос

«Лэндрейдер» нёсся по пустоши, раскачиваясь и трясясь на пересечённой местности. Каргос, находившийся у турели, сжал рукоятку тяжёлого болтера и направил ствол на проступавшие в пыли фигуры. Танк быстро приближался к арьергарду колонны беженцев — чёртову конвою, что следовал через пустошь к Санктум Империалис. Судя по его размерам, для последнего рывка к убежищу в нём слились сразу несколько обозов с людьми и отступающие силы легионеров.

Однако орда магистра войны была многочисленнее. У Каргоса зудело в затылке.

«Скоро, — мысленно сказал он Гвоздям. — Почти приехали».

Имплантаты укусили в ответ, не успокоившись. Гвозди не имели терпения, не считывали смысл приготовлений — они питались только эмоциями. Жаждая адреналина и крови, они будут наказывать апотекария до тех пор, пока не получат своё.

Штурм так близко к стенам Санктум Империалис — рискованное дело. Дельфийская стена, замыкающая кольцо вокруг замка Императора, находилась всего в пяти километрах к западу, и Пожиратели Миров почти вошли в пределы досягаемости оборонительных орудий — а также, безусловно, они уже находились в пределах досягаемости пушек титанов и, что ещё вернее, в пределах досягаемости «Громовых ястребов».

Войска в Санктуме не стали бы стрелять вслепую по собственным прибывающим конвоям, а из-за пепла точное наведение на таком расстоянии делалось невозможным. Но вот штурмовики представляли серьёзную угрозу, поскольку день ото дня пыли становилось всё меньше. Титанов тоже следовало опасаться: те, хоть и шли на риск, регулярно отходили от Дельфийской стены и расправлялись с налётчиками, подступавшими слишком близко.

Линзы Каргоса уже давно не могли увеличивать и перефокусировать изображение. Эти функции извело бесконечными случайными повреждениями шлема в ходе войны. Ему пришлось смотреть в магнокль, чтобы понять размеры конвоя — или хотя бы той части, которую удавалось разглядеть сквозь пепел.

— Что ты видишь? — спросил Инзар изнутри танка.

— Он большой. Чтобы разгромить его, нужно ударить со всей силы.

Каргос услышал, как после его ответа проповедник передал по воксу ещё несколько приказов. Их «Лэндрейдер» VII легиона двигался во главе ударной группы, образуя верхушку неровного строя. Многочисленные имперские конвои, пересекавшие пустоши между Палатинскими бастионами, манили лёгкой добычей. Почуяв запах крови, сотни тысяч воинов из орды магистра войны хлынули в ничейные земли, без оглядки охотясь на бегущих имперцев.

Даже самая бессмысленная бойня всё равно вносила вклад в ход войны. Каждый убитый в районах Внутреннего дворца уже никогда не поднимет оружие на защиту Санктум Империалис. Полевые легионные офицеры спустили своих воинов с поводка, позволив резне стать тактическим благом.

Император, где бы он ни находился, по-прежнему отказывался принимать поражение. Для орды магистра войны это было очевидно: чем ближе они подходили к стенам последней крепости, тем слабее становились их союзники-нерождённые и тем реже они проявлялись. Каргос не видел своего примарха со времени астральной демонстрации над Авалоном несколько дней назад, но Инзар в любой момент был готов подтвердить, что Ангрон где-то там, сносит Палатинские бастионы. Мысли о генетическом повелителе заставляли Гвозди в мозгу Каргоса возбуждаться. Этот жар не был совсем уж неприятен.

«Пример для подражания для своих сыновей, — как сказал проповедник. — Мессия».

Свобода от смерти. Бессмертие через уничтожение. В бесконечном круговороте слова эхом отдавались в голове гладиатора. Он больше не говорил об этом, хотя продолжал чувствовать на себе постоянно оценивающий взгляд Инзара.

Когда они приблизились к конвою, Пожиратель Миров перевёл видоискатель на далёкие очертания легионных бронемашин и армейских транспортов. Продвигающаяся орда скоро окончательно отрежет лоялистам пути отступления. Санктума достигало всё меньше и меньше подкреплений. Эта колонна могла стать последней.

Это был девятый рейд Каргоса. Или, возможно, десятый — подобно дням и ночам, вылазки сливались друг с другом. Во время последнего набега, восьмого или девятого по счёту, они угнали танк, которым теперь командовали. Это была идея Инзара; Каргосу хватило и тряски внутри «Носорога», но он охотно признал, что с их новой машиной охотиться стало значительно легче. Кроме того, ситуацию облегчало то, что пепел и пыль со временем рассеивались и штурмовые катера снова могли летать небольшими рывками. Вернулась поддержка титанов. Орбитальное десантирование больше не зависело от слепого случая. Охотиться проще, когда видишь, на кого охотишься.

Апотекарий повернул магнокль на запад. Теперь он видел смутный намёк, неясную тень где-то там, где должен был находиться горизонт, — последняя из стен, которую следовало осадить, далеко отсюда, но недостаточно далеко.

Он позвал Инзара.

— Я вижу Санктум.

— Мы подбираемся слишком близко, — прорычал капеллан в ответ. — Давай это будет быстрый рейд. Начали и закончили, друг мой. Никаких отчаянных боёв. Никакого геройства. Оставь это для финального штурма.

Вместе с этими словами в воксе звучало кое-что ещё. Общий канал связи орды превратился в какофонию голосов. В эти дни порядок в армии остался лишь ширмой.

Имперский конвой, который они выбрали своей целью, тормозил груз ответственности. Неспособные себя защитить раненые и гражданские двигались под прикрытием легионных танков и бронетехники Имперской Армии, но прорваться сквозь уступающих числом защитников и разделить их силы было довольно просто. Даже их «Лэндрейдеру», несущемуся по рыхлой земле со скоростью едва ли сорок километров в час, хватало прыти, чтобы догнать разъезды у краёв отягощённого конвоя.

Уже несколько таких защитных колец предпочли отступить без боя. Каргос не думал об этом, ведь то был чисто практический подход: воины этих легионов сочли более разумным добраться до Санктум Империалис, чем напрасно умирать в пустоши. Инзар, однако, получал огромное удовольствие, наблюдая, как имперцы бросают своих раненых солдат и беззащитных беженцев. Каждый раз, когда это происходило, он возносил хвалу и благодарность безумным богам, обещая им урожай жертвоприношений. И каждый раз он выполнял обещание.

Двигаясь вперёд, псы магистра войны оставляли за собой резню… они оставляли позади собственных солдат и демонов, что родились в минуты после извращённого насилия. С каждой смертью с обеих сторон орда увеличивалась, и Каргос оказался в авангарде гигантской волны. Иногда в его поле зрения попадал Инзар, прислушивающийся к масштабам этой волны. Проповедник настроился на общую вокс-сеть, позволяя бесконечным крикам, визгу, рычанию и мусорному коду оглушать себя. Для Каргоса это был всего лишь шум. Он твердил себе, что не слышит под его оболочкой музыку, неуловимую и дразнящую…

— Зачем ты это делаешь? — спросил он у Несущего Слово. Проповедник улыбнулся.

— Мне нравится медитировать под мелодию просветления.

После прошлого рейда капеллан подозвал Каргоса. Они стояли в тени танка, который собирались угнать. На западе горящим силуэтом в пыли возвышался бастион Меру. Инзар ходил среди тел, отбирая заинтересовавших его раненых. Тех, кто не привлекал внимание, он отбрасывал в сторону, оставляя истекать кровью.

— Проповедник, — поприветствовал его Каргос.

— Мой друг, — ответил Несущий Слово.

Капеллан поднимал на колени умирающего однорукого Имперского Кулака. Нагрудную пластину воина разорвали на части, шлем тоже был разодран. На лице виднелась чудовищная рана от клинка, лишившая отпрыска Дорна обоих глаз и повредившая мозг. Чудо, что он вообще остался жив.

Инзар принялся снимать с него скальп.

— Мы возьмём этот «Лэндрейдер», — сказал капеллан, не отвлекаясь от дела.

— Как скажешь, — уклончиво проворчал Каргос.

— Поможешь с этим?

Имперский Кулак вырывался, но апотекарий держал жертву на коленях. Несущий Слово прорезал изогнутым колхидским кинжалом круг на макушке воина, затем взял в кулак волосы.

— За Императора, — поклялся Имперский Кулак. — За Императора.

— Да, конечно, — хмыкнул Инзар.

Капеллан усилил хватку и потянул. Раздался звук рвущейся мокрой кожи, а затем Таэр пнул скальпированного воина на землю.

Каргос посмотрел на Имперского Кулака. Тот полз к нему, протягивая руки, и в угасающих глазах виднелась бесполезная непокорность. Это восхитило Пожирателя Миров. В умирающем жил гладиаторский дух. Выпущенный пистолетом Каргоса болт разорвался, положив конец тщетным протестам Имперского Кулака.

Подошли другие космодесантники — смесь всех девяти легионов магистра войны, с каждым сражением становившаяся всё более привычной. Инзар привязал свой новый скальп к поясу, используя волосы мертвеца и порцию цемента для брони, и оглядел собравшихся астартес.

— Кто-нибудь хочет сесть за руль?

Тяжёлый болтер бился в руках Каргоса. Апотекарий покрепче сжал оружие, стреляя, чтобы покалечить, а не убить. Двигавшийся впереди «Носорог» Белых Шрамов с грохотом сбросил левую гусеницу, теряя скорость и выпадая из строя. Они промчались мимо, и Каргос ухмыльнулся, когда две машины Пожирателей Миров развернулись в сторону отставшей добычи. Всё, на что его хватило, — это не спрыгнуть с крыши танка и не присоединиться к резне.

Колонна оказалась богата добычей. Множество машин Имперской Армии, немногочисленные шагоходы скитариев, и всё это в окружении легионной бронетехники — несколько меньших колонн из Палатинских бастионов, сгруппировавшиеся на пути к Санктум Империалис. Из-за такого количества защитников бой выдался почти равным, тяжёлым, что, в свою очередь, делало его вдвойне приятным.

Всё началось так, как всегда начинались подобные схватки, — под знакомые звуки войны. Сначала произошёл обмен лучами дальнобойных лазерных и волкитных пушек, за которым последовал грохот тяжёлых болтеров на средней дистанции. Рейдеры надвигались стаями хищников, отсекая патрулирующих и отставших, прежде чем вклиниться в основную массу конвоя.

Каргоса отнюдь не мучили мысли о чести и бесчестии. В этом отношении он разделял подход Инзара. Шла война, а на войне солдаты сражаются ради победы. Честь была выдумкой, неуместной фикцией для убийц, чтобы дать утешение от мысли о совершённых ими убийствах. Апотекарий никогда не жалел, что легионы подчинили Галактику своей подавляющей силой. Ни одна цивилизация, ни человеческая, ни чужацкая, не смогла им ничего противопоставить. В истреблении целых культур, которые не имели шансов противостоять Империуму, было столько же чести, сколько в вырезании этих беженцев. Война — это война.

Когда-то, когда Каргос был чемпионом 8-й штурмовой, а легион лишь недавно получил Гвозди, он сказал это Кхарну. Вся рота собралась посмотреть на своих братьев в гладиаторских ямах. Звуки топоров отражались от металлических стен «Завоевателя». Его капитан осторожно улыбнулся.

— В твоей мысли больше философии, чем ты признаёшь.

Каргос покачал головой, продолжая привязывать топор к своему наручу. В следующем бою сражались он и его брат по цепи.

— Не вижу никакой философии, — признался он.

— А я думаю, что видишь, — сказал Кхарн. — Но предпочитаешь считать себя просто воином. Удачи в яме, Плюющийся Кровью.

О бронепластину «Лэндрейдера» всего в метре от него ударил болт, и детонация вернула Каргоса к реальности. Он ощутил укол Гвоздей, наказывающих его за рассеянность. Развернув орудие, апотекарий открыл огонь по ближайшему «Носорогу», целясь в гусеницы.

Края его глаз начало застилать красным, и вместе с этим Каргос ощутил адреналиновый укус облегчения. Это начиналось вновь. Он…

…на земле, среди пепла. Дитя Кровопролития воет в его руке и в его голове. Кто-то кричит на непонятном языке прямо ему в уши. Это его собственный голос, раздающийся внутри шлема, но после осознания этого крик не прекращается.

Приближается Кровавый Ангел. Медленно, слишком медленно. Каргос видит опускающийся меч, видит, где клинок окажется, и отступает, отсекая руку Ангела в запястье. Обратным движением он вбивает Ангела в землю обухом Дитя Кровопролития. Звон от удара способен расколоть небеса. Пена изо рта забрызгивает его шлем изнутри, пока он кричит, кричит, молится и…

…поднимается по борту вражеского танка. Мышцы сжимаются с окончанием приступа смеха. Из горла вырываются последние смешки. Он на крыше «Лэндрейдера», в движении, всегда в движении. Болт встряхивает его, детонируя о наплечник. Он покачивается, но не останавливается.

Солдат за турелью — человек, слишком смертная, чтобы остановить астартес. Она поднимает пистолет, но Каргос опускает ногу, пока её рука ещё движется. Все кости в ладони и предплечье женщины хрустят, размалываясь в пасту, грязь на подошве его сапога, Дитя Кровопролития взлетает, зубы режут, солдата разрубает сверху вниз, и он…

…и он режет, купаясь в искрах. Зубья топора с визгом пробивают корпус заглохшей «Химеры». Он уже внутри. Здесь воняет кровью, костным мозгом и страданиями. Он видит раненых солдат Имперской Армии на носилках. Те едва могут сопротивляться, но это неважно — они могут истекать кровью, как все, и он замахивается, рубит и кромсает.

Приходит облегчение. Сладость ритма Дитя Кровопролития, поднимающегося и опускающегося, поднимающегося и опускающегося, и благоухание крови, и песня криков… Боли больше нет, и он бы заплакал от лёгкости, потому что боли нет… Но теперь все здесь мертвы, и Гвозди снова кусают, и он…

***

…он бок о бок с Инзаром… как некогда был бок о бок с Кхарном в бою… как некогда был бок о бок со Скане на тренировках… как некогда был бок о бок с Расчленителем в боевых ямах…

Проповедник размахивает своей булавой-крозиусом и кричит, побуждая воинов вокруг него сражаться, провозглашая, что боги наблюдают за ними и что это кровопролитие священно. Каргос не знает, правда ли это, и ему всё равно. Его волнует лишь то, что Гвозди даруют ему облегчение после каждого взмаха топора, каждого удара по керамиту, каждого хруста костей, каждого перемалывания человеческого мяса. На его броне кровь, теперь он весь красный. Кровь для Ангрона, кровь для победы, кровь для бога войны, о котором кричит Инзар, если это поможет почувствовать облегчение.

Инзар здесь, с ним, сражается на его стороне, распевая молитвы, и каждый удар его крозиуса по керамиту отдаётся со звуком церковного колокола. Это гром, божественный гром, он звенит в ушах Каргоса, жаля Гвозди с тем же холодным облегчением, что и текущая кровь, и он…

…валится на землю, рыча в пыли, когда мимо проносится Белый Шрам. Он падает в самую гущу пыли. Дитя Кровопролития будто вне пределов досягаемости, но это неправда, потому что одним рывком он тянет цепь, и топор прыгает к нему в руку. Он хватает оружие и снова поднимается на ноги.

Белого Шрама больше нет. Каргос поворачивается и выискивает врагов в пыли, видит ещё одного отпрыска Хана — этот уже вылетел из седла и схватился с Пожирателем Миров, и через три удара сердца всё кончилось, потому что Каргос ударил снизу вверх, и лезвие врезалось в воина между ног, и зубья топора вгрызались, выбрасывая дуги крови и искр, и раздались крики, и он…

…слышит остальных через вокс, он почти может разобрать смысл их слов. Их превзошли числом, к конвою по дошли подкрепления, им нужно отступать. Но он не в силах, просто не может. Бой продолжается, и отступать нельзя, бежать нельзя, Гвозди расколют его череп, если он попытается, они превратят химикаты в его голове в кислоту и смолу.

Он…

…поворачивается в пыли, шатаясь, спотыкается о последнего убитого им Кровавого Ангела, и Гвозди вдавливаются в его череп, как расплавленные поршни. Там, среди сражающихся теней, среди пепельных силуэтов, он видит офицера, удерживающего позицию и отдающего приказы. Шатающейся походкой Каргос бежит к нему, его мышцы горят, а жужжащее Дитя Кровопролития поёт свою песню.

Он движется мимо Инзара, забивающего до смерти упавшего Имперского Кулака, мимо Дрелата, вырывающего свой меч из кишок другого Кровавого Ангела, мимо слишком многих других дуэлянтов, зарубленных и задушенных… Их слова были правдой — они проигрывают, защитники конвоя одолевают их, но ему всё равно… Он жаждет череп этого офицера, он жаждет скорости, он жаждет облегчения в крови, которое приходит со славой.

Он пробивает себе путь, рубит, мышцы горят от кислоты, и Дитя Кровопролития, этот князь клинков, убивает, разрывает и кромсает гораздо легче, чем любое другое цепное оружие, какое он когда-либо держал в руках. В его лезвии вращаются зубы слюдяного дракона, и потому он так хорошо режет броню и мясо. Каргос орудует им наотмашь, рассекая Кровавого Ангела до позвоночника, отшвыривает умирающего и следующим бросает вызов офицеру, не говоря ни слова, потому что его рот сейчас не способен произнести слова, но это неважно, это неважно, вызов не требует слов, нужна только ярость…

Он приближается к офицеру, а Гвозди поют. Инстинкт бойца, дерущегося всю жизнь, заставляет его заметить цепной меч в одной руке Кровавого Ангела и свежевальный нож в другой — это выглядит знакомо, настолько знакомо, что причиняет боль, но это неважно, важно только убить его…

Каргос наносит удар сверху вниз. Удар блокирован, и раздается лязг, зубья цепи вылетают из меча Кровавого Ангела. Каргос снова бьёт, и снова его блокируют, и он хрипит от усилия, и отступает назад, чтобы было больше места для широкого замаха. Кровавый Ангел уклоняется, и Каргос кричит, рассекая пустой воздух.

Они снова сходятся, клинок к клинку, забрало к забралу, и снова всё выглядит таким знакомым, но он не может выстроить мысленную цепочку, не может сообразить, ибо в разуме есть только ярость. Оба воина задыхаются, воздух в рваном темпе вырывается через вокализаторы шлемов.

Их клинки сцепились — топор сошёлся с мечом, меч против топора, — и оба пытаются перебороть противника. Они статуи, застывшие в идеальном равновесии ярости и силы, и тот, кто уступит, получит смертельный удар. Генетически усиленные жилы напряжены вместе с волокнами искусственных мышц брони, а бойцы всё ещё сцепились, всё ещё в тупике. Сейчас любой из них мог бы пробить каменную стену, но ни один не может оттолкнуть другого. Каргос ощущает поединок напряжением всего тела, каждой клеточкой своего существа давя на сцепившиеся клинки, и он знает, что Кровавый Ангел делает то же самое, потому что это он тоже чувствует.

— У тебя топор Кхарна, — выдыхает ему в лицо враг. — Ты обобрал его тело, когда Чёрный Рыцарь покончил с ним?

Каргос не отвечает, потому что Гвозди крадут его слова и заливают мозг адреналином вместо речи. Но он узнаёт этот голос. Тот знаком ему достаточно, чтобы пробиться сквозь хватку Гвоздей, когда те тисками впиваются в разум. Он узнаёт этот голос, не зная, почему он его узнаёт.

Но это откровение ослабляет. Узнавание ослабляет его и приглушает Гвозди, оно крадёт чистую красную ясность, которую дают его драгоценные имплантаты, подменяя ярость смятением, сомнением, ползучей тревогой, которую мышцы интерпретируют как слабость. Каргос чувствует, что скользит назад, отступает по пыльной земле сначала на несколько сантиметров, потом ещё на несколько. Гвозди уже не кусают так сильно, вместо болезненно-ненормального потопа в сознании Каргос ощущает жжение кислоты в ноющей плоти. Он смотрит в глазные линзы Кровавого Ангела и чувствует, что смертен — безоговорочно, опасно смертен.

«Вот так, значит», — думает Каргос. Именно так чувствовали себя его враги в боевых ямах. Вот каково это — знать, что ты можешь проиграть. Он может умереть здесь. Пасть обещанного проповедником ада уже раскрывается под ним.

Кто-то налетает на него сзади, другой воин толкает сбоку, и это не просто поединок, он помнит это, он знает это — это битва, они всё ещё в гуще схватки, им обоим нужно следить за окружающими бойцами. Он хочет окликнуть Инзара, призвать проповедника на помощь. Сперва этому мешает гордость, но она быстро проходит, разъедаемая чем-то, что слишком напоминает страх.

Он чувствует это, он знает, что это должно произойти, и настаёт решающий момент, когда противники должны разойтись. Каргос движется со всей сверхъестественной скоростью, какую дарует трансчеловеческая генетика и технологические чудеса силовых доспехов Астартес. Он с рёвом отступает, отходит назад и…

Кровавый Ангел всё ещё прямо перед ним, он движется быстрее, не давая Каргосу места. Плюющийся Кровью хрипит, когда Ангел бьёт его головой между их скрестившимися клинками. Звучат хруст, треск, звонкий лязг керамита. Но всё хорошо, всё хорошо, это лишь боль, ему нужно место, ему нужно пространство, чтобы взмахнуть Дитём Кровопролития, и тогда он сможет закончить бой, он сможет. Вот только в этот момент его глаз вспыхивает болью, потому что удар головой разбил линзу шлема. Пытаясь моргнуть, он понимает, что осколки пластека впились в глазницу, и он наполовину ослеп, и…

— Слишком медленно, Плюющийся Кровью, — рычит Ангел на награкали, ублюдочном языке XII легиона. — Слишком медленно.

И он узнаёт. Слова врага продираются сквозь последний укус Гвоздей, и Каргос узнаёт того, с кем сражается. Он знает эту лицевую пластину, он знает эти доспехи, он видит имя на наплечнике — имя, написанное запылившимся золотом, имя человека, к которому он был прикован сотни раз, когда они вместе сражались на арене, имя, выкрикиваемое в ямах «Завоевателя»… И он узнаёт насмешку в голосе Кровавого Ангела, потому что той же насмешкой Кровавый Ангел раззадоривал своих врагов, и они двое впервые сталкиваются лицом к лицу, и…

Всё замедляется.

Гвозди умолкают в сознании Каргоса, как и война вокруг него.

— Амит, — произносит он. — Брат мой.

А Нассир Амит, Расчленитель, его многолетний напарник по арене, его брат по цепи, плюёт Каргосу на развороченное лицо и перерезает ему горло.

— Жри дерьмо, предатель.

Каргос Плюющийся Кровью сходится в дуэли с Нассиром Амитом

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Слишком ценный, чтобы умереть

Лэнд

Архан Лэнд нажал на спусковой крючок. Воин перед ним развоплотился, быстро и безжалостно уничтоженный на атомном уровне. Альфа-Легионер ещё кричал, когда почти семьдесят процентов его тела превратились в дымку.

«Потрясающе», — подумал Лэнд несмотря на то, что сам едва не обмочился.

Техноархеолог опустил пистолет, возблагодарил Омниссию, наверное, в пятитысячный раз с тех пор, как война достигла Терры, и пополз прочь от распадающихся остатков вражеской брони. Он должен добраться до безопасного места. Он не может умереть здесь. Всё не должно закончиться вот так, из-за рейда на конвой.

Что бы Империум делал без него?

С треском ионизированного воздуха пыль рассёк лазерный огонь. Ревели болтеры, озаряя туманный рассвет детонациями снарядов. В этой дымке едва можно было различить астартес — исполинских монстров, облепленных слоем пепла. Лэнда окружали бронированные чудовища со скрежещущими суставами и грохочущим оружием, безнаказанно убивавшие всех вокруг себя.

Все говорили, что мир ослеп, но это не совсем верно. Гораздо точнее было бы сказать, что мир сошёл с ума.

Архан вцепился в твёрдую землю, слишком напуганный, чтобы притихнуть где-то в одном месте и не высовываться, и одновременно боялся встать, рискуя навлечь на себя шальной огонь. В результате столкновения противоречивых страхов он сгорбился и всё же вприпрыжку побежал. Неизменный инстинкт самосохранения всегда был одной из самых ярых добродетелей Лэнда и не раз прекрасно ему служил. Однако это же, как правило, не красило его как мужчину. На бегу техноархеолог вопил, умоляя Зефона, да и вообще кого угодно, спасти его, помочь. Несколько раз он даже выкрикнул собственное имя, сообщая всем, кто сражался в пределах слышимости, что он тот самый Архан Лэнд и его работа слишком ценна, чтобы умереть здесь вот так.

Позже, когда ему расскажут, насколько жалко он тогда просил о помощи, старик отвергнет это как клевету. Он просто не мог повести себя так недостойно. Подобные слова скорее многое говорят о сущности его обвинителей, а не о нём самом.

Но сейчас он действительно бежал во весь опор. Лазерный разряд ионизировал воздух в считаных сантиметрах от его лица — достаточно близко, чтобы опалить бороду. В своём бесславном, но отнюдь не безрассудном отступлении он рванул в сторону, избегая возникшего впереди скопления солдат.

Неровная земля, где кипело сражение, когда-то была Кушмандским архивом — группой библиотек, посвящённых сохранению фрагментов преданий и артефактов из человеческих миров, не переживших Долгую Ночь. Когда Великий крестовый поход достиг этих планет, ожидая либо сопротивления, либо Согласия, имперцы не встретили ни того ни другого. Их ждали безмолвные просторы мёртвых городов, населённых лишь воспоминаниями. Целые цивилизации не смогли преодолеть внутренние разногласия и превратились в пыль, стоило только отсечь их от остальной части древней доимперской державы. Реликвии и записи тех потерянных королевств были доставлены на Терру, где их изучали в куполообразных залах Кушмандского архива.

Теперь всё здесь обратилось в руины. От обители знаний остались лишь низкие стены, за которыми можно укрыться, да камни, давимые траками танков и ногами титанов.

Где же Зефон? Где хоть один из облачённых в керамит и наделённых сверхчеловеческими способностями кретинов, которые должны были делать всё возможное для его защиты? Не правда ли, что в этом заключалась одна из самых раздражающих особенностей подвида Астартес? В сражении большинство из них с идиотским упорством пытались отыскать вражеских офицеров и полководцев, тогда как им стоило удерживать позиции и благоразумно защищать ценных людей, таких как… ну, как Архан Лэнд.

Он воззвал к ним через вокс в своём модифицированном ребризере. Никто из командиров конвоя не ответил.

«Если Зефона убьют, едва я вытащил его из стазиса…»

Опять же, позже ему казалось, что эта мысль посетила его в полном спокойствия раздумии. Но на самом деле Архан вслух пробормотал её, прижавшись спиной к разрушенной стене. Лэнд пробыл там всего пару секунд, прежде чем в камень слева ударили болты и осыпали его горящей шрапнелью, что вызвало ещё один вскрик обиды и страха. Он сорвался с места и ринулся прочь.

Впереди два солдата Имперской Армии укрылись в кратере, как в окопе. Лэнд, задыхаясь, бросился к ним. Один из них лежал на животе в грязи, стреляя из побитого лазерного ружья поверх края воронки. Офицер — Архан предположил, что это офицер, поскольку именно он кричал в микрофон вокс-передатчика, — скрючился чуть ниже в кратере, стянув ребризер, чтобы перекричать звуки боя.

— …Атакованы рейдерами, в четырёх километрах к востоку от Дельфийской стены…

Воздух над головами прошил лазерный огонь. Мимо прогрохотал дымящий от внутреннего взрыва броне транспортёр «Носорог», заглушив большую часть речи офицера. По побитой броне машины молотили реактивные болты. Лэнд ещё сильнее вжался в трясущуюся землю, пока офицер продолжал криками запрашивать подкрепление. На одно услышанное слово приходилось три-четыре проглоченных войной.

— …Почти у Санктума… налётчики-астартес… тысячи мирных жителей…

Вдруг солдат резко умолк, потому что умер. Волкитный луч пронзил его грудь, и форму вокруг дыры лизнуло пламя, когда тот аморфной кучей повалился на спину.

Оставшийся в живых пехотинец оглянулся на техноархеолога. Что бы он ни сказал, слова потерялись за глухой дыхательной маской и окружавшим их ужасным шумом. Видя, что Лэнд не собирается использовать вокс-передатчик, солдат сам пополз на дно неглубокого кратера, чтобы занять место офицера. Он был на середине пути, когда в яму рухнули два дерущихся астартес. Их оружие высекало фонтаны искр из керамитовой брони. Люди для них не существовали — всё их внимание было сосредоточено на бешеной работе мечом, и легионеры, даже не замедлившись, просто затоптали ползущего солдата.

Один из космодесантников шатался, стоя рядом с раздавленным ими трупом и зажимая шею единственной оставшейся рукой. Второй воин нанёс ему смертельный удар, взмахом цепного меча снеся голову проигравшего с плеч. Без празднования и без передышки астартес отшвырнул обезглавленное тело врага и выскочил из воронки, чтобы продолжить бой.

Лэнд понятия не имел, на чьей стороне те сражались, и не собирался осматривать труп, чтобы выяснить это. Он побежал.

Однако не успел сделать и нескольких шагов, прежде чем удар сзади сбил его с ног. В него врезалось нечто, похожее скорее на грузовик. Техноархеолог распластался на земле и перекатился, извергнув священное бинарное проклятие от того, что его пистолет выскользнул из руки.

Глядя на кувыркающееся прочь археоатомное оружие, он успел подумать: «Если эта штука разрядится…»

Все волнения мгновенно улетучились, когда на его правую ногу обрушилось нечто весом с императорский титан. Боль оказалась настолько внезапной, а давление — настолько сильным, что Архан даже не закричал, а лишь содрогнулся и зашипел, брызжа слюной, когда весь воздух выбило из лёгких.

Неловко повернувшись, он увидел лежащего на земле легионера, из разбитых доспехов которого сочились кровь и охладитель. Наплечник воина придавил ногу Лэнда ниже колена.

Его охватили боль и паника. Он попытался освободиться, брыкаясь, как попавшее в капкан животное. Свободной ногой техноархеолог пнул мёртвого астартес. Потом швырнул горсть земли в лицевую пластину воина. Реакция того была ожидаемой — ничего не произошло.

Горло начало сдавливать от болезненного осознания собственной нарастающей истерики. Лэнд кричал о помощи, зная, что в сражении никто не услышит его заглушённый ребризером голос, а бесполезный вокс не поможет ему пробиться сквозь ревущие цепные мечи и гремящие в фицелиновой какофонии болтеры. И всё же чудесным образом это сработало.

Один из астартес остановился рядом с ним, подхватил мертвеца и отбросил труп в сторону. Почему-то исчезновение давления оказалось больнее самого давления. Шумно втянув воздух и сжав зубы, Лэнд посмотрел на свою ногу. На месте, где должна была находиться конечность, под пропитанной кровью штаниной виднелось красное месиво.

«Я смогу, я обязательно справлюсь с этим, — пронеслось в потоке мыслей. — Масляная ссанина Машинного бога, больно, как же больно! Нужно добраться до Санктума, там разберусь с этим… Пески Священного Марса, как же больно…»

— Я не могу идти! — заорал он на космодесантника, в тени которого лежал. — Помогите мне подняться!

— Ты Архан Лэнд.

Хотя воин запыхался от схватки, слова он прорычал медленно, что жутко контрастировало с происходящим вокруг. Голос оказался булькающим и хриплым, как будто в горле копошились склизкие существа.

Лэнд поднял глаза на своего спасителя. Окинул взглядом пепельный керамит, разбухший от гниющей под ним плоти. Отметил вздутую брюшную пластину, повреждённую не болтерным выстрелом, а лопнувшую изнутри. Между ног воина, подобно клубку верёвок, свисали змеящиеся петли запылившихся кишок.

«Гвардеец Смерти, — Лэнд то ли прошептал это вслух, то ли произнёс про себя. Он не был уверен. — Омниссия, защити меня…»

В книгах о войне часто пишут, что в моменты решающего противостояния время замедляется. Архан всегда считал это описание в лучшем случае квазипоэтическим, а в худшем — смехотворным, и потому похолодел, когда почувствовал, что воздух вокруг сделался плотным, а возвышающееся над ним нечто задвигалось поразительно заторможенно, словно под водой. Единственный вдох потребовал всех внутренних сил и занял целую вечность.

— Ты — Архан Лэнд, — заключил Гвардеец Смерти, потянувшись к техноархеологу. — Ты крайне ценен.

Лэнд возопил, что солгал, что он не Архан Лэнд, что Архан Лэнд давно мёртв, что Архан Лэнд погиб, когда пала Последняя стена. Но эти протесты, бездумно выкрикиваемые на марсианском готике, ничего не дали.

Внезапно из пыли возник солдат Имперской Армии, покрытый пеплом, как всё вокруг, и вонзил штык лазерной винтовки в брюхо Гвардейца Смерти. Лэнд в благодарном ужасе смотрел на каждую деталь разворачивавшейся картины: на пустой разъём для батареи оружия, на испуганный взгляд с лица, наполовину скрытого пластековым респиратором, даже на трепет в сузившихся глазах солдата, пока он вдавливал штык всё глубже в клубок скользких кишок.

Паралич грозил полностью охватить Лэнда. Он едва мог шевелиться, когда Гвардеец Смерти изверг поток желчи через ротовую решётку шлема, обдав ею человека.

Кем бы ни был этот безрассудно храбрый смертный, он поплатился за свою отвагу, упав на колени и визжа, пока его лицо и поднятые руки буквально растворялись. Крик Архана слился с воплем умирающего, ненадолго превратив предсмертную песнь в дуэт.

А третий визг, на этот раз механический, превратил её в хор. На землю обрушилась ещё одна фигура, чью спину укрывали сдвоенные турбины прыжкового ранца. В броню Гвардейца Смерти врезался цепной меч, высекая искры.

«Зефон, — подумал Лэнд, обезумев от облегчения. — Зефон, наконец-то».

— Это Архан Лэнд, — прохрипел раздувшийся предатель, отбивая бешеные удары клинка своими бронированными предплечьями. Керамит ломался и крошился, вынуждая больного легионера отступать шаг за шагом. — Глупец! Он ценен.

Имя Зефона умерло на устах Лэнда. Гребень кадере ремиссум на шлеме новоприбывшего был трофеем, который носили только брызжущие слюной псы XII легиона. На протяжении этой войны уже поступали сообщения, что Пожиратели Миров в беспричинной жажде крови обращаются против своих же, и сейчас Архан воочию наблюдал это вблизи.

Его вовсе не спасали. Враги сражались за него друг с другом.

Лэнд перекатился, волоча раздробленную ногу, и пополз по неровной земле. Двигаться было непривычно тяжело. В один миг его посетили две мысли, одной из которых была холодная уверенность, что у него болевой шок и только поэтому он вообще может ползти, а не кричит от боли.

Вторая, куда более практичная мысль, вопрошала: «Где мой пистолет, куда он упал, в какой стороне, где…»

В пыли, между схлестнувшимися тенями воинов-чудовищ, к земле прильнула крошечная фигурка. Силуэт мог бы походить на худого ребёнка, если бы тот обладал длинным хвостом и огромными бионическими глазами. Но то был не ребёнок, равно как и не обезьяна, хотя фигура относительно точно напоминала её. Это был эксперимент генетического и кибернетического гения, воссоздавшего давно вымерший вид терранских приматов. В своих ловких маленьких когтях существо держало упавший пистолет Лэнда.

— Сапиен! — позвал Архан.

Зверёк приблизился. Манера движений не роднила его с настоящими приматами. Обезьянка положила пистолет с атомными пулями в протянутые руки своего хозяина.

— Хороший мальчик, — прошептал Лэнд сквозь слёзы. — Мой самый лучший мальчик.

Он перекатился как раз в тот момент, когда тень гребня затмила тусклое красное солнце. В схватке за его голову определился победитель. С клинка Пожирателя Миров капала тёмная кровь, предвестник будущего.

— Кровь, — выдохнула тварь через вокализатор шлема. Слова сплавились с горловым смехом. Казалось, предателя забавляло миниатюрное оружие в руках жертвы. — Кровь для…

Лэнд выстрелил. Пожиратель Миров попятился, медленно распадаясь на атомы, — молекулы его тела загадочным образом отрывались друг от друга и воспламенялись. Архан не был солдатом — он просто человек, обожавший свои непостижимые игрушки из Тёмной эры технологий.

— Кровь для Машинного бога, — произнёс техноархеолог сквозь стиснутые зубы.

Его охватило облегчение настолько чистое, что он разразился бессильным диким смехом. А Пожиратель Миров захлебнулся в крике, отправившись к тому зловещему божеству, которому продал душу.

Задыхаясь от боли, какую ещё никогда на своей памяти не испытывал, Архан Лэнд стянул мультиспектральные очки с влажных глаз и вытер слёзы, а затем снова принялся ползти. Сапиен семенил рядом, подбадривая звуками, которые не могла издать ни одна настоящая обезьяна.

— Позови на помощь. — Магос посмотрел на псайбер-спутника сузившимися глазами. — Найди Зефона или Амита. Найди кого угодно.

Сапиен убежал, оставив его одного в самом сердце бури. Вокруг умирали мужчины и женщины, чью униформу покрывало слишком много пыли для того, чтобы точно определить, в кого стрелять. Астартес с обеих сторон тоже гибли, но, по мнению Лэнда, недостаточно быстро.

Над головой пронеслось что-то громкое, большое и металлическое, оставив за собой огонь. Снаряд титана, штурмовик, стрелявший по наземным целям… Архан не знал, для него это была лишь вспышка пламенной тьмы, которая только что была рядом, а в следующую секунду исчезла. Он хотел ползти дальше, но зачем? Сапиен отправился за подмогой и мог не найти его, если он продолжит движение. Кровь Омниссии, он всё равно едва мог шевелиться.

Поодаль в пыли виднелись очертания «Химеры». Укрытие. Пусть жалкое, но всё же укрытие. Но для Архана с его одной оставшейся ногой этот войсковой транспорт мог с таким же успехом находиться на другом краю света.

Он поднял взгляд над «Химерой». Позади машины дрались нечёткие призраки двух богов. Два титана, чей тип и верность не представлялось возможным определить, схватились, медленно качаясь и избивая друг друга насмерть в ближнем бою. На глазах техноархеолога один из титанов замахнулся оружием — кулаком, лезвием или пилой, — и раздался протяжный гром удара. Лэнд увидел зачин ответного выпада, прежде чем пепел снова поглотил обоих богов.

Небо над ним пронзила ещё одна огромная чёрная фигура, на этот раз достаточно низко, чтобы различить силуэт, — «Громовой ястреб», летевший с запада, от Дельфийской стены.

«Подкрепление».

Внутри зажглась надежда. И, словно насмехаясь над дерзостью внезапного спасения, судьба решила подкинуть ещё один поворот: в этот момент начался новый обстрел.

Била артиллерия. Гремели танки на краю поля боя. Палили богомашины, возвышавшиеся над всем этим.

Стаккато взрывов прошило землю, когда гибельный огонь накрыл сражающиеся отряды: скопления астартес, простых солдат, скитариев, ксеносов из другой реальности… Когда пустошь покрывают беспорядочные взрывы, без разницы, на какой стороне ты сражаешься. В рядах войск появились огромные дыры, тела горели, разлетались и рассыпались. Лэнд знал, что происходит, потому что тут мог быть только один вариант, но от причины этого — от бездонной злобы — у него перехватило дыхание.

Орда магистра войны обрушила огонь на своих же воинов только ради возможности убить побольше имперцев.

Магос перестал ползти, соединил дрожащие костяшки пальцев в знак Зубьев Шестерни и вознёс молитву Машинному богу. «Просто дай мне выжить, — просил он сквозь какофонию барабанного боя, звон в ушах и боль в разрушенной ноге. — Просто позволь мне лежать здесь и жить».

Вдруг над Лэндом нависла тень, слишком крупная, чтобы быть человеком. Зарычали сочленения её брони. Чужая рука попыталась схватить его. Техноархеолог перекатился, заставив искалеченную ногу воспылать от новой боли, и его палец сжал железный спусковой крючок с силой, почти достаточной, чтобы сломать его.

Пистолет выстрелил. Имперский Кулак, тянувшийся вниз, чтобы помочь магосу, получил атомную пулю в горло и, шатаясь, отступил назад, уже рассыпаясь на части. Легионер успел вскинуть руку к границе молекулярного распада, распространявшегося от шеи, прежде чем опрокинуться на землю.

— Нет! — Архан подполз к клочьям горящей распыляющейся брони и плоти, превратившейся в дым на пепельном ветру. — Нет! Я не хотел!

Из пыли выскочил ещё один силуэт, ещё один астартес.

— Я не хотел этого делать! — закричал ему Лэнд.

Но это оказался один из Сынов Хоруса. Шлем космодесантника усеивали клановые шипы, и новоприбывшему не было никакого дела до безвкусной сцены, разыгравшейся у его сабатонов. Он навёл свой болтер, стремясь убить кричащего человека и пойти дальше, но так и не нажал на спуск. Архан услышал, как внутри шлема глухо разорвалась голова мятежника. Из ротовой решётки засочилась кровь.

Труп не упал назад, подобно Имперскому Кулаку. Сработавшие стабилизаторы брони заблокировали суставы, в результате чего астартес остался стоять неподвижно, с прямой спиной и болтером в скрюченных пальцах одной руки.

«Как интересно…» — удивлённо-искренне подумал магос, созерцая зрелище.

Второй взрыв свалил уже мёртвого легионера. Труп корчился на земле, окутанный червями рассеивающегося электричества.

Опустив дуговую винтовку, в пыли возник один из техностражей. Сапиен вскочил на плечо скитария и затараторил в слуховой рецептор на шлеме. Сам шлем сильно помяло с левой стороны, как и нагрудный щиток бойца.

Скитарий присел, волоча красный плащ по пыльной земле. Солдат протянул бионическую руку, чтобы помочь Лэнду подняться на ноги, с такой учтивостью, которую ни один астартес и не подумал бы проявить. На памяти Архана он никогда ещё не испытывал ни к кому столь сильную благодарность.

Многие техностражи не умели говорить, и этот принадлежал к таким. Он издал серию бинарных всплесков, помогая хромому техноархеологу добраться до армейской «Химеры».

— Не нужно извиняться, — сказал Лэнд. — Ты как раз вовремя.

А затем, удивив даже самого себя, добавил:

— Спасибо, что спас меня.

Скитарий слегка дёрнулся, поскольку не ожидал, что его поймут. Имплантат в горле издал ещё одну порцию машинного кода.

— Несомненно, я понимаю скит-код, — сказал Архан, у которого кружилась голова от боли в раздробленной ноге. — Я гений. Ты знаешь, кто я такой?

Техностраж издал низкий визг кода.

— Я не в бреду, — настаивал Лэнд.

Всё вокруг стало серым, успокаивающее онемение омывало его зрение.

— Мне просто… мне нужно присесть. Надеюсь, я не умру вот так. Это было бы позорно. Нога болит не так сильно, как должна. Наверное, это не очень хороший знак, да? Как тебя зовут? В смысле, твой идентификатор, каков он?

Скитарий наполовину занёс магоса по трапу внутрь «Химеры», по пути передавая свой идентификатор на ровном бинарном наречии.

— Рад познакомиться. Меня зовут Архан Лэнд.

Слова всё время пытались слиться в непрерывную скороговорку, и он остро чувствовал, что должен говорить как можно чётче. Этого требовали его манеры.

— Извини… Думаю, я собираюсь… отключиться ненадолго. Прости за, понимаешь ли, беспокойство…

Архан опустил веки. Ему показалось, что техностраж издал ещё одну кодированную фразу, но её смысл улетучивался вместе с восприятием остального мира. Забытьё выглядело как милость, которую он более чем желал принять.

Однако вскоре в этой милости ему было отказано. Небо разверзлось от рождения пылающей звезды. Лэнд прикрыл глаза от света, и небесный огонь окрасил черты его лица в янтарный цвет, когда он выглянул в люк «Химеры».

Сначала это выглядело гневом высоких небес, словно возобновилась безнаказанная орбитальная бомбардировка. Но Пожиратели Миров завыли, подобно волкам, Несущие Слово скандировали свои безумные песнопения, а Сыны Хоруса ликовали — и Архан Лэнд не мог не заметить, что у горящей звезды были крылья.

Рядом с ним скитарий тихо прокодировал запрос, якобы самому себе, словно это была непреднамеренная вокализация. Но Лэнд всё же ответил перед тем, как потерять сознание:

— Думаю, нам стоит всерьёз подумать о побеге.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Верность сокрушённого апостола

Трансакта-7Y1

Видела она теперь не очень хорошо, и это беспокоило как с практической, так и с религиозной точки зрения. С первой всё было понятно — из-за повреждений шлемного моновизора она испытывала трудности с восприятием глубины пространства, а зрение застилали визуальные помехи, что мешало успешно выполнять поставленные задачи. Но больше её тревожили вопросы веры. Если кто-то из надзирателей всё ещё смотрел её глазами или считывал информацию с катушек в её черепе, он мог видеть, что данные искажены.

Конечно, раны, полученные несколько дней назад у Коллегии Принципия, тоже волновали Трансакту. Булава разворотила броню, сломала по крайней мере пять рёбер, нанесла серьёзный урон хрящам ещё трёх и раздробила грудину. Она подозревала, что одно из лёгких повреждено или вовсе не работает, потому что не могла глубоко вдохнуть, а каждая попытка сопровождалась болью. Правая рука стала намного слабее левой и потеряла хватку. В завершение, если говорить о серьёзных травмах, то с тех пор, как она очнулась в руинах Коллегии, у неё болела голова, и это были не привычные тупые толчки, которые могла облегчить инъекция препаратов. Боль пульсировала глубоко в мозгу, словно туда залили яд или расплавленный металл, а потом запечатали в черепе вместе с мыслями. Трансакта-7Y1 спросила себя, не значит ли это, что её мозг тоже повреждён, и решила, что так и есть. Ей было трудно вспоминать события, которые произошли до Принципии. Нет, данные остались на месте — все образы и ощущения, всё, что она видела и делала за годы службы, — но каково было испытывать это, она не помнила.

Но именно зрение вызывало у неё почти что философскую озабоченность. Искажение данных означало неэффективность, а неэффективность была грехом перед Машинным богом. Небольшим грехом, понятным и простительным, вызванным превратностями битвы, однако всё же грехом. Трансакта-7Y1 не хотела прощения за свои грехи. Она хотела, чтобы её не за что было прощать.

С отстранённым любопытством она подумала, не лучше ли было умереть. Она, безгрешное создание с незапятнанным послужным списком, охотнее приняла бы милость Омниссии, чем позволила негодной информации из её ущербных глаз осквернить великий Поиск Знаний.

По такой логике, лучше бы она умерла непорочной.

Но это вызывало дальнейшие религиозные сложности. Она была солдатом Бога-Машины, а магистр войны угрожал его существованию. Да, она ущербна, но разве не лучше ей сражаться за Омниссию, хоть даже и будучи сокрушённым апостолом?

По такой логике, в масштабах войны её непорочность не имеет значения. Кроме того, лишь в смерти кончается долг.

Затруднительная дилемма.

Теперь, когда Коллегии Принципия не стало, её приказы определённо больше не действовали. Защищать было нечего. Слушая вокс-перехваты и встречая остатки разрозненных имперских подразделений, она достаточно хорошо понимала ход войны и сознавала, что орда подступает к стенам Санктум Империалис, где аватар Машинного бога восседает на своём Золотом Троне. Раненая или нет, Трансакта-7Y1 встанет между Омниссией Воплощённым и хоть всем войском магистра войны, если до того дойдёт.

Вот почему она туда направлялась. Первый отряд, к которому она присоединилась, влился в обширный поток беженцев, который, в свою очередь, объединился с другой колонной, и всему этому скопищу солдат и гражданских оставался последний рывок к безопасности Санктума. Она так и не получила никаких новых распоряжений от своих марсианских хозяев, и никто из других выживших скитариев не мог поделиться сведениями. Многие техностражи, очевидно, пребывали в таком же замешательстве, как она сама, без связи с повелителями. Тех же, кто всё ещё был в контакте с вышестоящими, мало заботило существование одного отдельного альфа-скитария из авангарда.

В эти дни Трансакта воевала в составе сборного полка осиротевших техностражей, каждый из которых должен был свыкнуться с новыми, непохожими на него товарищами, и все они общались на гибридном бинарном диалекте, сформированном из вариаций кода различных (и часто соперничавших) клад. Их атаковали — не в первый раз, но с чудовищной силой. В облаке пыли 7Y1 вместе с остальными бойцами стреляла из подобранного где-то дугового ружья, с каждой вспышкой энергии надеясь, что потеря её радкарабина не означает ещё один грех перед лицом Бога-Машины. И опасаясь, что, скорее всего, означает.

В самом разгаре битвы из праха выскочила маленькая обезьянка и запрыгнула на её плечо. Зверёк запищал на универсальном бинарике и выдал инфопоток, который представлял собой чистый смысл без всякой сопутствующей лексики.

Трансакта-7Y1 ещё никогда не разговаривала с обезьяной. Она даже не особо понимала, что это за создание, однако язык, на котором оно говорило, — язык, который напомнил бы обычному человеку треск плохого контакта в проводке, — был самым чистым бинарным кантом, какой она слышала в жизни; возможно, он брал своё начало в исходном коде техно-лингвы. Без всякого преувеличения, для неё он звучал как молитва.

Скитарий ответила на скит-коде, который в сравнении с божественной речью обезьянки выглядел исковерканным жаргоном, но для дивного существа он оказался достаточно хорош.

Оно передало, что нуждается в помощи, что его господин в опасности, и указало направление, куда требовалось двигаться. Нечто в коде побуждало к быстроте, говорило о срочности. 7Y1 схватила дуговое ружьё и побежала.

Двадцать две секунды спустя она встретила прославленного Архана Лэнда. Так как её ранг в культе Механикус был сравнительно низким, а свою жизнь она провела по большей части в кузницах-лабораториях и на полях сражений, Трансакта никогда о нём не слышала. Однако, судя по природе его компаньона, этот человек был либо высокопоставленным техножрецом, либо гением, либо и тем и другим сразу.

Прошла ещё одна минута и восемнадцать секунд, после чего небо взорвалось, а битва превратилась в беспорядочное бегство.

В отличие от Лэнда Трансакта-7Y1 не увидела ужасающее генетическое и духовное фиаско, существование которого позорило Бога-Машину. Не увидела она и Ангрона, омытого славой или же погрязшего в порче примарха XII легиона, как многие из сражающихся легионеров. Нет, она увидела сына Омниссии, необузданного полубога, чьё физическое присутствие попирало законы реальности. Создание, чьи метафизические свойства постоянно изменялись.

Глядя на него, она почувствовала неотвязный холодок страха. В этом отношении скитарий ничем не отличалась от прочих живых существ, что находились рядом с ней.

Ангрон упал с небес, грянувшись о землю с такой силой, что ближайшие танки легионов разметало, словно ураганом. Огромный, неуловимый для глаз, как тень, каждым ревущим взмахом своего массивного меча он рассекал бронемашины и рыцарей на куски. Громоподобный звук, с которым клинок обрушивался на металл и камень, разлетался на десятки километров.

Защитники дрогнули и побежали; поток техники и пехоты устремился к вратам последней крепости. Трансактa-7Y1 смотрела на всё это с орудийной башни «Химеры», пока БМП мчалась к отдалённому силуэту Санктум Империалис. Псайбер-обезьянка по-прежнему сидела у неё на плече. Она прикрыла глаза лапами, когда крылатая фигура демона набросилась на защитников Дворца, которые не смогли убежать. Трансакта-7Y1 осторожно погладила зверька. Кажется, тому это понравилось.

Имперские силы отступали. Войска предателей преследовали их, обстреливали, таранили, с криками и воем брали на абордаж. В погоню за «Химерой» пустился «Спартанец» Детей Императора с облезлой чёрно-пурпурной раскраской. На крыше танка теснились легионеры, ведя огонь из ручного оружия, а на броне машины грохотали ответные болтерные очереди. Трансакта нырнула внутрь башни, повернула турель и добавила к ним разряды из мультилазера. Выстрелы обжигали лобовую броню «Спартанца» без всякой пользы, и скитарий почти сразу прекратила стрельбу, грохнула крышкой люка и вытащила своё дуговое ружьё.

В броню «Химеры» прямо перед ней угодил болт, осколки брызнули в лицевую пластину. 7Y1 выругалась, потому что поле зрения снова застили помехи, а в моновизоре появилась новая глубокая выемка. Машинного бога ради, она и так уже наполовину слепа. Боец не прекращала стрелять, но перестала куда-либо попадать. Мощные вспышки электрической энергии выплёскивались из её дугового ружья и прорезали воздух рядом с легионерами, сгрудившимися на крыше «Спартанца». Вражеский танк увеличил скорость, прокладывая путь по усеянной булыжниками земле, и почти настиг «Химеру». Предатели вознамерились запрыгнуть на корпус бронетранспортёра.

Но тут с глухим ударом на крышу «Химеры» рухнул воин в доспехе артериально-красного цвета; его прыжковый ранец выпустил в лицо Трансакте клуб густого дыма. Он не задержался на месте — пробежав два шага, он снова взлетел и помчался к приближавшемуся «Спартанцу».

Псайбер-обезьяна затрещала в ухо — она знала воина. Его звали Зефон. Трансакте-7Y1 это имя ни о чём не говорило.

Этот Зефон явился не один. Ещё два легионера ударили по броне, используя «Химеру» как трамплин для атаки на «Спартанец» преследователей. Трансакта хотела было поддержать их огнём, но её ущербное зрение не фиксировало ничего, кроме расплывчатых, сливающихся нечеловеческих силуэтов.

Она соскользнула по лестнице внутрь машины. Лэнд так и сидел, пристёгнутый к месту для стрелка, и голова его из-за тряски моталась туда-сюда. Это было приемлемо. Больше она ничего не могла для него сделать. 7Y1 повернулась к водителю, ветерану Имперской Армии, который тоже едва уцелел на поле боя, — один из десятков миллионов солдат, отбившихся от своих полков, если полк его вообще ещё существовал. Несмотря на то что «Химера» без конца подскакивала и тряслась на своём пути по пустоши, скитарий нашла секунду на то, чтобы вспомнить Энварика, умиравшего из-за радиоактивной ауры её священного оружия. Хоть она и сожалела о потере радкарабина, близость к ней больше не представляла опасности для неулучшенных людей.

Трансакте нечего было сказать водителю такого, чего тот бы сам не понимал. Инфопанель потерялась несколько дней назад в руинах Принципии. И всё же она постаралась издать своим потрескивающим вокодером самый вопросительный звук, на какой была способна.

— Почти добрались, — ответил водитель. Смотровая щель перед ним посерела от грязи; он вглядывался в неё, смаргивая пот с ресниц и стискивая зубы. — Почти добрались. Мы почти у Великого проспекта. Слышишь выстрелы? Чёртов гром? Это орудия на стенах. Они нас прикрывают. Должны прикрывать. Обязаны.

«Химера» наехала на кучу камней с такой силой, что встала на дыбы. Трансакту бросило на стену пассажирского отсека, уже повреждённые ребра неприятно хрустнули новой вспышкой боли. Поднявшись на ноги, скитарий почувствовала, что ход машины замедлился. Двигатель фыркнул и затих.

Водитель, имени которого она так и не узнала, обвис на сиденье. Его голова раскололась, когда ударилась о металл крыши. 7Y1 не стала трогать его, чтобы понять, жив он ещё или нет. Кровавое месиво на месте макушки отвечало на этот вопрос решительно и ёмко.

«Химера» забуксовала, дёрнулась ещё раз и остановилась. Последовала секунда полной тишины, а потом псайбер-обезьяна, повисшая на поручне, за который зацепилась своим скорпионьим хвостом, испуганно заверещала на выразительном бинарике в явной надежде, что техностраж сделает что-нибудь и исправит всё, что пошло не так. Как по сигналу, снаружи послышался грохот, двигатели простонали в последний раз, а нечто из другой реальности издало громкий и протяжный рёв не так далеко от них.

Трансакта уже двигалась. Из отсека для снаряжения экипажа она достала носилки, опустила их на пол и расстегнула ремни, удерживавшие Архана Лэнда на сидении. Так мягко, как только могла, она уложила бесчувственное тело на носилки, осознавая, но умышленно игнорируя тот факт, что рёв полубога раздаётся всё ближе.

В болезненном полусне Лэнд что-то пробормотал. Это скитарий тоже проигнорировала. Она неохотно забросила за спину дуговое ружьё, повисшее на ремне, и приготовилась тащить носилки по взрытой земле километр или около того.

Сапиен бросил ей новое оружие — пистолет, каких она раньше не видела и о каких даже не имела понятия. Создание пропищало инструкции по его использованию; Трансакта всё поняла, но не особо поверила. Переносное мощное атомное оружие было чем-то из красивых древних легенд. Она спрятала пистолет в кобуру под плащом и потащила носилки к корме машины.

Полуслепая, вооружённая мифическим пистолетом, нагруженная полубессознательным телом, возможно, величайшего марсианского учёного эпохи, Трансакта-7Y1 откинула рампу и сошла в пыль.

Позже у неё запросили отчёт о том, что она видела.

Запрос вызвал неприятные чувства, ведь её зрение всё-таки сбоило. Несмотря на это, Трансакта сделала всё, что могла: вместе с закодированными данными она передала собственные наблюдения в форме эмоций и ощущений. Добавлять их к отчёту было непривычно, но вместе с тем она чувствовала странное удовлетворение.

Большую часть рапорта составили впечатления и догадки — её изложение событий вовсе не строилось по принципам серьёзной прозы. Скитарий придерживалась фактов — в той степени, в какой могла их зафиксировать.

Вот что она видела, пока ещё могла видеть.

Пыль. Прах. Дым. Архан Лэнд, трясущийся на носилках, которые она тащила метр за мучительным метром.

Мимо прогрохотало несколько бронетранспортёров. Неподалёку от них с шумом затормозил грязный «Носорог», помеченный символами Белых Шрамов. Не успел открыться люк, как машина взорвалась, перевернулась в воздухе и рухнула на бок. Трансакта-7Y1 понятия не имела, хотели воины ей помочь или просто не успели вовремя покинуть обречённый транспорт.

Тащить носилки было труднее, чем идти и прятаться, — труднее даже, чем целиться и стрелять. Это отнимало последние силы у её израненных конечностей и ноющих суставов. За плечами горизонт заслонили стены последней крепости. Почти добрались, как сказал водитель. Почти добрались.

К ней приблизились воины Астартес. Услышав, что они выплёвывают слова на награкали, она бросила носилки и вытащила пистолет, который ей дала псайбер-обезьяна. 7Y1 нажала на спуск, метя в расплывчатые фигуры, и пистолет без всякой отдачи испустил атомную вспышку — не поразив, однако, ни одну из целей. Она почувствовала, что оружие в руках автоматически перезаряжается.

Ещё один выстрел, и снова мимо. Пожиратели Миров двигались слишком быстро для её дефектного зрения. Сапиен заверещал ей на ухо, и его речь звучала кристально ясно посреди окружавшего безумия. Она на несколько градусов скорректировала прицел, увидела, что псайбер-обезьяна скакнула на плечо одного из воинов, и выстрелила.

Космодесантник умер. Трансакта не совсем поняла, какая именно смерть его постигла, — всё выглядело так, будто он необычайно медленно растворился в воздухе. Уже приближались другие враги, но ещё раз выстрелить она не могла: оружие, вибрируя, перезаряжалось.

Взвыли двигатели. Кровавые Ангелы — она узнала их по красной броне — спустились с неба на столбах пламени. Их было больше, чем Пожирателей Миров, и лоялисты отбросили предателей. Клинки встретились с оглушительным лязгом. Трансакта снова подхватила носилки и потащила к стене, что возвышалась впереди.

Она наступила на неустойчивый камень, пошатнулась и упала на колени. Поднималась на ноги 7Y1, казалось, целую жизнь, хотя на самом деле хронометр отмерил только шесть секунд — мгновение, которое растянулось в бесконечность.

Псайбер-обезьяна снова что-то проверещала. Оказывается, Трансакта шла в неправильном направлении, таща свой груз прочь от Санктума. Она ввела поправку, полагаясь на данные животного. От усилия она задохнулась и вспотела, зрение исказилось ещё сильнее. Теперь она ослепла больше чем наполовину.

Снова прогремел гром — безжалостно-прекрасная песня стенных орудий Санктума. Они оглушили её, отняли ещё одно чувство, как будто потери зрения было недостаточно. Теперь она могла что-то слышать только в звенящей тишине между залпами артиллерии.

Это вой гравицикла, который пронёсся так близко, что задел её плащ; она не узнала ни всадника, ни легион, к которому тот принадлежал. Это хриплый грохот тяжёлых болтеров. Пронзительный визг волкитных лучей. Топот, рокот цепных мечей, клятвы Императору и кличи, объявлявшие Императора ложным. Всё это сливалось в единый звук, сплошной рёв, доносившийся отовсюду сразу.

На неё смотрели статуи. Вокруг высились их неясные очертания, хотя она скорее узнавала их по архивным данным, чем видела своим угасающим зрением. Это были отлитые из священной марсианской бронзы герои Империума, изваяния терранских иерархов по обеим сторонам Великого проспекта. Она почти добралась до стены. Она была почти у врат.

И пришёл звук, которого она боялась более всего. Вопреки всякой логике он был таким громким, что посрамил гигантские орудия. Он походил на рёв карнозавра, и звук такой силы никогда бы не смог вырваться из смертной груди. Её зрение почти отказало, но 7Y1 чувствовала жар, исходивший от необузданного полубога, и — непонятно как — его неистовство. Он излучал ярость подобно больному, горящему от лихорадки.

Скитария накрыла тень. Ей ничего не оставалось, кроме как заслонить собственным телом человека, которого она стремилась защитить. Это был жалкий щит против гнева полубога, но ей нечего было предложить, кроме своей жизни.

И тогда…

Возможно, Трансакта никак не должна была расслышать этот звук сквозь барабанный бой орудий и крики пылающего полубога — но она услышала его, и, судя по раздавшимся вокруг приветственным крикам, другие видели то, что она только слышала.

А услышала Трансакта-7Y1 биение огромных крыльев.

Спустя какое-то время она полулежала, прислонившись к пьедесталу статуи, и истекала смесью крови и машинного масла из открывшихся старых ран. Она не помнила, чтобы получала новые. Рядом сгорбился бледный от потери крови Архан Лэнд. Глаза у него были стеклянные, он неглубоко и часто дышал, но по крайней мере очнулся. Ну, почти.

— Ты это видишь? — спросил Лэнд.

Трансакта-7Y1 призналась, что нет. Она подозревала, что умирает, — а даже если и нет, всё равно она так изранена, что наверняка потеряла возможность когда-либо снова сражаться в макрокладе скитариев.

— Они отступают, — сообщил техномагос.

Это хорошо. Так Тpансакта-7Y1 ему и сказала.

Лэнд продолжал говорить. Рассказывал ей обо всём, что она не могла увидеть. Что Девятый примарх здесь, собирает выживших, возглавляет подкрепления, прикрывающие отступление по Великому проспекту. Что Двенадцатого примарха отбросили, что он не смог подобраться ближе, не смог ступить на широкую дорогу в Санктум Империалис. Невидимый щит Императора всё ещё сдерживал существ с другого плана бытия. Пусть, возможно, ненадолго.

Трансакта почти ничего не понимала. Она могла только сказать, что события развиваются позитивно, поэтому вновь и вновь подтверждала, что это хорошо.

— Ты звучишь грустно, — заметил Лэнд. — Что случилось? Мы ведь спасены. Мы живы!

Скитарий никогда не думала, что человек способен распознать эмоции в скит-коде. В ответ Трансакта-7Y1 сказала ему правду.

Архан Лэнд хихикнул, что прозвучало крайне по-детски.

— Поверь, Омниссии глубоко плевать на твои повреждённые данные. Я знаю Омниссию. Встречался с ним лично. Я, между прочим, несколько раз беседовал с Машинным богом.

Трансакта онемела перед лицом такого величайшего заблуждения. Ей захотелось, чтобы глупый попутчик дал ей спокойно умереть.

— И вообще, я могу тебя починить, — добавил Архан c жутковатой небрежностью. Она повернулась к нему лицом, ощущая, как болезненно хрустят жилы и сервоприводы в шее. — Что? Ты просто скит. Я починю тебя за минуту. Это меньшее, что я могу для тебя сделать. Кстати, ты не видела мой пистолет?

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Отказывающее сердце войны

Дорн

На начальном этапе войны Великий северный стратегиум в самом сердце бастиона Бхаб служил основным узлом имперского командования. С момента первых залпов на границе Солнечной системы вся информация проходила через этот огромный мозговой центр. Его шпиль возвышался над остальной частью Палатинского кольца, самого величественного замка в районе вокруг Санктум Империалис.

В зависимости от точки зрения приготовления Преторианца либо сделали бастион Бхаб ещё выше и сильнее, либо убили его красоту, как и многого другого на Терре. Задолго до прибытия армады Хоруса его окружили орудийными точками и оборонительными турелями, укрыли армированной кладкой и абляционным покрытием, а также утыкали вокс-реле, которые должны были донести приказы примарха Дорна до миллиардов верных ушей, готовых их исполнить. Одним он казался уродливым, другим — надёжным, но для человека, командовавшего за его стенами, он был прежде всего функционален. Это было важнее всего.

Функциональный. Это слово как будто ничего не значило, но в действительности означало всё. На войне функциональность главенствует над всем прочим. Для солдата функционирующее оружие означает, что им можно убивать. Для генерала функционирующая логистика означает, что он может руководить армиями и следить за ходом войны.

На протяжении недель, превратившихся в месяцы, седьмой сын Императора вёл свою войну из бастиона Бхаб. Рогал Дорн сражался не на отдельных полях боя, как Хан и Ангел, — он сражался на каждом поле боя. Его война складывалась из десяти тысяч эпизодических войн, что разворачивались одновременно. Солдаты на местах, выполнявшие его приказы, видели только свои сражения. Из стратегического центра Дорн же контролировал всю осаду.

Для многих защитников в первые дни Солнечной войны предстоящая осада всё ещё казалась нереальной, а кровопролитие на границе системы приглушалось расстоянием и холодом пустоты. Кто мог по-настоящему осознать, что в холодной темноте вокруг Плутона из-за гибели, например, одного военного корабля сгинули сразу тридцать тысяч жизней? И кто может осознать реальность таких потерь, когда они происходят десятки раз ежеминутно на расстоянии семи с половиной миллиардов километров? Каждая фаза этой войны подразумевала разрушения не поддающегося пониманию масштаба.

Персонал, собранный в бастионе Бхаб ещё до первых выстрелов, был наиболее подготовлен к решению таких вопросов и поиску ответов. То были лучшие военные, что остались в распоряжении верных Императору сил, и по мере развития конфликта, когда Луперкаль с каждым шагом приближался к вратам Вечности, специалисты менялись вместе с изменяющейся ситуацией. Адмиралы и пустотные командиры в конце концов уступили место генералам и советникам, лучше подходившим для затяжных наземных сражений. На протяжении всех этих месяцев бастион оставался центральным ульем военной разведки и имперской власти.

То, что Бхаб ещё функционировал, было сущим чудом, особенно учитывая нестабильные атмосферные условия. Постоянные бомбардировки и удушливый пепел в воздухе критически мешали работе имперской вокс-сети, и во многих районах Внутреннего дворца связь отсутствовала. Дольше всего она держалась в пределах Палатинского кольца — именно благодаря силе технологий самого Бхаба. Благодаря этому Дорн мог оперативно узнавать, какие крепости и резервные опорные точки находятся под атакой или уже разрушены, — обстоятельство несколько менее обнадёживающее, но отнюдь не менее важное.

Примарх знал, что так будет. Он учитывал это, планировал, просчитывал все возможности и вероятности. Война полна превратностей, но Преторианец Терры был готов к этому настолько, насколько возможно для смертного разума. По правде, после пятилетки расчётов и симуляций он испытал облегчение, когда началась вражеская высадка.

С тех пор Рогал Дорн наблюдал за разрастанием войны в миллионах отчётов, мигающих локационных рун и в сотнях тысяч потоков, приводивших цифры потерь. Он наблюдал, как день ото дня, час от часа шансы падают, а потенциальных путей к будущему становится всё меньше.

Приближалась развязка. Все эти бесчисленные цифры вели обратный отсчёт.

Начало конца ознаменовалось падением Последней стены. Как только титаны Легио Мортис проломили стену, клыки Хоруса оказались у шеи Императора. Внутренний дворец стал уязвим ещё до того, как магистр войны сравнял с орбиты целые регионы. Палатинские бастионы были осаждены, половина из них уже пала или эвакуировалась, и предательскую орду больше нельзя удержать в Санктум Империалис. Только замедлить.

Голос примарха был лишь одним из многих, что эхом отражались от арочных стен гигантской залы, — самым влиятельным, безусловно, но в конечном счёте это просто ещё один тон, сливавшийся с другими напряжёнными голосами. Хору вторили гудение тактических гололитов и лязг высококлассных когитаторов, за которыми, в свою очередь, присматривал большой ковен марсианских адептов, чьей задачей были священные ритуалы обслуживания.

Преторианец Терры стоял в ядре Великого северного стратегиума, омываемый голубым светом мониторов, и вёл одновременно сто тысяч партий в регицид. Вспышки отражались на его небритом лице, наполняя глаза цифрами, числами, рунами. Взгляд примарха переходил с экрана на экран, с карты на карту, и он постоянно думал, постоянно обрабатывал увиденное, постоянно говорил. Он отдавал приказ за приказом, делая паузы только для того, чтобы вдохнуть.

Иногда — даже часто — он знал, что находящиеся на другом конце вокс-соединения не слышат его команды, но всё равно излагал их — на всякий случай. День за днём всё больше районов Внутреннего дворца погружались во тьму, в вокс-сети звучало всё больше помех и всё меньше ответных голосов. Но это не имело значения. Функциональности хватало на то, чтобы упорство оправдывало себя. Альтернатив не оставалось.

Его голос был сильным, но, несомненно, охрипшим после того, как он почти девять дней только и делал, что раздавал команды. Дорн не спал и ни разу не покидал своё место — впрочем, он и раньше, до этого батального марафона, отлучался крайне редко.

Но ему до боли хотелось сражаться. Он хотел почувствовать кровь на своих перчатках. Он хотел взмахнуть клинком и ощутить мгновение победы, уничтожить врага, добиться чего-то осязаемого в этой бесконечной рутине. Желание давило так сильно, что сделалось постоянным искушением, но Рогал отказывался поддаться эгоизму. Если он оставит пост, миллионы солдат во Внутреннем и Внешнем дворцах потеряют свой лучший шанс на выживание и — что звучит безжалостнее, но на деле тактически важнее — потеряют сплочённость как часть обороны Терры. Дорн был голосом в их ушах и направлявшим их оком. Каждый полк, каждый отряд, каждый взвод был частичкой в развивающейся, меняющейся, ломающейся системе. Ему нужно было, чтобы они играли свои роли во всей грандиозной осаде, задерживая врага здесь, разбивая потенциальные подкрепления там, жертвуя собой, сплачиваясь и отвоёвывая территорию ради всего замысла целиком.

Чем больше врагов он сможет удержать во Внешнем дворце, тем дольше продержится Внутренний. Десятки миллионов умирали ради этой неоспоримой истины. Не раздумывая, Рогал Дорн отправил их жизни в мясорубку.

— Милорд, — раздался позади него голос Архама.

Стратегиум тряхнуло. Нынче он сотрясался постоянно, уже без перерывов — его щиты содрогались под горькими ударами артиллерии. Несколько офицеров вокруг Дорна зашатались. То работали не просто артиллерийские орудия и титаны, поливавшие огнём стены. Результаты каждого сканирования выявляли признаки существ, не поддающихся описанию. Их называли демонами — термин звучал до насмешливости неподходяще, но это не имело значения: в рядах бесконечной армии, осаждавшей бастион Бхаб, сражалось множество тварей, которые никак не должны были существовать.

Бдительное командование Преторианца дозволялось прерывать лишь в случае получения важных сведений, и в данный момент он получал доклад от полковника, командовавшего Магистерским подъёмом к северу от горящего бастиона Меру. Дорн обдумывал логистический вопрос: что делать с подконтрольными тому силами и куда их лучше всего направить. Инстинкт подсказывал использовать их в качестве застрельщиков позади авангарда орды, позволив им нанести урон, какой только получится нанести, прежде чем район заполонят новые мятежники, прибывавшие через всё расширяющиеся бреши в Последней стене.

Преторианец сообщил полковнику, как именно она и шесть тысяч её солдат продадут свои жизни. Затем получил от офицера подтверждение, одобрил её непреклонный тон и повернулся к стоявшему за спиной Архаму.

— Говори.

Примарх уже вызвал гололитическое изображение пустоши вокруг бастиона Авалон. Если бы он мог выделить небольшой отряд, чтобы собрать выживших в руинах, те могли бы двинуться на перехват…

— Это ваш брат, повелитель, — сказал магистр хускарлов.

Вулкана не было, а Хан погиб — или же находился так близко к смерти, что разница не имела значения. Оставался только один брат, который мог бы связаться с ним, и Преторианец хотел бы услышать его голос, но не новости.

Дорн вызвал восемь ближайших офицеров, отдав каждому приказ по очереди связываться с другими бастионами и оборонительными укреплениями. Покончив с этим срочным делом, он положил обе руки в перчатках на центральный гололитический стол и кивнул Архаму.

Проектор вспыхнул. В одном из крыльев его брата торчало копьё.

Ангел преклонил колено, но не в знак почитания, а для того, чтобы дать медикам возможность работать. Сангвиний стоял в окружении прислуги, вытянув обе руки, а несколько адептов в мантиях трудились над его доспехом. Те ударами возвращали пластинам правильную форму и сплавляли повреждения, а легионный апотекарий — Дорн походя, но не без гордости отметил, что это один из его Имперских Кулаков, — с помощью хирургической пилы разрезал металлическое копьё, пронзившее правое крыло Ангела.

Сангвиний поднял голову и посмотрел на брата из-под испачканных кровью длинных волос. В последнее время между ними не случалось спокойных разговоров. Необходимость и усталость не давали возможности продемонстрировать их братскую связь. Ни на кого другого Дорн не мог положиться так, как на Ангела, представшего перед ним по голосвязи на одном колене.

Преторианец служил генералом имперской обороны, но Сангвиний… Сангвиний был её символом. Где бы ни пролетел Ангел, защитники воспревали духом. Где бы Ангел ни сражался, силы магистра войны ждало поражение. Дорн день за днём следил за братом по обрывкам вокс-переговоров и мигающим рунам на картах, в хрониках выигранных битв и удержанных позиций.

И вот миг настал. Рогал с самого начала знал, что это когда-нибудь случится. Момент, знаменующий конец.

— Они здесь, — сказал Ангел. — Они собрались перед Дельфийской стеной, заполонив землю от горизонта до горизонта. Щит отца отказывает. Они будут у стен с восходом солнца.

От услышанных слов строгость внезапно покинула Дорна. Примарх заговорил, удивляясь собственной откровенности:

— Я дал тебе столько времени, сколько мог.

Сангвиний взглянул на него.

— Тебе как никому другому не стоит говорить такое. Никто не сделал больше тебя.

«В нём говорит ангельская скромность», — подумал Рогал. Как будто это не Сангвиний и Хан воевали на передовой с тех пор, как небо в первый раз потемнело от десантных кораблей. Как будто это не защитники из числа людей и легионеров сопротивлялись невыразимой мерзости и жертвовали своими жизнями.

Нет. Сангвиний, конечно же, знал об этом. «Он говорит так не из смирения, — понял Дорн. — Он говорит из братской любви».

Преторианец не нуждался в одобрении своих усилий. Он никогда не жаждал похвалы и не стремился к признанию. Тем не менее в тот миг разговора между братьями в конце всего сущего слова Сангвиния согрели его.

Но это тепло исчезло со следующим вопросом Ангела.

— Есть новости от Робаута?

Дорн осознал, что всё внимание приковано к нему. Во взглядах офицеров, техноадептов и прислуги по всему стратегиуму не осталось надежды.

— Нет.

— Значит, Гиллиман нас не спасёт.

Ангел зарычал, когда апотекарий вытащил сломанное копьё из его крыла. Братья молчали, пока Сангвиний расправлял крылья, разминал плечи, чтобы восстановить гибкость.

— Но он отомстит за нас.

Дорн не знал, что сказать. Ни одна фраза не казалась достаточно ценной, чтобы произнести её. Он просто не был создан для таких разговоров. В подобные моменты многие считали его холодным, даже бессердечным, но ни то ни другое не являлось правдой — просто ему претило поражение, равно как и эмоции, светившиеся во взгляде Сангвиния. Что можно сказать, когда слова не нужны? Что ответить брату, которого плохо понимаешь, но который тем не менее сражался рядом с тобой от начала и до конца?

Сангвиний получил ответ, даже не задумываясь над вопросом.

— Прощай, Рогал. — Ангел поднялся на ноги, и гололит устремился вверх вместе с ним. — Если мы больше не встретимся во плоти, знай, что для меня честь быть твоим братом.

Преторианец кивнул, желая найти нужные слова, выискивая их — и не находя. Молчание затянулось.

Сангвиний понимающе улыбнулся. Гололит отключился.

Медики помогают Великому Ангелу Сангвинию

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Длинный путь

Вулкан

Временами он оставался один, иногда ему приходилось прорубать себе путь к цели, но он ни на миг не прекращал идти. Он чувствовал течение времени, усталость, голод, жажду — но эти бренные заботы ощущались не так, как в реальности. Теперь это были любопытные причуды, а не слабости смертных. Он не знал, свойство ли это лабиринтного измерения, по которому он шёл. Никто из кустодиев, размещённых здесь в те времена, когда мечта Императора ещё не умерла, не сообщал о подобном. Это была загадка, но далёкая и приземлённая по сравнению с увиденными им чудесами.

Впервые попав сюда, он тоже сражался — в том не было ничего удивительного, и он был готов к подобному. При необходимости он был готов биться на каждом шагу. Удивительным оказалось то, что, когда он врезался в кишащую фалангу когтей, челюстей и разящих клинков и прорвался сквозь неё, дальше его ждало странное спокойствие.

Он знал, что Сёстры и кустодии в Тронном зале выполняли свой долг. Они не пали. Война ещё бушевала, Император ещё жив. Вулкан оплакивал погибших и дал себе обещание, что по возвращении — если, конечно, он вернётся, — он узнает имена стражей, отдавших жизни за то, чтобы он мог совершить своё путешествие.

Это место существовало по собственным правилам, и Малкадор пытался внушить их ему. Но понятия были глупы, теоретичны и полны метафизики. Не то чтобы Вулкану было трудно их уразуметь — заповеди звучали туманно, но просто. Однако он знал достаточно, чтобы понять: осмысление не то же самое, что принятие. Чтобы осознать некоторые вещи, нужно испытать их на своей шкуре. И резкий переход от пребывания по колено в мёртвых демонах к одинокому странствию… Это только начало.

И всё же это раздражало.

«Там будут важны твои стремления, — напутствовал Малкадор. — В этом месте цель, к которой ты стремишься, будет значить больше, чем всё остальное. Путь будет соткан из желаний твоей души».

Ответ на один вопрос породил другой. Его путь вёл прочь от величайших демонических воинств… но как обстояли дела у Магнуса? В Паутине ли уже Алый Король? Способен ли Магнус прорываться к порталу гораздо быстрее, чем Вулкан в одиночку удалялся от него?

Стены Имперской Паутины, куда он попал через портал в Тронном зале, представляли собой жёсткий каркас из скрученных между собой ферм из марсианского металла, сплавленный с различными подобными кости материалами чужаков и искусственно выращенным психопластиком. В этой смеси человеческих и инопланетных технологий он узнал мечту своего отца: далёкое прошлое, скреплённое с настоящим ради смутно понятного будущего. Было горько сознавать, что всё это потерпело крах. Хорусу есть за что ответить. Как и Магнусу.

Вулкан был кузнецом, формовщиком, творцом, ибо владел искусством созидания. Он знал, как направить мастерство по швам вдохновения, как работать с материалом, а не против него, как творить, сплетая исследования и воображение. И всё же его чувства восставали против окружающего слияния. Оно казалось неправильным, противоестественным, его соткали вывернутым наизнанку из плохо подобранных заменителей оригинальных материалов. Оно работало, однако работало плохо. Сооружённая система преследовала некую цель, но почти не имела возможности достичь её.

Вулкан не сомневался в амбициях отца или достоинствах конечной цели Императора, но ремесленнику в нём был не по душе импровизированный гений имперских частей Паутины. Человеческая изобретательность в этом измерении проявилась грубо, несовершенно и походила на опухоль. Уродливое единение. Без постоянного присмотра Императора, без его психической воли построенные Механикус секции уже разрушались, гнили, погружались в бездну, где умирает метафизика.

«Даже без ущерба от предательства Магнуса… Всё было сделано слишком быстро, чересчур поспешно».

Признавать подобное было больно, но именно так это отозвалось в сердце ремесленника. Конечно, тут сыграла свою роль нужда, но результат был неоспорим. Вулкан провёл рукой по стенам из марсианского железа, покрытым гасящими схемами. Ощущение подавления проникло в его перчатки, вызвав слабое покалывание в кончиках пальцев.

«Не знаю, сработало бы это. Вряд ли надолго. Возможно, даже слишком ненадолго».

Несовершенство, вот подходящее слово. Система всегда несовершенна, когда единственным приемлемым вариантом остаётся совершенство.

А что, если бы отец обратился к нему? Смог бы Вулкан привнести своё мастерство в это царство за реальностью? Смог бы его брат Феррус помочь ему? Присоединился бы Магнус к ним, образовав триумвират провидцев, посвятивших себя строительству моста к судьбе человечества?

Нет. Он ничего не смог бы здесь сделать — в этом он был уверен.

Прошло совсем немного времени, прежде чем Вулкан оставил позади имперские сегменты. Покидая их, он не испытал печали.

***

Путешествовать здесь — значит совершать нечто большее, чем просто переставлять ноги. Малкадор рассказывал об этом, но это был ещё один аспект, который Вулкан мог понять только на себе. В Паутине можно заблудиться, потому что это измерение реагирует на волнения в душе путешественника. Чёткая цель, решительное сердце… Всё это важнее физической выносливости. Вы достигнете цели, если захотите её достичь. Если в сердце поселятся разногласия или решимость ослабнет, можно сбиться с пути.

Но эти правила были справедливы, пока в Паутине всё было в порядке. Насколько прозаичным должен был быть этот лабиринт нереальных чудес для Древних в те времена, когда они создавали его из материалов, что теперь не имеют ни имени, ни физического аналога? В их эпоху это сооружение работало так, как они его задумали, в симбиозе с их разумами. Обыденная мелочь. Человеческий мозг функционировал на ином уровне, в связке с другими органами чувств, и его понимания определённо недоставало… Кроме того, теперь большая часть Паутины была повреждена. Управлявшие ею правила больше не были незыблемы. Построившие её существа сгинули целую вечность назад.

«Там будут важны твои стремления».

Поэтому Вулкан шёл с верой в то, что воля приведёт его туда, куда нужно. Он верил, что доберётся до Магнуса раньше, чем Магнус достигнет повреждённого портала в Тронный зал. Да, рисковая авантюра, но авантюры — это сейчас всё, что им оставалось. Никто не желал узнать, какие разрушения может учинить Алый Король, если ему удастся добраться до портала.

По правде, Вулкан боялся, что заблудился. А если и заблудился, как можно узнать об этом наверняка?

Окружающая архитектура постоянно менялась, и эта переменчивость Паутины завораживала примарха. Он шагал по туннелям: материал одних напоминал призрачную кость альдари, другие состояли из неизвестного психополимерного вещества, издававшего едва слышный звенящий гул. Он поднимался по туннелям, уходящим вверх, и спускался по тем, что шли вниз. Не раз он оборачивался и видел, что путь, по которому он пришёл, исчезал, растворялся в тумане. Стены вокруг, если они вообще существовали, были столь же ненадёжны. Иногда он мог протянуть руку и коснуться изогнутых поверхностей — осязаемых, но невидимых. Иногда он видел стену из пересекающихся контуров, напоминавших сегментированные внутренности какого-то огромного червя.

В одну секунду Вулкан чувствовал себя вне реальности, а в следующую — в чреве зверя. Это дезориентировало, но с этим можно было бороться.

Он шёл дальше.

Нечеловечность этого царства проявлялась и в мелочах. Золотистый туман, окутывавший туннели, ничем не пах. Не потому, что он действительно не имел запаха, а потому, что Вулкан принадлежал к виду, чья биологическая эволюция не привела к появлению восприятия таких элементов, подобно Древним. Его обоняние не могло распознать эти запахи, эти частицы, просто не было на такое способно.

Кем были эти существа? Какие химические элементы, имевшие решающее значение для их возникновения, рассеялись из недр взорвавшихся звёзд? Были они теплокровными или холоднокровными? Состояли ли спирали их генетических таинств из водорода, кислорода и углерода сродни человеческим? Или главную роль в их космологической смеси играл мышьяк? Мог ли аммиак, а не углерод быть ключевым ингредиентом их биохимического восхождения? Или даже кремний? Или то были неизвестные элементы — ещё не открытые человечеством или давным-давно принесённые в жертву времени?

Некоторое время эти вопросы не давали ему покоя. Во время долгого пути он перебирал их в уме, одновременно наслаждаясь и терзаясь невозможностью получить ответы.

Однако иногда ему приходилось сражаться.

Поодиночке или целыми толпами ему встречались демоны, населявшие туннели, залы и просторы изменчивой пустоты. Они выкрикивали свои имена на языках культур, затерянных в истории, и в этих словах заключались рассказы о происхождении и предназначении существ. Большинство их погибло под ударами Урдракула. Самые трусливые и хитрые бежали. Вулкан знал, что это отщепенцы и паразиты, и поэтому не был уверен, точно ли уничтожает их. Он не обращал внимания на следы, которые они оставляли на его плоти и доспехах, негодуя лишь от того, что демоны замедляют его.

Иногда ему казалось, что за ним кто-то наблюдает. Этот «кто-то» не помогал и не нападал, ограничиваясь наблюдением. Примарх видел игру теней, появление и исчезновение силуэтов, слишком тонких, чтобы быть человеческими. Один раз он заметил лежащую на земле грязно-белую, похожую на окровавленный фарфор маску. Лик маски был одновременно маниакальным и ухмыляющимся — лик смеющегося убийцы.

Вулкан оставил её там, где она лежала, не задумываясь о её значении. Если у неё вообще был смысл.

Он понял, что идёт по верному пути, когда достиг мёртвого города.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ДЛИНА ЗАПЯТНАННОЙ КРОВЬЮ ЦЕПИ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Пожиратели Мёртвых

Сотни лет назад, на заре Великого крестового похода

Амит

Нассир Амит был одним из первых. Потомок многих поколений с отравленной кровью, он едва ли мог называться человеком — если судить по генетическому коду. Его нашли в склепе-тюрьме под поверхностью Беотии; там он питался останками тех, кто был слишком слаб, чтобы убежать. Он был омерзительным, совершенно немыслимым кандидатом, отдалённо напоминавшим человека мутантом, которого любой другой легион немедленно казнил бы.

Но у других легионов был выбор. У Неумерших выбора не было. Мальчишка-мутант их вполне устраивал.

Они взяли его, эти апотекарии в серых доспехах. Они забрали его из родного племени, вытащили из метафорической сточной канавы техноварварства. Они схватили его, вскрыли и снова зашили. Они трудились над ним с иглами и пилами, они орудовали в его внутренностях ножами и зондами. Они насытили его вены кровью, которая, как они настаивали, не была святой, хоть и заставляла терять рассудок и приходить в себя, и снова сходить с ума, и видеть обрывки прошлого и будущего, когда он закрывал глаза. Его же собственная кровь, пресуществлённая в нечто иное, жгла изнутри, и каждый удар сердца отдавался болью. Когда в его расширившуюся грудную клетку поместили второе сердце, боль удвоилась.

Апотекарии обращались с ним настолько мягко, насколько требовалось, иными словами — почти безжалостно. Они исполняли свой долг, а их долгом было протащить его, кричащего и вырывающегося, по пути возвышения.

Он был одним из первых, кто пережил эту процедуру. Медицинское шаманство превратило его в совершенно иное существо, где ничего не осталось от прежней жизни — даже имени. Он взял себе новое из легенды на высоком готике — Нассир Амит был персонажем древней пьесы, действие которой происходило в Старой Гималазии. Он не чувствовал никакой эмоциональной привязанности к тексту — просто одна из книг, по которым он учился читать. Вы могли бы ему сказать, будто имя персонажа что-то значит, что несёт некий символический смысл, но ему было всё равно. Он просто удивился бы, зачем вы это сказали.

Амит не гордился красотой, которую обрёл после возвышения. Гордиться надлежало тем, чего достиг сам. Физическое совершенство, что отражалось в глазах трэллов или в стали великолепного клинка, явилось просто одним из последствий его генетического преображения, общей со всеми братьями чертой. Его можно было замечать и даже ценить, но с должным смирением.

Он знал, что в новом существовании есть основополагающая истина, которая останется с ним на все времена. Он пронёс её сквозь годы своего возвышения, через пропитанные радиацией пустоши Терры, через бойню в тесных туннелях-лабиринтах замёрзших лун Нептуна, в безмерное пространство Галактики. То было не великое философское откровение, но истина как она есть: какое значение имеет, что из зеркала на тебя смотрит принц, если ты всего лишь невообразимо отвратительное оружие?

Никаких сверкающих медалей для Неумерших. Никаких песнопений во славу Пожирателей Мёртвых. Их убранство — потрёпанный в боях керамит цвета зимней бури, их награды — кровавые пятна, которые никто не побеспокоился смыть. Их легион пополняют генетические уроды, набранные в отчаянной попытке предотвратить вымирание, а ближе всего к песням в их славу звучал шёпот отвращения, которым их обсуждают другие.

Красота была бесполезной. Для Амита существовал только долг, как и для тех апотекариев, что влили кровь неведомого примарха в его обезображенное тело.

Примарха он однажды видел. Это событие повлияло на него не так, как он ждал и надеялся. Встреча произошла в конце затянувшегося приведения к Согласию Кий-Бурана, где Неумершие без всякой поддержки сражались с мутировавшим населением целого мира. Воины других легионов — те, кто любил покрасоваться своей честью и полагал, что она может быть запятнана, — давно бы покинули планету. Возможно, тяготы принудили бы их погрузиться в анабиоз. Даже космодесантник может страдать от голода, если не ел несколько месяцев. Но легион Неумерших, как всегда, выдержал все испытания. Несмотря на скверну, что вползала в их мысли в промежутках между битвами, его воины преуспели.

Рогал Дорн, который всё-таки явился с подкреплениями, по окончании войны подверг Бессмертный Девятый порицанию. Преторианец Терры, недавно воссоединившийся с Имперскими Кулаками, заставил выживших Неумерших повзводно выстроиться рядами на борту его драгоценной «Фаланги» и холодно разъяснил им добродетельную суть Империума — будто он участвовал в его основании, будто это он очистил Терру в Объединительных войнах, будто это он покинул свет Сола, неся первые знамёна Великого крестового похода.

Амит, тогда ещё даже не сержант, вдыхал вонь мутантской крови, засохшей на пластинах доспеха, и не верил своим ушам. Когда Рогал Дорн вежливо потребовал от Неумерших ответить за свои действия, не он один подумал, что это какая-то абсурдная шутка. Кое-кто даже засмеялся вслух, и в этом смехе в равной мере слышались веселье и замешательство.

Вперёд выступил магистр легиона Ишидур Оссурос. Его шаги прогрохотали по палубе. Он и его отмеченные кровью братья стояли перед безупречными рядами Имперских Кулаков и их золотым полубогом-отцом. Без шлема Оссурос был прекрасен, как и все Неумершие. Он словно сошёл с картины великого мастера, хотя полотно было изрядно порезано и обожжено от дурного обращения. На тираду Дорна он ответил двумя словами:

— Мы победили.

Это было не то, что стоило сказать.

Преторианец указал им на их очевидные проступки. Они поедали мёртвых врагов не для того, чтобы пробудить омофагию, не в «надлежащих тактических целях», а для пропитания, как мясо.

Ишидур согласился. Так они и делали. И они победили.

Неумершие, настаивал Дорн, употребляли в пищу собственных слуг.

Магистр снова ответил утвердительно. Император поручил IX легиону выиграть эту войну, а не погибнуть от голода в отсутствии помощи. И потом, примарх не учёл существование различных кровавых ритуалов. Не только Неумершие, но и множество человеческих культур практиковали обряды каннибализма. И разве результат ничего не значил для владыки Кулаков? Неужели его интересовали только методы, которыми велась война?

Дорна эта риторика ничуть не тронула. Ему докладывали о том, что серые воины пожирали врагов — и их семьи, — чтобы сломить боевой дух противника.

И вновь Оссурос согласился, будто говорил с глупым ребёнком, а не с примархом. Они так поступали не только на Кий-Буране, но и на других планетах.

— И мы победили, — повторил он.

Рогал Дорн отпустил Неумерших c усталым отвращением, позволив вернуться на «Серую дочь», их флагман типа «Глориана». Возвращение выдалось безрадостным: за десятилетия до того, как стать «Красной слезой», «Серая дочь» была мрачной и пустой — зачастую такой же пустой, как космическое пространство, где она плыла.

Их победа — приведение Кий-Бурана к Согласию — не попала в имперские летописи и анналы Великого крестового похода, хотя столько Неумерших проливали кровь и умирали за неё. С командной палубы «Серой дочери» Амит прищуренными глазами наблюдал через окулус, как «Фаланга» с орбиты уничтожает Буран, столицу этого мира, стирая с лица планеты победу легиона Неумерших и его так называемые грехи.

Потом были и другие порицания. Возможно, меньше, чем тех, что позорили VIII или XII легионы… Но всё же достаточно для того, чтобы Девятый окружала аура подозрительности.

Амит не испытывал ненависти от того, что сделали Имперские Кулаки. Он не чувствовал гнева по отношению к их отцу и повелителю Рогалу Дорну. Нет, когда он стоял на командной палубе и наблюдал, как кровавые труды его братьев превращаются в ничто, всё его существо пронизывала тревога. Он не мог не задавать себе вопрос: будут ли другие найденные примархи такими же, как этот? Такими же негибкими? Такими же догматичными в своих методах и суждениях о том, что правильно и что неправильно?

Будет ли их собственный примарх обращаться так же с воинами, созданными по его образу и подобию?

Обычай звал их в мавзолей «Серой дочери». То, что они там совершали, не имело официального наименования; между собой воины легиона звали это погребальным пиром.

Во времена, когда Неумершие уже не были Неумершими и сражались за Империум под более благородным прозванием, этот ритуал назвали Обрядом Памяти. Будущий IX легион превзойдёт себя в умении скрывать своё кровавое наследие под маской одухотворённости, но тогда, в самом начале, они не утруждались церемониями. Тем, кто собрался в свете факелов в стылом, бедно убранном чреве «Серой дочери», оставались десятилетия до того, как они станут Ангелами Крови. Здесь они поедали своих мертвецов.

Проглотить плоть брата означало поглотить его память, принять в себя сущность мёртвого, постигнуть жизнь, увиденную глазами другого. Так они хранили историю свою и так избегали необходимости переносить её на пергамент, под осуждающие взгляды посторонних. И, что не менее важно, так они сберегали тени достойнейших из умерших.

Амит глотал ледяные кубики целиком, почти не жуя. К их вкусу он был равнодушен — солёное мясо, оно и есть солёное мясо, — но каждый кусочек, проходящий по его пищеводу, словно гнал по венам ртуть. Он ощущал их в гортани, чувствовал, как они медленно растворяются в кислоте желудочного сока, а кровь кипела мыслями и воспоминаниями, которые ему не принадлежали. Перед мысленным взором проносились образы войн, где он никогда не сражался, Нассир чувствовал знакомую тяжесть оружия, которым никогда не владел, и ощущал кровожадное удовольствие от истребления врагов, которых никогда не встречал. Каждая смерть, которую он принимал в себя, делала его всё менее человеком и всё более — легионером. Каждая трапеза означала ещё один шаг от презренных корней к трансчеловеческому идеалу, и его это вполне устраивало.

Он был не один. В храме собралось почти две сотни Неумерших, но помещение могло вместить в пятьдесят раз больше. И убийцы-ветераны, и недавно возвышенные воины сидели у подножий мемориальных статуй, под гравированными почётными списками, и ели из окровавленных серебряных чаш.

Трэллы, в чьи обязанности входило приносить пищу легионерам, предлагали яства трясущимися руками. Для острого слуха воинов, которым они прислуживали, их сердца грохотали, как барабаны. На погребальном пиру ни один человек не мог чувствовать себя в безопасности: каждый мог пасть от клыков потерявшего над собой контроль Неумершего. Убийство собственного слуги считалось достойным сожаления, но не наказания.

В лёгком оцепенении Амит сидел на холодной металлической палубе. Перед ним, подобно галлюцинациям, проплывали воспоминания его мёртвых товарищей. Примерно раз в минуту, когда образы начинали меркнуть и расплываться, он зачерпывал из чаши ещё порцию мозгового вещества и с надлежащим почтением отправлял её в рот. Бок о бок с ним сержант Атаксеркс, командир его отделения, привалился спиной к списку погибших, выгравированному на бронзовой табличке. Атаксеркс соблюдал полуформальный ритуал с такой же молчаливой искренностью, как и Амит, и все они ждали своего магистра.

Клада однозадачных сервиторов принесла Ишидура Оссуроса на погребальных носилках, задрапированных чёрной тканью. В других легионах похороны сопровождались бы скорбным песнопением или зачитыванием вслух многих и многих подвигов погибшего, но Неумершие избегали помпезности, хотя втайне и желали её. Конечно, сейчас в ней не было необходимости. Оссурос умер, но не покинул их. Это была не первая его смерть.

Лишь один воин пойдёт в похоронной процессии магистра. Капитан Заурин был единственным центурионом, пережившим Кий-Буран, и эта честь принадлежала именно ему. Амит следил за светлыми глазами Заурина, прикованными к носилкам, и за тем, как выживший лейтенант передаёт тому церемониальный свежевальный нож. Инструмент был так же прост и неизящен, как и другие принадлежности ритуала — пила для костей и скальпель.

Заурин сомкнул пальцы вокруг рукояти. Другие астартес молча наблюдали. Некоторые кивнули в знак уважения или признательности. Большинство просто смотрели.

Тело Ишидура Оссуроса пронесли мимо них в Зал магистров, где хоронили командиров IX легиона. Заурин прошёл туда вслед за телом, не торопясь, бесстрастно сжимая в руке нож. И он, и труп были обнажены — ещё одна первобытная черта и без того примитивного ритуала. Замыкали шествие сервиторы с бронёй Оссуроса, которую починили после битвы, где он пал.

Двери в дальнем конце зала захлопнулись. Заурин, труп, сервиторы и те немногие воины-жрецы, что ещё оставались в IX легионе, заперлись внутри до тех пор, пока не закончится тайная часть ритуала.

Впрочем, продлилась она недолго. Миновало едва ли полчаса, когда Оссурос, в сомнительном блеске потрёпанных серых доспехов, сам распахнул двери усыпальницы и шагнул к братьям. Магистр легиона бросил взгляд на почтительных каннибалов и позвал некоторых по имени.

Амит оказался одним из них. Услышав приказ, он встал, отдал чашу ближайшему трэллу и подошёл. Вблизи в Оссуросе виднелись перемены. Хотя большинство легионеров Девятого были похожи друг на друга — и, как предполагалось, на неведомого примарха, — их глазам было доступно больше, чем неразвитому зрению обычных людей. Астартес различали друг друга по малейшим чертам: осанке, выражению лиц, костной структуре, шрамам. Непривычный человек мог бы принять их за почти идентичных клонов, но для Нассира каждый из его братьев во всём отличался от других.

Теперь Заурин вёл себя совсем иначе. Его поза напоминала Оссуроса с его сдержанной агрессией, а не спокойную уверенность капитана. Перед тем как что-то сказать, он, как Оссурос, смотрел на воинов исподлобья, словно над чем-то раздумывая. Даже для Амита, который привык к тому, как делаются дела в легионе, такая перемена казалась странной. Он задумался, какие привычки погибших братьев он сам, не замечая, перенял — и чувствует ли ещё Заурин вкус плоти Оссуроса, насыщенной его воспоминаниями.

— Мелкайя, — сказал Заурин. — В Пятой роте нет капитана. Это звание твоё.

Воин отсалютовал в знак согласия.

— Как пожелаете, магистр.

— Амит, — обратился к нему Заурин.

— Да, магистр Оссурос.

— Кто-то должен занять место Мелкайи. Ты станешь сержантом. — Даже в тоне Заурина теперь слышались интонации Оссуроса. Его дыхание отдавало кровью и мясом.

Амит кивнул.

— Я вас не разочарую.

Ишидур Оссурос смотрел на него глазами Заурина, обратив к нему лицо Заурина, покрытое шрамами, принадлежавшими Заурину, но разум и душа в этих глазах слились с разумом и душой магистра легиона, перейдя из плоти в плоть.

— Я знаю, брат.

Он произвёл ещё несколько повышений с той же быстротой, продиктованной необходимостью. Больше никто из погибших не был признан достойным того, чтобы его имя и деяния продолжились в ком-то из братьев. Только магистр легиона сегодня удостоился такой чести.

— Возвращайтесь к своим людям, — отпустил их Оссурос. Воины отошли без единого слова и снова принялись исполнять кровавые ритуалы, что сходили за формальности в Бессмертном Девятом.

Как и многие подобные ему, Амит отмерял время чередой войн. По этой мерке он был ещё молод, когда легион Неумерших оказался на планете Нитандер. Они сошли с небес, будто ангелы, запятнанные кровью; одной рукой они предлагали милосердие, а другой — истребление. Благую весть несли они: Император желает — если мягко формулировать — Согласия.

Они пришли с Терры, с истинной Земли, и их целью было объединить затерянные колонии человечества. Даже — особенно — те из них, что процветали независимо. На Нитандере они не встретили мутантов. Люди там были чистокровными человеческими существами, не затронутыми порчей Долгой Ночи.

«Присоединяйтесь к нам, — передала армада с орбиты. — Мы ваши братья и сёстры».

«Не вставайте у нас на пути, — предупредили ангелы в доспехах на встрече с королями и королевами Нитандера. — Иначе мы вас уничтожим».

Но люди этой планеты отклонили попытки Империума заключить мирный союз, поэтому характер приведения к Согласию изменился. Магистр Оссурос приказал посланникам вернуться на орбиту. Одновременно его воины готовились к десантированию.

Легион Неумерших атаковал столицу на рассвете. Война выдалась короткой, как и все войны, где люди сражались против Легионес Астартес. Она закончилась почти сразу после того, как началась, — выражение, которое часто бывает гиперболой, в этот раз оказалось трагически верным.

На закате первого и последнего дня приведения Нитандера к Согласию Амит шёл мимо мёртвых и умиравших. Враги оказались обычными людьми с оружием на основе когерентного светового излучения, эффект от которого очень походил на лазерную технологию, хотя конструкция оружия сильно отличалась от всё ещё формирующегося имперского стандарта. Вместо силовых элементов и фокусирующих линз нитандерцы додумались использовать шлифованные кристаллы и камеры газопередачи. Проводя своё исследование, Нассир изучил доклады о культуре, поступившие с поверхности до начала приведения к Согласию, и сам разобрал несколько единиц оружия.

Путь развития их технологии был примечательным, но далеко не самым впечатляющим. Самым интересным отличием от культуры Империума было то, что местные строили здания из искусственно выращенного камня вместо настоящего. С точки зрения профессионального военного Амит первым делом прикинул, как города, построенные из такого материала, выдержат обстрел имперской артиллерии.

Не слишком хорошо, как оказалось. По правде, совсем плохо.

Битва отгремела так же, как большинство других битв: столица сгорела, сопротивление нитандерцев оказалось храбрым, но совершенно бесполезным, и множество жизней пропало зазря лишь потому, что население предпочло просвещению невежество. Нассир обладал воображением и не чурался некоторого рода солдатской философии. Эти люди погибли, защищая свой образ жизни; во множестве историй говорилось, что это прекраснейшая причина, чтобы пожертвовать жизнью. Но разве это правда? Что такого ценного было в их культуре, что непременно нужно было сберечь? Возможно, если бы нитандерцы поменьше болтали о том, что лучше умереть свободными, чем жить рабами, они осознали бы, что судьба вовсе не уготовила им рабство. Империум пришёл, чтобы пробудить их, помочь подняться из тьмы эгоизма. Теперь же те, кто выжил в этом измученном войной мире, так или иначе станут гражданами Империума, и, значит, весь героизм и самоотречение были бессмысленны.

Размышляя об этом, он шагал мимо трупов и тех, кто скоро должен был таковыми стать. Неподалёку поле боя обходил взвод Имперской Армии; солдаты грузили на носилки и своих, и чужих раненых без разбору. Бойцы смотрели на Амита так, как люди всегда на него смотрели: зрачки расширялись при виде обагрённой кровью красоты, пульс учащался в страхе перед его физической мощью, усиленной доспехом. Военврач склонился над женщиной в нитандерской униформе, чтобы заняться её ранами. По мере того как медик снимал пластины анатомической брони, Амит фиксировал в уме травмы: осколочное ранение, ожоги третьей степени, обширное повреждение тканей.

Он подошёл к группе людей, равнодушно отметив вспышку страха и враждебности в глазах женщины. «Как много всего пропадает впустую», — подумал он.

— Повелитель. — Амит заметил, что офицер Армии приветствовал его не ударом кулака в грудь, как было принято во время Объединительных войн, а всё чаще встречающимся жестом аквилы. Нассир без улыбки обнажил клыки.

— Оставьте нас.

Все бойцы, кроме медика, подобрали свои меховые плащи и спешно удалились.

— Повелитель, э-э-э… наши приказы… мы обязаны оказывать помощь раненым врагам.

Амит вскинул голову. Это что-то новое. Обычно неулучшенные люди, входившие в состав экспедиционного флота, не подвергали сомнению действия легиона. Неумершие понимали, что армейцы находят их ритуалы отвратительными, но раньше не встречали никаких возражений, не говоря уже об открытом противодействии. Командование экспедиции никак не реагировало на официальные жалобы. И вообще, по большому счёту, разве это каннибализм? Вряд ли Амит был одинок в своём убеждении, что астартес имеют весьма отдалённое отношение к исходной генетической основе человечества.

Рукой без перчатки Нассир указал на раненую женщину. Он мог бы выбрать кого угодно из бесчисленных раненых и убитых, но реакция союзников-людей заинтриговала его.

— Эта — моя. Она принадлежит Девятому легиону.

Товарищи отчаянными жестами и шёпотом звали медика к себе. Амит нашёл его упрямство восхитительным.

— Я получил приказ, сержант. Она ранена.

Нассир быстро оглядел развалины, а после наклонился и подобрал камень размером с человеческий кулак. Сервоприводы брони заурчали, когда он отвёл руку и без затей швырнул камень в лицо женщины. После удара от её головы остались только кровавые ошмётки да обрубок шеи.

Мягким и рассудительным тоном Неумерший произнёс:

— Теперь она мертва. Можете уйти с чистой совестью. Ваш долг в точности исполнен.

Медик, который в ужасе попятился назад, перевёл выпученные глаза с подёргивавшегося трупа на внушительную фигуру убийцы. Амит услышал, как его сердце бешено забилось, и в ту же секунду, словно в естественной биологической гармонии, сердце трупа стукнуло в последний раз.

— Я… я сообщу об этом командованию, сержант.

— Делайте всё, что вам заблагорассудится.

Амит вытащил свежевальный нож и придвинулся к телу. То ли здравый смысл наконец победил, то ли имперская храбрость дала трещину, но взвод ретировался. Нассир не обратил на смертных никакого внимания.

Он склонился над трупом и кончиком ножа стал копаться во влажном месиве, оставшемся от черепа. Несмотря на причинённый им от камня вред, там ещё оставалось несколько съедобных кусочков. Он подцеплял их лезвием и сбрасывал серые ошмётки в ладонь. В мозговом веществе то и дело попадались мелкие камушки и осколки кости; его зубы с хрустом их перемалывали.

Амит вкушал жизнь мёртвой женщины. Вместе с фрагментами мозга он поглощал её мечты. Они накатывали волнами, отрывочные, но внятные, потому что вместе с образами приходили и чувства. Детское лицо, которое он видел в её воспоминаниях, принадлежало не чужому ребёнку с мятежной планеты, а Лелвину, любимому сыну, который умолял её не идти на войну. Нассир чувствовал слёзы убитой, хотя его лицо оставалось сухим. Через броню он ощущал тёплые объятия её ребёнка.

Её глазами он глядел на небо, с которого шёл огненный дождь из десантных капсул. Он чувствовал её страх — но ощущал и приятное любопытство, — с которым она смотрела на первого из встреченных врагов. Это был один из облачённых в серое Неумерших, прорубавшийся сквозь её отделение c такой безжалостной эффективностью и так стремительно, что его движения казались размытыми.

Нассир съел ещё.

Под взбаламученной поверхностью эмоций находилась — простите эту игру слов — пища для ума. Амиту не приходилось возиться с краном в доках Торуса на востоке столицы. Он никогда не видел эту машину, но теперь в точности знал, как та выглядит и функционирует, а руки помнили, как ею управлять. Он помнил десятилетней давности учёбу в Академии Нитандера, полученные там знания, принадлежавшие изоляционистской культуре, что побоялась дотянуться до звёзд и тем самым навлекла на себя проклятие. Помнил лекции по предметам, которые никогда не изучал. Тренировки с оружием, которое никогда не держал в руках. Всё это смешивалось с мгновениями, которые он поглотил раньше, с фрагментами других жизней. Сборная солянка из краденых воспоминаний.

Сейчас эти воспоминания едва ли могли дать какую-то тактическую информацию. Перед началом битвы — да, тогда требовались данные о логистике врага и его слабых местах. Но после битвы они совершали поминовение, осмысляли произошедшее. И в эти умиротворённые минуты можно было себе признаться: Неумершие делали это ещё и ради удовольствия. Удовольствием было погрузиться в чужую жизнь, узнать и запомнить врага ближе и вернее, чем помогало в этом сомнительное бессмертие экспонатов музея на борту корабля.

Он ещё не закончил свой кровавый ритуал, когда вокс взорвался множеством сбивчивых докладов. Сообщения приходили не от тех, кто ещё сражался на поверхности планеты, а со сравнительно безопасной орбиты. Амит мгновенно вскочил на ноги, оглядываясь в поисках товарищей по отделению и ближайшего десантного корабля.

В общем шуме канала трудно было уловить смысл сообщений, они забивали и перекрывали друг друга. Амит видел, как Неумершие застывали среди мертвецов, силясь разобрать то, что они слышали. На лицах солдат Имперской Армии, отряды которых работали неподалёку, появлялось выражение чистого шока, когда их командиры и операторы-связисты передавали им вести с орбиты.

Бойцы переговаривались между собой, и Нассир случайно услышал: «А что, если он такой же, как они?»

Он перестал обращать внимание на людей и заговорил в вокс:

— Что случилось? Пожалуйста, повторите и уточните. Повторите и уточните.

Там повторили, но яснее не стало, пока в вокс-сети не затрещал голос Ишидура Оссуроса; приоритетный сигнал подавил все остальные. Магистр контролировал свой тон, как и всегда, но Амит ощутил скрытое волнение под маской суровости.

— Братья Девятого. Император нашёл его. Император нашёл нашего примарха.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Бог поневоле

Много лет назад, во время Великого крестового похода

Сангвиний

Он шёл в одиночку. За его спиной не маршировала армия из верных последователей, этапы его пути не отмечали церемонии. Он отправился в пустыню один, будучи приспособленным к трудностям пустошей так, как никакой смертный не мог и надеяться.

Как во всех подобных случаях, редких и немногочисленных, об этом событии сложат истории. Это путешествие и встреча в конце него расщепились на множество различных преданий. В основе некоторых лежала правда, но гораздо больше было лжи, которая по прихоти судьбы запомнилась правдой.

Множество таких историй, дошедших до легиона Неумерших, были запутаны и искажены их собственной осторожной, тревожной надеждой, ведь им больше не на что было положиться. Эти слухи доходили до них через краткие обмены между экспедиционными флотами в глубокой пустоте и в визжащих астропатических посланиях, впечатлениях полубезумных медиумов, простиравших свои чувства в ненадёжный варп. Какое-то время они довольствовались лишь рассказами о бесконечных хорах и ликующих толпах — в подобное было слишком легко поверить, и эта неприятная для них сцена врезалась в мятущиеся сердца.

Но правда, почти бессмысленная на фоне этой вездесущей лжи, заключалась в том, что он пошёл один. То был его выбор. Он хотел задать вопросы, хотя и боялся ответов, и предложить сделку, в которой не могло быть компромисса.

Сангвиний никогда прежде не видел космических кораблей, не считая причудливых видений в его снах наяву. Но этот корабль посреди пустыни, золотую броню которого обжигало солнце, выглядел словно хищник. В его основе лежали мощь и эффективность, прямота и грубость. Он летал не благодаря понятию об изяществе, но извергая пламя.

Вокруг посадочных опор, вцепившихся в пропитанную радиацией пыль пустоши, подобно огромным металлическим когтям, сгрудились фигуры. Как и сам корабль, эти мужчины и женщины были кропотливо облачены и украшены золотом.

«Стражи моего отца», — подумал Сангвиний. В этой мысли заключалась не только идея, что такому существу, как его отец, нужны стражи, но и то, что у него вообще есть отец. Столько лет он размышлял о собственном наследии, не имея представления о своём происхождении, — и вот наконец в тени судна из пустоты перед ним лежала истина.

Он подставился под дуновение пустынного ветра, разминая мышцы и потянувшись к теплу сурового бриза. Как обычно, ему хотелось взмыть ввысь, отдалиться от земли и от своих обязанностей, подняться в небо и отправиться в дальние дали, где погребены секреты войн древности. Сегодня это желание пламенело одновременно и сильнее, и слабее — его сердцу было тревожно от возможного значения этой встречи, но тем не менее он горел желанием узнать, что ждёт его впереди.

Он слетел вниз и приземлился, с последним взмахом крыльев легко шаркнув ногами по земле. Когда он шагнул вперёд, пыль взвилась вокруг его ног. Золотые фигуры носили разнообразное оружие: топоры, копья и крупнокалиберные автоматы. У Сангвиния был только его меч, висевший в ножнах на бедре.

— Добро пожаловать на Баалфору, чужеземцы!

Он говорил на энохианском языке, языке своего народа, Чистых. Ему было интересно, смогут чужеземцы понять его или же им придётся полагаться на жесты рук и неуклюжую мимику.

«Сын мой», — каким-то образом беззвучно произнёс один из облачённых в золото.

Вот так он в первый раз ощутил голос отца — не как звук, но как одну из собственных мыслей, как ощущение, за которым чувствовалась гигантская подавленная сила. Обратившийся к нему золотой человек — если вообще человек, — казалось, прилагал значительные усилия, чтобы сдержать себя или обуздать внутреннюю силу.

Однако в этой фразе таилось нечто большее… большее… В словах «мой сын» слышалось «моё оружие», «Девятый», слышались другие понятия, которые Сангвиний не мог разобрать. Эта реплика была глубока, словно целая жизнь, и он ощутил лишь пропасть между безмолвными словами отца и смыслом, скрывавшимся за ними.

Но он не чувствовал угрозы в соприкосновении разумов. В контакте была уверенность. Нетерпение. Любовь. Осторожность. Очень приблизительное описание того, что нельзя выразить словами.

Человек — а он действительно казался человеком; его кожа и волосы были темны, от него пахло металлом и потом, а его сердце билось, — подошёл ближе.

— Я — Император, — сказал мужчина, выходя из тени космического корабля. — И я — твой отец.

«Отец» — так сказал мужчина, и среди тишины в слове слышалось «хозяин», «творец», «создатель».

Сангвиний встретил взгляд Императора. И в сиянии отцовского взгляда он увидел ответ на вопрос, о котором даже не задумывался.

Это существо — этот Император — был человеком. Но в то же время он не был человеком.

— В твоих глазах я вижу свет многих душ. Многих мужчин. Многих женщин.

Император улыбнулся.

— Ты видишь это?

Его энохианский был безупречен, но эта безупречность сама по себе служила недостатком. Он говорил на этом языке с тем же произношением и интонацией, что и сам Сангвиний. Либо Император извлекал знание из разума Ангела, либо сам напрямую вкладывал в него смысл своих слов. В любом случае он не владел энохианским по-настоящему. Кроме того, Сангвиний не был уверен в том, что его рот вообще двигается.

— Я искал тебя много лет, — сказал Император. И в этих словах Сангвиний почувствовал ликование толп и сожжение миров. Даже в жаре пустыни его кровь похолодела.

— В своих снах я много раз видел тени этой встречи, — признался он.

С востока подул сильный ветер. Ангел инстинктивно приподнял крыло, чтобы укрыться от пыльного воздуха.

Глаза Императора проследили за его движением. Он медленно начал обходить Сангвиния по кругу, вытянув руку в перчатке и проводя кончиками пальцев по перьям ангела. Бесцветный взгляд Сангвиния следовал за кружащим отцом, но его крылья беспокойно вздрагивали, когда Император скрывался из виду за его спиной.

— Ты беспокоишься, — сказал чужеземец. — Это естественно, сын мой. Я пришёл не только возвратить тебя из изгнания, но и принести облегчение твоему сердцу и разуму, рассказав обо всём, что тебе нужно знать.

С губ Сангвиния готово было сорваться множество вопросов, но среди них один стоял впереди других. Из всех них один-единственный вопрос мучил его и преследовал его народ с тех пор, как племя Чистой Крови обнаружило его в диких землях. Они поклонялись ему за его силу и благодеяния, но боялись его из-за вопроса, лежавшего невысказанным между отцом и сыном.

— Спрашивай, — сказал Император. — Задай вопрос, который, как я чувствую, вертится у тебя на языке.

Ангел отпрянул от отца, не сложив крылья, но расправив их. Во внезапном порыве он ударил кулаком по звериной шкуре на груди. Одинокое сияющее белизной перо, раскачиваясь в танце, опустилось на пыльную землю.

— Кто я?

— Ты мой сын, — сказал Император. И снова за этими словами последовали смыслы и понятия. На слова «Ты мой сын» наложились «ты примарх», «ты мой Девятый генерал», «ты часть Великого Труда», «тебя украли враги» и — что самое тревожное — «возможно, они изменили тебя».

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Поймёшь, — заверил его Император.

— Ты — смерть веры, — ответил Сангвиний. — Это мне известно.

Император смерил его взглядом, прежде чем заговорить.

— Да, — согласился отец. — И в то же время нет. Откуда ты знаешь об этом?

— Я говорил, что мне снился этот день. Фрагменты. Тени. Указания. Иногда они являются мне, наполненные эмоциями, но лишённые деталей.

— Вера — это оружие, — сказал Император. — Оружие, которое нельзя доверить нашему виду.

— Мой народ почитает меня как бога, — изрёк Сангвиний. — Это несколько успокаивает их. Несомненно, тебе и твоим бороздящим небеса спутникам мы кажемся примитивными, тараканами в отравленной пустыне. Но я вознаграждаю их за веру в меня. Я служу им. Я милосерден, когда мой народ нуждается в этом, и я несу смерть их врагам.

— Это не делает тебя богом, сын мой.

— Я не говорю, что я бог. Я сказал, что мой народ считает меня таковым.

Сангвиний посмотрел в нечеловеческие, но слишком человеческие глаза своего отца.

— Мой народ, Чистые, должен быть оставлен в покое. В чём бы мы ни поклялись сегодня, моё нерушимое условие таково: без моего разрешения ни один корабль не войдёт в небеса Баалфоры и ничто не вмешается в жизнь кланов Чистой Крови. Мы вместе создали здесь спокойный мир. Ты не станешь ему угрозой, отец.

Император кивнул, но не в знак согласия, а в знак мгновенного понимания.

— Вот почему ты боишься меня, не так ли? Ты боишься поставить под угрозу то, чего вы достигли здесь.

— Я говорю о верности и любви, — мягко сказал Ангел. — А ты говоришь о достижениях.

— Разве я не прав? — спросил Император.

— Я боюсь за жизни моего народа, заслуживающего только мира. Мира, за который мы так упорно боролись. В твоих словах я слышу триумф культур, видящих в тебе своего спасителя. Но также я слышу разрушение городов и сожжение миров. Я слышу погребальные песни по ныне запрещённым религиям и скорбь по народам, что следовали им. Разве я не прав?

Император не ответил.

Позднее, много раз за последующие десятилетия, Сангвиний будет вспоминать эти слова. При всей чистоте намерений Императора в них крылось так много компромиссов. Веру нельзя терпеть… за исключением случаев, когда её можно терпеть. Религии смешивались с пеплом непокорных миров… если только они не были полезны для Великого Труда. Императору были нужны механикумы Марса, и он позволил им поклоняться ему как Омниссии, воплощению Бога-Машины. Пожалуй, необходимость могла побороть принципы любого, как человека, так и бога.

Но всё это придёт позднее. В тот день, среди песков пустыни, у Ангела были и другие вопросы.

— Ты не отрываешь взгляд от моих крыльев. Но я заметил, что ни у тебя, ни у твоих последователей нет таких же.

Сангвиний осмотрел мужчин и женщин, всё ещё ожидавших у десантного корабля, затем вновь обратил взгляд на Императора.

— Мои крылья — это часть твоего замысла или прихоть судьбы?

Император посмотрел на него пытливым взглядом изобретателя, оценивающего прототип, и прощающим взглядом отца. Безупречное сочетание.

— Ты изысканно создан, — сказал Император. — Изысканно и кропотливо.

Это отнюдь не было ответом.

— Кто я? — снова спросил Сангвиний, на этот раз с укором в голосе.

Голос собеседника смягчился, как и выражение его лица. Неизменными остались только глаза, в которых по-прежнему горели неразделимые бесчисленные души.

— Ты — авантюра против смерти надежды, сын мой. Ты — бросок игральных костей в конце игры. Как ты зовёшь себя?

Народ дал ему много имён. Сначала были прозвища юности. Затем, когда вырос и возглавил кланы Чистой Крови, он получил имя. Имя, священное для племени, которое стало считать его своим богом. Имя, означавшее, что он принадлежит им по духу, если не по рождению, и гласившее «Чистокровный».

— Сангвиний.

Император кивнул.

— Сангвиний. Ты — примарх, часть Великого Труда, украденный и лишённый своего места, отделённый от меня все эти годы. Ты нужен мне, сын мой. Человечество нуждается в тебе. Ты — орудие для спасения целого вида. Я пришёл, чтобы вознести тебя, чтобы повести тебя к звёздам — дать тебе легион, которым ты будешь командовать, и будущее, за которое ты будешь сражаться.

И снова Сангвиний услышал ликование толп под ярким светом и крики жителей горящих миров. Тогда он спросил о том, о чём не спрашивал ни один другой примарх. Даже Ангрон, будучи найденным, принял судьбу, не задав вопрос, который задал Сангвиний.

— А что, если я откажусь?

Казалось, Император задумался.

— Ты не откажешься. Я знаю тебя. Здесь ты спас десятки тысяч жизней. Со мной ты спасёшь миллиарды на миллионах миров. Ты спасёшь жизнь каждого человека, которому ещё только предстоит родиться. Ты не сможешь отказаться от такого.

Они смотрели друг другу в глаза, отец и сын, создатель и творение. Никто из них не оспорил правоту высказанных слов.

— Мне кое-что нужно от тебя. Мне нужна твоя клятва. Император молчал, позволив сыну продолжить.

— Какие бы клятвы ни имели для тебя значение, клянёшься ли ты, что оставишь кланы Чистой Крови в покое? Не затронешь их своими замыслами, если только они сами не попросят тебя? Оставишь их такими, какие они сейчас, дав им верить во всё, во что они решат верить?

Император помедлил. Сангвиний увидел по глазам отца, что тот раздумывает, какое решение принять, и задался вопросом: «Потрясён он, что я питаю такую любовь к моему народу, или просто размышляет, каким способом обойти это препятствие на пути его Великого Труда?»

Наконец Император заговорил:

— Я обещаю.

Сангвиний сложил крылья.

— Тогда давай поговорим о будущем, отец.

Так они и сделали.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Владыка IX легиона

Три года спустя, во время Великого крестового похода

Сангвиний

В ночь, когда он встретился со своим легионом, шёл дождь. Позже об этом будут рассказывать совсем не так — многие истории рисуют (иногда буквально, на холсте) картину Ангела, стоящего в потоках солнечного света перед стройными рядами его великолепных сынов. На самом же деле в северном полушарии планеты Тегар Пентавра был самый разгар сезона дождей. Струи воды секли снижающиеся корабли, по раскалённой после входа в атмосферу броне били порывы штормового ветра.

Сангвиний стоял в пассажирском отсеке «Громового ястреба», окружённый воинами в безукоризненно-белых доспехах. В голове крутились мысли о Баалфоре, с которой всё началось. После трёх лет сражений рядом с братом Хорусом он наконец здесь. После трёх лет изучения нарождающегося Империума во всей его бесконечной сложности. После трёх лет войн плечом к плечу с теми, кто его сейчас сопровождал. Их броню украшали полумесяц и волчья морда — символы Лунных Волков. Без сомнения, это самые превосходные воины — и превосходнейшие люди, — каких он только знал в жизни.

— Волнуетесь, повелитель? — спросил один из них.

— Нет, Эзекиль. — повернувшись к легионеру, ответил невинной ложью Сангвиний. — Но спасибо, что беспокоишься.

— Я бы на вашем месте волновался, — с усмешкой сказал другой. — Вы наверняка успели привыкнуть к высоким стандартам, повелитель. Что, если они дерутся хуже нас? У вас же просто сердце разорвётся.

— Тарик прав, — улыбнулся, сверкнув зубами, Эзекиль, которому труднее давалась непринуждённость. — Мы, наверное, избаловали вас за эти годы.

— Я только надеюсь, Волчата, что если воинам моего легиона не хватает вашего упорства на поле боя, то им недостаёт и вашего безграничного самодовольства.

Космодесантники засмеялись, и Сангвинию пришлось скрыть свою печаль. Он будет с грустью вспоминать время, проведённое с возлюбленным XVI легионом брата, это уж точно. Говоря языком Баалфоры, они были воинами, с которыми можно пойти в пустыню: верными, стойкими, дисциплинированными. Хорус превратил терранских бандитов и хтонийских варваров в прекрасное в своей безупречности, подлинно благородное оружие.

Слово «волнение» не совсем точно описывало чувство, что омрачило его душу, но и вовсе неподходящим оно не было. Многое рассказывали о Бессмертном Девятом, о легионе Неумерших, о Пожирателях Мёртвых, и Сангвиний не испытывал никаких сомнений в доблести воинов, с которыми собирался впервые встретиться. В сущности, склонность к насилию была единственным, чего он с уверенностью от них ожидал.

— Мне понравилось, повелитель, — сказал Тарик и схватился за поручень. Челнок задрожал, заходя на посадку. — Сражаться вместе с вами, я имею в виду.

— Это было честью, — добавил Эзекиль. — Мы будем скучать по вам.

Их привязанность вызвала у примарха более искреннюю улыбку. Ангел посмотрел на обоих, затем оглядел остальных воинов отделения, державшихся за поручни на случай турбулентности.

— Это для меня было честью сражаться рядом с вами, племянники. — Сангвиний едва не добавил пожелание, чтобы их легионы всегда связывали такие же крепкие узы, но будущее казалось столь неопределённым, что это прозвучало бы банально, если не хуже. Он решил остановиться на тех искренних словах, что уже произнёс. Пока и этого достаточно.

Десантный катер задрожал, коснувшись поверхности. Сангвиний услышал, как двигатели сбавляют обороты, их затихающий вой сменился грохотом муссонного ливня по обшивке. Он чувствовал на себе взгляды Лунных Волков, чувствовал, что те находятся под впечатлением от обыденного величия этого момента, и ощущал их любопытство — что же он скажет, когда опустится рампа?

Никого не удивило, что именно Тарик осмелился нарушить задумчивое молчание перед встречей сына Императора с воинами, созданными из его генного материала. Тарику Торгаддону, центуриону 2-й роты, редко удавалось настроиться на торжественный лад.

— Вы подготовили речь, повелитель? Луперкаль выдал ту ещё лекцию, когда мы собрались, чтобы встретиться с ним в первый раз. Братство, долг, ответственность… Всё, что душе угодно. Довольно трогательная получилась речь, скажу я вам.

— Теперь ты шутишь, — заметил Абаддон, — а тогда плакал вместе со всеми.

Торгаддон ответил низким смешком, но Сангвиний в этот раз не улыбнулся. Он смотрел вперёд, будто сквозь металлический корпус корабля мог разглядеть ряды ожидавших его воинов.

Эзекиль, сегодня облачённый не в чёрную боевую броню юстаэринской элиты, а в церемониальную белую, наблюдал за Ангелом с несколько большей почтительностью, чем Тарик.

— Вы знаете, что им сказать? — спросил он.

«Три года, — подумал Сангвиний. — За эти три года ни единого часа не прошло, чтобы я не думал об этом».

Он просмотрел пикт-запись первой встречи Хоруса с Лунными Волками, изучил его слова, язык тела и чувства, что скрывались за ними. Когда он готовился к тому, что должно было сейчас произойти, в его уме мелькали речи, гимны, лекции и даже проповеди — разумеется, сугубо мирного и нерелигиозного свойства. Он исписал столько свитков, полных тщательно выверенной искренности, и бросил неоконченными столько томов, полных отрывочных размышлений. Множество фраз приходило ему в голову, и каждую из них он мог бы произнести через несколько минут.

— Нет, Эзекиль. Если честно, не знаю.

Даже Торгаддон не нашёлся, что ответить на такую прямоту. Сангвиний услышал гудение сервоприводов брони — Лунные Волки за его спиной обменялись молчаливыми взглядами.

— А что насчёт войны на Тегар Пентавра? — опять начал Тарик. — Как думаете, мы вам понадобимся?

— Посмотрим, — ответил Ангел.

Снова воцарилась тишина, ещё более неловкая, чем прежде.

К счастью, в воксе затрещал голос пилота: «В сторону, в сторону!», и с рёвом гидравлики рампа корабля опустилась. В кабину ворвался шум дождя.

Сангвиний вышел в непогоду. За ним шагали Лунные Волки. А перед ним в строю стояли воины легиона Неумерших.

Они ждали, выстроившись рядами и вытянувшись под ливнем по стойке смирно, как статуи. Несколько тысяч лиц без шлемов были словно отлиты по его образу и подобию; с помощью генетической техномагии их вылепили заново, чтобы они походили на лицо неведомого отца. Разные оттенки кожи этого не скрывали, даже разный цвет волос и причёски лишь подчеркивали непреложный факт — каждый носил его лицо. Сангвиния предупреждали, что, вероятно, так и будет, но реальность поразила его. Многие Лунные Волки после своего возвышения в ранг астартес стали похожи на Хоруса; для легионеров это было обычным делом. Здесь же Сангвиний видел не сходство, но полное подобие. Сыны Хоруса напоминали своего примарха, как сыновья, очень похожие на отца. Сыны Сангвиния напоминали его собственное отражение в треснувшем зеркале. Лица воинов покрывали боевые шрамы, но они были его точными копиями.

И они боялись его. Это читалось по глазам, что так походили на его собственные, по напряжённым чертам таких знакомых лиц. Мука ожидания заставила Ангела поверить, что сыны возликуют при одном его виде, но на самом деле всё оказалось намного сложнее. Они боялись того, что он представлял собой, и перемен, которые предвещало его появление.

Выйдя из тесного катера, он расправил крылья навстречу дождю. Это был просто инстинкт, как если бы кто-то поднял руку, чтобы заслониться от ветра, или размял плечи перед тяжёлой работой. Но в мгновение, когда раскрылись его белые оперённые крылья, некоторые воины в первых рядах вздрогнули. Сангвиний понял, что они боялись не того, что он символизировал. Они боялись его самого. Может быть, их пугали признаки мутации, трепещущие за его спиной? Примарх не думал, что всё так просто. Их пугало само его присутствие.

Но почему?

Ливень хлестал без устали, заполняя грозную тишину непрекращающимся шумом. Сангвиний ощущал спиной взгляды Лунных Волков так же явственно, как видел разглядывавших его Неумерших. Плотно прижав крылья к телу — скорее для удобства, нежели в качестве предосторожности, — он пошёл вдоль рядов воинов в мокром сером керамите. Он смотрел им в глаза, проходя мимо, и отмечал про себя шрамы, что пятнали их броню и преображённую плоть.

Они, в свою очередь, смотрели на него не только с отчаянной надеждой, как он ожидал, но и с неожиданным вызовом. Они хотели, чтобы этот день наступил, мечтали о нём, но теперь решалась их судьба. Напряжение ощущалось физически, оно довлело над всеми.

Он читал по их лицам повесть о Великом крестовом походе. О том, как они поглощали кровь и плоть для того, чтобы обрести тактическое преимущество, для того, чтобы выжить, а иногда — слишком часто — для удовольствия. По шрамам, что омрачали их красоту, он читал хроники подземных сражений с ордами мутантов и почти нечеловеческими племенами ради отчаянно необходимых пополнений. В их суженных, полных смятения глазах он видел безосновательные отказы Дивизио Милитарис предоставлять им боеприпасы и бронетанковые подразделения наравне с другими новорождёнными легионами — из страха перед выродками из Неумерших. Он видел, как имперские распоряжения разделяют их на малые группы и осколки осколков прикрепляют к другим легионам — вот почему так долго не удавалось собрать весь легион воедино. Сангвиний видел, как тяжелы были их кампании и на какие компромиссы им приходилось идти, когда к этому принуждала судьба. В наклоне головы, в линии рта он видел, какие приговоры выносили им другие, более «достойные» легионы. Он видел, какие грехи они совершали против собственной империи и какое презрение должны были из-за этого выносить. Он видел, как они щеголяли этим презрением, словно знаком нежеланной чести.

Словом, он видел их такими, какими они были: каннибалами и убийцами с лицами ангелов.

И наконец, в их дерзких взглядах светилось знание о собственной гибели. Их история подходила к концу. Даже если бы Сангвиний не стоял сейчас перед их рядами, срок жизни Девятого определённо истекал. Другие легионы, какими бы свирепыми ни были, представляли собой надёжные орудия из арсенала Императора. Восьмой он посылал, чтобы навести на планету раздирающий страх. Двенадцатый — чтобы утопить восстание в крови самих бунтовщиков. Безжалостность этих легионов всё же сдерживалась рамками Великого Плана.

Но Девятый… эти запятнанные кровью рыцари с их багряными ритуалами, эти Пожиратели Мёртвых… Они уже были сломлены, на их силу как легиона нельзя было положиться. Целые армады экспедиционных флотов отказывались иметь с ними дело. Снова и снова они оказывались на грани полного уничтожения, и не раз им удавалось отползти от края лишь благодаря отчаянному набору пополнений, поддерживая численность за счёт генетических отбросов человечества, которых они наделяли имперским совершенством. Вот почему в их рядах нашлось множество воинов, тела которых были великолепны, но души пусты. Их вёл один только долг. Эти сверхлюди воевали за Империум, но мало о чём заботились и ничего не любили. Страдания не облагораживали их, а только давали повод гордиться своей стойкостью.

Гордость животного, загнанного в угол, — вот всё, что у них осталось.

Сангвиний прогнал эту мысль сразу же, как только она появилась. Нет. Не всё, что осталось. У них никогда больше ничего и не было. Им больше ничего не позволено было иметь.

Как же похожи они на людей Баалфоры — такие уязвимые при всём своём мужестве; они умели выживать, но никогда не процветали. Сангвиний был принят в кланы Чистой Крови и стал их чемпионом. Он мог бы править ими, как царь и бог, которым они его считали, но хотел он только одного — защитить их. Ангел смог облегчить страдания, что племена Чистых терпели на своих пропитанных радиацией землях, не как господин, но как слуга.

Теперь он понимал, почему Неумершие боялись его. Примарх собственными глазами видел правду, которую не мог передать никакой гололитический отчёт. Чего потребует от них этот крылатый полубог? Смогут ли они оправдать его ожидания? И захотят ли, если новообретённый отец и его идеи вызовут у них только презрение?

Сангвиний шёл дальше, не переставая изучать их. Он мог бы заставить их принести клятву верности. Он мог бы пообещать им славу, поделиться с ними гордостью, которую испытал, когда Император даровал ему собственный легион. Он был их примархом, и ничто не помешало бы ему поступить именно так, как его сыны ожидали, — привязать их к себе священными обетами.

Но его первые слова, обращённые к легиону, были далеки от тех напыщенных речей, которые ему приписали историки позднейших лет.

— Как тебя зовут? — спросил Сангвиний ближайшего из Неумерших, первого из сынов, с кем он оказался лицом к лицу. Он задал вопрос мягко, но уверенно, с очевидным любопытством.

— Идамас, — ответил воин с мокрым от дождя, покрытым шрамами лицом. В его тёмных глазах Сангвиний увидел замешательство; астартес помедлил, не зная, стоит ли добавить титул.

— Спасибо, — сказал Ангел и повернулся к следующему. — А тебя как зовут?

— Амит. — И снова короткая пауза, хотя потом Неумерший всё же добавил сдержанно: — Повелитель.

— Спасибо. А тебя?

Так оно и пошло. Скоро он перестал задавать им вопросы по очереди, позволив вместо этого нарушать строй и подходить к нему небольшими группами. Он смотрел им в глаза, когда они называли свои имена; многие, разгорячившись, перекрикивали друг друга, и он запоминал всех, отводя каждому место в своей сверхъестественной памяти. Это его первые сыновья, и он будет помнить их до конца своих дней.

Когда они закончили, снова опустилась тишина — напряжённая тишина ожидания. Раньше Неумершие смотрели на него со смесью надежды и непокорного страха. Теперь же вызов в их глазах был почти лихорадочным. Зачем он спрашивал их имена? Что будет делать теперь, когда он их знает?

Сангвиний отсалютовал им, прижав кулак к сердцу. И наконец заговорил.

— Вы назвали мне свои имена. Я читал отчёты о ваших деяниях. Я знаю вас и знаю, как Империум моего отца — наш Империум — относится к вам. Вы служили верно, но были вознаграждены в равной мере благодарностью и злобой. Вам давали трудные задания, а потом платили недоверием, когда вы выполняли их, как вам казалось, наилучшим образом. Я не стану говорить, что вы были неправы, когда делали то, что делали, но и винить тех, кто начал вас бояться, тоже не стану. Всё это в прошлом. Теперь у нас есть возможность отступить от края гибели. По моему первому приказу вас снова собрали вместе. Мы будем сражаться, как кровные родичи. С этой минуты вы больше не сломленный легион.

Все Неумершие смотрели на него. Он больше не чувствовал сомнений. Он точно знал, что хотел сказать.

— Не приносите мне клятв. Не давайте обещаний. Не присягайте мне только потому, что в ваших жилах течёт моя кровь.

Сангвиний вдруг засмеялся. Смех прозвучал музыкой на фоне барабанного стука капель.

— Впрочем, не присягайте мне вовсе. До тех пор, пока не убедитесь, что я достоин этого.

Примарх вынул меч из ножен и вонзил его в землю перед строем. Он расправил крылья, и капли дождя украсили их, словно жемчужины. И тогда, к восторженному ужасу своих сынов, он почтительно опустился перед ними на одно колено. Хоть он и опустил голову, его голос всё же перекрыл шум бури.

— Вместо этого я присягну вам. Примите мою клятву здесь и сейчас. Я — Сангвиний, сын Императора, примарх Девятого легиона, и я обещаю, что буду стоять рядом с вами в славе или умру рядом с вами в стыде. Сегодня я пришёл к вам не для того, чтобы навязать свой путь, но для того, чтобы учиться у вас.

Легион Неумерших смотрел на владыку в немом изумлении. Ни наказаний, ни обличений, к которым они готовились, не последовало. Новообретённый отец не произносил самодовольных клятв перековать их по своему образу и подобию, как они ожидали.

— Этот легион — не мой, — воззвал Сангвиний к своим сыновьям, поднявшись на ноги. — Он не вещь, с которой я могу поступать, как мне угодно. Этот легион — наш. И хотя вы мои сыновья и обязаны отвечать передо мной, я — ваш примарх и буду отвечать перед вами.

Сангвиний слышал, как Лунные Волки неловко переминались с ноги на ногу. Всё шло не так, как на их первой встрече с Хорусом. Такие встречи вообще не должны были проходить подобным образом.

Ангел вытащил меч из мокрой земли и возвысил голос, чтобы перекричать гром.

— Каждый из вас — обагрённый кровью ветеран Великого похода. Я тоже сражался за Империум, изучая его бок о бок с моим братом Хорусом. Но я новичок в моём звании, так же как и в военном деле. Когда-нибудь я смогу командовать вами. Но сейчас я прошу только о возможности сражаться рядом. Если вы откажете, я не затаю обиды. Я разорву мой договор с Императором и вернусь на Баалфору, а вы останетесь выживать, как выживали до этого. Но если вы примете моё предложение… тогда мы вместе узнаем, каким станет наш легион. Давайте же напишем его историю как единый род, связанный узами крови!

Сангвиний позволил струям дождя омыть лезвие меча. Плавным движением он вложил его в ножны, а по крыльям прокатилась волна дрожи от штормового холода.

— Император приказал нам взять этот мир. Он хочет Тегар Пентавра. Он хочет привести этот мир к Согласию не позднее чем за земной месяц. Я видел планы. Я видел сообщения, в которых Имперская Армия умоляла Лунных Волков прибыть сюда, и официальные запросы, из которых безупречные сыновья моего брата могли понять только одно: что Девятому легиону нельзя доверить исполнение задачи.

Неумершие зашевелились, задвигались, крепче сжали в руках оружие. Гордости у них хватало с избытком. С неё и надо было начинать.

— Император хочет этот мир, и Лунные Волки с радостью преподнесут его на блюдечке, — Сангвиний сделал паузу с полуулыбкой на прекрасном лице; сейчас он походил на человека, который делится остроумной шуткой с ближайшими друзьями. — Но мне почему-то кажется, что мы обойдёмся без наших многоуважаемых кузенов. Мне кажется, мы возьмём эту планету без их помощи и напишем первую главу настоящей истории нашего легиона!

Он повернулся, словно посредник между офицерами Лунных Волков и смешавшимися рядами Неумерших. Эзекиля, казалось, слегка забавляло происходящее. Тарик открыто улыбался во весь рот.

— Что скажете, воины Девятого легиона? — крикнул Сангвиний. — Что вы скажете нашим достойным представителям Шестнадцатого?

Словно раскаты грома, раздались тысячи голосов, в которых звучали насмешки, несогласие и вызов. Весь легион Неумерших орал, чтобы поставить на место Лунных Волков, и этот слитный рёв заглушал бурю.

Эзекиль шагнул вперёд, успокаивающе подняв руки. Тишина наступила не сразу. Тарик вышел вместе с ним и отвесил изысканный шутливый поклон, в то время как Абаддон склонил голову в знак уважения к смолкающим Неумершим.

— Что ж, владыка Сангвиний, — сказал Торгаддон достаточно громко, чтобы его услышали даже задние ряды. — Мы с моим дорогим первым капитаном Абаддоном посовещались и решили, что вполне можем отозвать наши силы и позволить Девятому самому со всем разобраться.

Сангвиний взглядом поблагодарил обоих, проследил, как они вернулись на борт «Громового ястреба», и вновь повернулся к своему легиону.

— Друзья мои, — обратился он к Неумершим. — Мои сыны! Готовьтесь победить в нашей первой войне!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Высокое Воинство

В поздние годы Великого крестового похода

Шенкай

Из санкционированных архивов трэллов IX/57437-AJc/94-DVk

Приписан к легионеру Зефону

Начать запись.

Меня зовут Шенкай из рода Исмаранта. Мне двенадцать стандартных циклов. Это первая запись из моего официального архива, я её записываю по пути на Терру.

Я баалфоранец, но ни разу не был на Баалфоре, только видел её на пиктах и сканах. Я родился в пустоте, но я сын баалфоранцев, поэтому знаю ритуалы и историю моего народа.

Я раб. Мои родители и учителя говорят, что я не должен произносить это слово. Они говорят, что рабы несчастные и с ними плохо обходятся, а мы не несчастные и обходятся с нами хорошо — значит, по-настоящему мы не рабы. А я думаю, что рабство не имеет никакого отношения к счастью или несчастью. Мне кажется, тут дело в том, можешь ты сам решать за себя или нет. Мы не можем. Воины из Девятого легиона благородные, добрые и чистые, служить им — это честь. Но я не понимаю, как они могут быть добрыми, благородными и чисты ми и всё равно держать нас в рабстве. У нас важная работа и мы ей гордимся, но иногда мне кажется, что сервиторы делали бы её почти не хуже. Ещё мне кажется, что мы всё равно делали бы нашу работу, даже если бы нас не заставляли.

Учителя и родители говорят, чтобы я молчал про такое. Говорят, у меня это пройдёт. Ещё они говорят, что Великий Ангел, наш примарх, огорчится, если узнает, что я считаю нас рабами.

Я видел Великого Ангела четыре раза в жизни, один раз он со мной даже разговаривал. Мне тогда было девять стандартных циклов и я заплакал, потому что многие заплакали, когда его увидели. Я спросил отца, почему мы плачем, и он сказал — потому, что Великий Ангел совершенен и смотреть на него всё равно что смотреть на солнце. Я не знаю, как это, потому что никогда не был на поверхности планеты и не смотрел на солнце. Мы видим солнца сквозь затемнённые окна «Красной слезы», но они не такие яркие.

В тот раз, когда наш примарх со мной разговаривал, мы были в оружейной Высокого Воинства. Великий Ангел искал нашего господина Зефона, но его там не оказалось. В оружейной было полным-полно трэллов, которые чинили оружие и доспехи, а мать и отец учили меня ухаживать за экипировкой господина. Я ещё никогда не видел Великого Ангела так близко. Он поблагодарил моих родителей и сказал, что они хорошо управляются со снаряжением нашего господина, и, наверно, они были рады, но я на них не смотрел.

Великий Ангел повернулся ко мне, потому что я потрогал его крыло. Родители расстроились и немного испугались, но Великий Ангел улыбнулся, наклонился ко мне и заглянул мне в глаза. Когда смотришь ему в глаза, то чувствуешь себя так, как будто с тобой ничего плохого не может случиться и как будто ты вообще не раб. Он вытер мне слёзы своими белыми пальцами и тихонько сказал: «Привет, малыш».

Он спросил, как меня зовут, и я попробовал ответить, но слова застряли в горле. Мои родители хотели ответить за меня, но Великий Ангел остановил их и сказал: «Если твои родители Эристес и Шафия из рода Исмаранта, то ты, должно быть, Шенкай».

Я подумал, откуда он это узнал, но он улыбнулся, как будто прочитал мои мысли, и сказал: «Я знаю всех на этом корабле и каждого в нашем легионе». Он сказал, что, когда я доучусь, легион будет мной гордиться. Ещё он сказал, что приятно было со мной познакомиться.

Потом он сказал одну вещь, про которую я всё время думаю. Я признался, что хочу стать Ангелом, когда вырасту, и он перестал улыбаться и сказал: «Нет, не хочешь».

Я спросил, почему у него такой грустный голос, а он сказал, что нипочему, он не грустный, всё в порядке.

Он поднялся на ноги, но не просто взял и ушёл, а сначала поклонился моим родителям, как будто это они примархи, а он — трэлл, и некоторые трэллы ахнули, а другие опять заплакали. Все так сильно его любили, я прямо чувствовал, что комната полна этой любви. Потом он ушёл, а мы смотрели ему вслед.

В прошлом месяце моя учёба закончилась. Меня, как обученного трэлла, по традиции представили нашему господину, но всё пошло не так.

Господина зовут Зефон. Он экзарх Высокого Воинства. Его зовут Несущим Печаль потому, что он очень беспощадный, и потому, что он один из Священнейших, разрушителей, один из тех, кто владеет оружием, запретным для остальных. Для нашей семьи честь служить ему.

Я много раз смотрел записи с камер на шлеме господина, мы вместе с отцом их смотрим, когда он проверяет данные. Я тогда стою рядом с креслом отца, а он и много других трэллов просматривают архивные данные на консолях корабельного атенея. На многих кораблях стали появляться летописцы, но их сюда не пускают, потому что эти данные священны для легиона. Я слышал, как некоторые летописцы жаловались, но так им и надо. Нечего сюда нос совать.

В общем, я много раз видел, как господин сражается, иногда его собственными глазами, а иногда глазами других воинов из Высокого Воинства. Он красивый, как все Ангелы, но не по-человечески. Он больше похож на картины или статуи, которые спрятаны на нижних палубах флагмана.

Лучше всего я помню запись со шлема воина по имени Ториан. Перед тем как на этой записи появляется мой господин, видно только чёрный туман, который поглощает землю. Это ядовитый дым от их алхимического оружия. Высокое Воинство сверху накрыло землю радиоактивным туманом, а теперь собирается спуститься в него и убить всех, кто выжил. Пока Ториан падает, его зрение застилает дым. Потом он приземляется на ноги, а вокруг ничего не видно, только помехи.

Потом включается тепловизор. В ядовитом тумане появляются тени, размытые фигуры вооружённых мужчин и женщин — это те, кто против Согласия. Некоторые умирают, но не все. Те из них, кто вовремя загерметизировал свой костюм, ещё сражаются. Высокое Воинство рубит их на куски. Тепловые пятна мечутся, падают, и всего через несколько минут после начала съёмки они уже холодные и тёмные.

Торианова камера выходит из тумана. С краёв дымка становится жиже. Ну то есть рассеивается. Ториан из неё выходит. И разворачивается.

То, что происходит потом, занимает меньше трёх секунд. Я это точно знаю, потому что в углу экрана есть рунические указатели времени. Я много раз пересматривал этот момент.

Из смертельного тумана выбегают двое врагов в необычных латах, не пропускающих радиоактивный дым. Один из них только успевает показаться, как его сразу же затягивает обратно. Его криков не слышно, и до конца записи мы больше его не видим. Я узнал, что с ним случилось, только когда посмотрел запись с глазных линз господина: Зефон схватил его за трубки, которые торчали из брони на спине, и затащил обратно. Потом разбил ему шлем, и туда попал яд. И он умер.

Вторая фигура успевает отойти на пару шагов от стены тумана и вдруг останавливается. Она выгибается. Визор её шлема изнутри заливает кровь, лица больше не видно. То ли враг её выкашлял, то ли выблевал. Трудно разглядеть меч, который пробил его тело насквозь и вышел из груди, потому что сталь почернела от токсичного дыма. С оружием Высокого Воинства всегда так бывает, и нам приходится надевать специальные перчатки и защитные костюмы, чтобы почистить оружие и доспехи, если они применяли в бою свои разрушительные боеприпасы.

Вот и оружие господина почти не видно, потому что он выключил силовое поле, а астартес это делают только по одной причине: потому что не хотят, чтобы враг умер сразу, а хотят, чтобы он умирал медленно.

Женщина падает, и господин выходит из ядовитого облака. Красные доспехи почернели от жаркого огня разрушителей. Женщина умирает у его ног, а он в это время отдаёт Ториану новые распоряжения. Вокс трещит, передавая поздравления от других капитанов. Потом господин поворачивается и запускает турбины. Он прыгает, вспыхивают огни реактивного ранца, и он снова исчезает.

Вот он какой, Зефон. Ну то есть раньше был. Он уже много месяцев не такой.

На той неделе, перед тем как идти в апотекарион, мы с отцом пошли на нижние палубы. Отец говорит, что там, в глубинах боевых кораблей Кровавых Ангелов, скрыты самые прекрасные произведения искусства во всём Империуме. Когда я его спрашиваю, почему легион никому не показывает свои сокровища, он говорит, потому, что Ангелам наплевать на славу. Они творят искусство для себя, а не для других.

Мы шли мимо картин, на которых были чужие пейзажи и города. Ещё там были статуи, вырезанные из камня с многих разных планет, некоторые изображали животных, другие — чудовищ или Императора, а некоторые были вообще ни на что не похожи. Они называются абстрактными. Я это знаю, я не тупой, хоть и не понимаю, что означают статуи.

Я видел скульптуры дев, и варваров, и ксеносов. Некоторые ксеносы стояли в благородных позах, они были совсем не похожи на побеждённых. Странно, зачем так изображать врагов, будто ими восхищаешься?

Я видел пейзажи Баалфоры, и отец сказал, что они завораживают, но и тревожат, потому что это Баал из отдалённых воспоминаний воинов, некоторые из них — аж столетней давности, и сейчас на выжженной земле всё по-другому. Я на Баалфоре не был, поэтому не скажу, правда это или нет.

Но там ещё много чего вызывало такие чувства: статуи, которые словно мучились, картины, на которых погибали миры. Я сказал отцу, и он ответил: «Ты прав», как будто это что-то объясняло.

Я видел на стене скульптурные лица, такие спокойные на вид, хотя на глазах у них были повязки из колючей проволоки. Их сделал апотекарий Амастис, и отец сказал, что это в память о его погибших братьях.

Я видел три сферы, изукрашенные глубокими ранами, они покачивались в невидимом антиграв-поле. Их сделал воин Нассир Амит. Отец сказал, что они изображают восход трёх лун над миром под названием Уриссия. Наверно, для капитана Амита это было важно.

Я видел много картин с самими Ангелами, потому что воины часто рисуют своих братьев. Многие из них изображены в мирные времена, они одеты в тоги или робы. Я видел картину, на которой нарисован Дарамир из Слёз Ангела — он стоит в своих одеяниях с поднятой рукой и произносит речь на легионном симпосии. Это картина воина Геката, который рисует только своих братьев, и всегда в спокойных и мягких позах. Я спросил отца почему, и он ответил, что Гекат хочет показать внутреннюю сущность других воинов.

Там было много гололитических записей музыкальных выступлений: Ангелы играли на всех инструментах, которые только можно представить, о некоторых я даже не слышал. Иногда это была не запись, а просто в тёмной комнате играла музыка.

Мой господин не художник, не скульптор и не поэт. Его музыка играет в пустом вестибюле. Вы заходите туда и слышите тихую мелодию, которую кто-то играет на пианино. В эту комнату отец меня и привёл, и закрыл глаза, как будто слышал что-то в этой музыке, чего я не слышал.

Мне не понравилась музыка господина. Она почему-то была очень грустная, и пока я её слушал, в голову приходили мысли про то, как я ошибался в учёбе, и про ссоры с другими учениками. Иногда он брал несколько нот подряд, и звуки словно рассыпались в воздухе, а иногда позволял самым длинным нотам звучать долго-предолго.

Я сказал отцу, что музыка мне не нравится и от неё у меня грустные мысли, и он ответил, что поэтому и привёл меня сюда перед тем, как представить господину.

— Чтобы мне стало грустно? — спросил я, потому что это была какая-то чепуха.

— Чтобы показать тебе его утрату.

Я тогда всё равно ничего не понял. Понял только потом, когда встретился с Зефоном.

Это было вроде как моё официальное представление, но он и внимания на меня не обратил. Едва взглянул. Глупо представляться господину в апотекарионе, но дело в том, что он оттуда почти не выходил с тех пор, как был ранен, и ещё после всех этих операций, которые пошли насмарку.

Так что представление не состоялось, зато мы увидели последнее, что господин сделал как экзарх Высокого Воинства. Он отдал команду прямо из койки в апотекарионе «Красной слезы» — велел повысить заместителя Анзараила. Ему сделали ещё одну операцию, но бионика опять отказала. Никак она не хотела соединяться с его нервной системой. Он хромал, руки у него тряслись и пальцы не слушались.

Анзараил принял командование, но отказался от меча Зефона.

Моя мать — оруженосица Зефона, и это ей господин приказал принести меч к его постели, но Анзараил отказался от чести принять его.

— Вряд ли он мне понадобится на Терре, — сказал господин. — Всё равно я не смогу им воспользоваться, даже при всём желании.

Анзараил как будто удивился, и родители мне потом сказали, что господин никогда не разговаривал со своими воинами таким тоном. В легионе считается очень важным контролировать свой гнев. Если присмотреться, он всегда сквозит в их взглядах, но они считают, что нужно не поддаваться ему, а преодолевать.

Господин хотел всё равно отдать меч, но бросил его сильнее, чем собирался, потому что бионика подвела. Анзараил поймал оружие и несколько секунд смотрел на богато украшенную рукоять и ножны. Наверно, мы должны были расчувствоваться, но когда он пробормотал слова благодарности, нам всем стало ужасно неловко.

Я думал, всё закончилось — ох, как мне этого хотелось, — но Анзараил сказал:

— Сэр, я хотел бы кое-что передать вам от имени Высокого Воинства.

Господин сжал зубы. Не знаю, от раздражения или потому что мышцы были повреждены и ещё не исцелились.

— Что?

— Сэр…

— Хватит обращаться ко мне «сэр». Ты старше меня по званию. Ты теперь экзарх Высокого Воинства, а я — обрубок на больничной койке.

— Зефон, — сказал Анзараил; странно, но имя господина тогда показалось мне нелепым и каким-то стыдным. — Высокое Воинство велело мне передать их пожелание. Всё подразделение умоляет вас принять одну из предложенных вам позиций…

Он не закончил, потому что Зефон перебил его.

— Убирайся.

Господин попытался махнуть рукой, чтобы прогнать Анзараила, но не смог разжать кулак. На секунду я подумал, что Анзараил останется и возразит ему, но что тогда? Господин начнёт кричать на своего заместителя прямо с больничной койки, где он лежит совсем беспомощный?

Но Анзараил не возразил. Он отдал честь и вышел, и забрал подаренный меч с собой. Наступила тишина, и я подумал, что теперь господин признает меня, как требовала традиция, но он вместо этого посмотрел на моих родителей и велел им убираться.

Они убрались, и я, конечно, тоже.

Вот так мы здесь и оказались.

Зефона назначили в Воинство Крестоносцев. Мы сейчас на борту транспортного корабля, летящего на Терру.

Воинство Крестоносцев — почётная гвардия воинов Легионес Астартес в Тронном мире. Предполагается, что это вроде как дипломатическая должность, а крестоносцы — послы своих легионов. Мой господин никакого почёта в этом назначении не видит. Он считает своё новое Воинство сборищем изгнанников и неудачников.

В экспедиционном флоте ему предлагали разные занятия. Быть инструктором. Военным советником. Консультантом. Другие должности, которые я знаю только по названиям. Ему предлагали командовать военным кораблём легиона — крейсером «Неслышная песнь». Мать и отец думали, что он согласится, потому что это был шанс остаться с легионом и сражаться вместе с ним. Мать сказала: «Он мог бы остаться тем, кем он был, при том, кем он стал».

Но он отказался. Вместо этого он принял пост в Воинстве Крестоносцев. Я спросил зачем, и отец ответил: чтобы не видеть своё отражение в глазах братьев.

Господин не стал передавать свой отказ Великому Ангелу лично. Он отправил сообщение по корабельной системе связи. Просто сухой текст на экране. Ответным со общением Великий Ангел потребовал, чтобы господин явился к нему перед отбытием, но господин не выполнил желание Великого Ангела.

Мы ждали господина у челнока во вспомогательном ангаре по левому борту «Красной слезы». Он шёл к нам, прихрамывая, и, хотя изо всех сил старался смотреть холодно и сердито, по глазам было видно, что он расстроен.

— Хорошо, что никто не стал разводить прощальных церемоний, — сказал он отцу. Мы думали, что, может, Высокое Воинство придёт проводить его, пожелать счастливого пути. Но оказалось, что мы там одни, если не считать палубной команды, грузчиков-сервиторов и обычной суматохи на взлётно-посадочной палубе.

— Идите в челнок, — сказал он. И мы пошли. Мы несли наши пожитки, а сервиторы тащили ящики со снаряжением господина.

И всё-таки они попрощались. Мы обнаружили это уже в полёте. Я его нашёл. Он был в ящике в грузовом отсеке — закрытый металлический футляр. На нём был сигил легиона и ещё знак Высокого Воинства: погребальная маска с распростёртыми чёрными крыльями. Я сразу понял, что там внутри, как только его увидел.

— Что ты делаешь, мальчик?

Я подпрыгнул, услышав голос господина, но не стал притворяться, будто мне не интересно. Я сказал, что проверяю, а вдруг мы что-то забыли, и что я имею право, потому что я теперь обученный трэлл.

Он увидел закрытый футляр и тоже сразу понял, что в нём. По глазам было видно.

— Мой меч.

— И я так думаю, повелитель.

Это точно был меч. Анзараил вернул его, чтобы он улетел в ссылку вместе с господином.

— Глупцы, — сказал господин про своих воинов. Но он сказал это не зло, а очень грустно. — Без сомнения, они думали, что хорошо поступают.

Он открыл ящик, чтобы убедиться в нашей правоте, но оказалось, что мы оба были неправы.

Это был меч, но другой. Он был завёрнут в красный бархат и показался мне даже красивее, чем тот, что он отдал Анзараилу. Я сразу подумал не о том, каков он в бою, а как здорово будет ухаживать за ним и как это — сделать такой меч. На рукояти, украшенной марсианским золотом, стояло клеймо главы ремесленников Девятого легиона. Я ещё никогда не видел вблизи такого драгоценного меча.

Вдоль лезвия серебристой струйкой лились энохианские руны. Они были вытравлены в металле кислотой, очень чётко и изящно. Там было написано «Спиритум Сангвис» — «дух крови», но это не совсем верный перевод. Это скорее не имя, а молитва или благословение. Меч обещал, что дух легиона не оставит господина.

Я понял, почему Сангвиний хотел побеседовать с ним до отъезда. Великий Ангел хотел передать ему эту чудесную вещь. Скорее всего, это Высокое Воинство попросило сделать меч, а может, и сам примарх приказал его выковать.

— Царский подарок, повелитель. — Я храбрился и старался показать своим видом, что я его не боюсь.

— Мне не нужно милосердие легиона или его жалость. Когда мы доберёмся до Терры, отправь его на хранение.

— Повелитель? — Мне показалось, что я его не расслышал.

— Не заставляй меня повторять дважды, трэлл. — Он немного помедлил, потому что хоть у астартес и идеальная память, но он не знал или не помнил моего имени, потому что ему было всё равно. Господин позволил футляру захлопнуться и оставил меня в грузовом отсеке одного.

Вот я и заканчиваю мою первую запись. Мы прилетим на Терру через месяц. Господин начнёт служить в Воинстве Крестоносцев. Я знаю, что должен любить его, но не люблю. Он как сломанный меч, который ранит тебя, когда ты его чистишь.

Надеюсь, на Терре ему будет лучше, даже без музыки, и без искусства, и без братьев.

Конец записи.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. Sanguis extremis

В последние годы Великого крестового похода

Каргос

О, как упоительно зашумела толпа, когда он раскроил до кости красивое лицо Нереша. Одобрительные крики и насмешки братьев обдали его осязаемой волной, как свежий ветер среди палящей жары джунглей.

Нереш, к его чести, сделал ещё два неверных шага назад, упрямо не желая осознавать, что с ним покончено. Потом реальность взяла своё. Со всей грацией падающего в огне боевого корабля он повернулся и осел на палубу, словно в нём не осталось костей. Тело рухнуло навзничь, и толпа снова пришла в волнение.

— Уже не такой красавчик, а? — Каргос ухмыльнулся, глядя на бесчувственного воина, на месте глазницы и скулы которого зияла глубокая яма. — Похоже, прошли те времена, когда ты впечатлял летописцев и поэтов, брат.

Нереш ответил не словами, но кровью, хлынувшей из раны на лице и из открытого рта.

— Ну, вот и всё, — весело сказал Каргос. — Лежи, не вставай.

Он поднял руки над головой. Кожа блестела от пота, кулаки — от братской крови. Толпа заревела ещё громче, и в шуме слышались равно и приветствия, и издёвки.

— Чемпион Восьмой штурмовой! — заорал он в такт выкрикам зрителей. — Чемпион Восьмой штурмовой!

Нереш на полу затрясся, изо рта у него пошла пена. При виде предсмертных судорог соперника Каргос театрально отпрянул.

— Медик! — крикнул кто-то в толпе. — Апотекарий!

Каргос удивлённо и радостно рассмеялся, не отводя взгляд от корчащегося на палубе тела. Как-никак он сам апотекарий. Даже без медицинских инструментов поставить диагноз было несложно: он вбил несколько осколков кости в мозг бедного ублюдка. По чистой случайности, сами понимаете.

Он с усмешкой обернулся к остальным легионерам из 11-й бронетанковой роты, которые собрались на краю арены и молча смотрели, как он вышибает дурь из их чемпиона.

— Не нужен ему апотекарий. Ему капеллан нужен.

Феракул, центурион 11-й Бронетанковой, ударил кулаком в латной перчатке по плохо настроенному пустотному щиту, что отделял толпу от противников.

— Помоги ему, ты, подонок!

Каргос облизнул железные зубы.

— Помочь? Но как? Я тебе скажу, в чём проблема твоего героя: он жалкий слабак, как и вы все. В таком тяжёлом случае уже ничем не поможешь.

Офицер злился всё больше, подёргиваясь от жажды крови и давления Гвоздей. Он крикнул, чтобы щит опустили, хотя это противоречило правилам арены. Удерживающее поле должно оставаться на месте в течение девяноста секунд после каждой схватки — как раз достаточно, чтобы сделать круг почёта, хотя правило вводилось не для этого. Щит нужен был, чтобы не дать разъярённым зрителям ворваться на арену и затеять драку, если их не устроит исход поединка.

Каргос обошёл умирающего, отсчитывая секунды. Он изобразил на лице самое что ни на есть сочувственное выражение; всё это время товарищи Нереша не сводили с него глаз.

— Нереш, друг мой! Ты плохо выглядишь. Что же с тобой случилось?

Половина толпы взревела от смеха, вторая половина — от гнева. Но что уж тут поделаешь, на арене всегда так.

Позже оказалось, что Кхарн им сильно недоволен. Капитан лично пришёл за ним в казармы 8-й штурмовой роты, и по выражению его лица Каргос понял, что предстоит нелёгкая беседа. Вокруг них десятки воинов чистили оружие, приводили в порядок доспехи, лежали в беспокойном трансе, в котором не так чувствовалась боль от Гвоздей, не дававшая им нормально спать.

Центурион был в полной броне. Каргос же так и сидел в одних штанах от поддоспешника, в которых обычно дрался в ямах. Его изрезанный шрамами торс напоминал карту местности, куда ни один разумный человек не сунется.

— Пойдём-ка поговорим, — сказал Кхарн.

Каргос почувствовал, что его улыбка несколько увяла.

— Мне не очень нравится, как это звучит, сэр.

Кхарн в упор посмотрел на апотекария, но без вызова во взгляде — казалось, он просто позволил своим усталым глазам наконец отдохнуть.

— Сейчас же, Каргос.

Тот послушно встал. Он чувствовал на себе взгляды остальных, когда Кхарн вёл его к выходу из казарм.

Они немного прошлись по спартанским коридорам «Завоевателя». Флаг-капитан Саррин, которая с недавних пор командовала кораблём, была прямо-таки одержима эффективностью и дисциплиной. Над воинами легиона никакой власти она не имела — даже примарх не смог бы призвать их к порядку (хотя не то чтобы Ангрона беспокоили такие мелочи), — но в том, что касалось корабля, её слово было законом. Никто не мог бы назвать «Завоеватель» красивым, ему далеко было до изысканных интерьеров судов, что носили цвета III и IX легионов. Все излишества здесь урезали до чистой функциональности и военной эффективности. Сменяющие друг друга бригады сервиторов и обслуги и частые проверки поддерживали звездолёт в таком состоянии.

Каргос несколько раз бывал на «Красной слезе», флагмане Сангвиния, по различным поручениям и в составе эскортов. Всё это золото, статуи, резная кость… Каргос не видел в них ни малейшего смысла. Хуже была только «Гордость Императора», которую Фулгрим практически превратил в музей имени себя. Степень претенциозности этого корабля была поистине невыносима. Каждая полированная заклёпка источала пафос.

Кхарн повёл его на одну из укреплённых галерей над многокилометровым хребтом «Завоевателя». Верхняя часть корпуса представляла собой целый город из зубчатых укреплений и оборонительных надстроек. Этот вид Каргос тоже не мог с уверенностью назвать красивым — если честно, он вообще не очень понимал, что означает это слово, — но, по крайней мере, всё здесь имело свою цель.

В своей силовой броне Кхарн был намного выше апотекария. Капитан выглядел устало — впрочем, как всегда. Обязанности советника Ангрона вымотали бы кого угодно. И всё же Каргос испытал сочувствие, увидев, как центурион ухватился обеими руками за поручень и уныло уставился в пространство. Под ними в сонном танце вращалась планета Серрион; в разрывах между облаками виднелись зелёные лоскуты плодородной земли и чистый простор океана. На траверзе «Завоевателя» со стороны борта, обращённого к звёздам, был пришвартован гигантский клинок «Красной слезы». Над верхними надстройками сияла украшенная ненужным золотом эмблема Кровавых Ангелов.

— Ты убил его, — сказал Кхарн, глядя перед собой.

— Я знаю, — ответил Каргос. — Я там был.

Капитан вздохнул.

— Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать, идиот.

— Нет, правда не понимаю. Объясните, пожалуйста, сэр. Только без длинных слов.

— Это не был смертельный поединок. Не до sanguis extremis.

Каргос всосал воздух между металлическими зубами.

— Это же арена, брат. Мы рискуем жизнью каждый раз, когда входим в круг за щитом. Нереш сражался и умер. Хотел я его убить? Нет. Ты доволен? Это не был смертельный поединок, и я не хотел его убивать. Волнует меня его смерть? Ни черта. Он знал, чем рискует.

Кхарн покачал головой. В его глазах блеснул гнев, и Каргос понял, что капитан 8-й роты сдерживается. Это он умел лучше всех. Центурион редко поддавался Гвоздям — одна из причин, почему он служил таким хорошим советником. О самоконтроле Кхарна среди его братьев ходили легенды. С другой стороны, Каргос иногда задумывался: возможно, весьма средние достижения Кхарна на аренах были другой стороной медали? Не было Пожирателя Миров, рядом с которым он сражался бы с большей охотой — если говорить о настоящей битве. Но в ямах Кхарн никуда не годился. Он не мог сосредоточиться, не мог вызвать у себя нужное настроение. Бился, как на тренировке, и проигрывал по меньшей мере столько же схваток, сколько и выигрывал.

— Вы сердитесь? — поддел его Каргос. — Почему бы это, сэр? У меня, кажется, серьёзные проблемы.

— Ты апотекарий, — проговорил Кхарн сквозь сжатые зубы.

— Когда я в ямах, я гладиатор, как и мы все.

— Брат умирал у твоих ног.

Каргос фыркнул.

— Щиты всё ещё были подняты. Я не мог сбегать за нартециумом и медицинскими инструментами. Что я должен был сделать? Провести жизненно необходимую операцию при помощи собственных ногтей? У него осколки кости в мозгах застряли. Недоумок уже был мёртв, Кхарн. Я ничего не мог сделать.

— Ты смеялся над ним.

— Потому что было смешно! — Каргос изобразил предсмертные судороги Нереша, закатив глаза. Правда, эффект был несколько подпорчен тем, что он не смог сдержать улыбку. — Чего ты ждал — что я спою погребальную песнь?

Губы центуриона дёрнулись. Сервоприводы в перчатках, сжимавших поручень, завыли от напряжения.

Каргос перестал улыбаться.

— Ты правда злишься, да?

— Ты сама проницательность. Да плевать мне, что Нереш мёртв. Меня волнует, что будет дальше. Из-за того, что ты, полоумный идиот, натворил.

Каргос всё равно не понял.

— Ну, вызов, наверное. Возможно, до sanguis extremis. Придётся убить Феракула. Вот и всё.

Кхарн потёр виски.

— Тебе никогда не приходило в голову, что твоя ребяческая злоба может вызвать далеко идущие последствия?

Он вытащил из поясной сумки жетон — диск из красного металла, на котором были грубо выгравированы глифы имён. Диск вызова. Каргос не мог разглядеть символы из-за плотно сжатой ладони Кхарна, но ему и не нужно было их видеть. Он и так знал, какие там имена.

Меньшего апотекарий не ожидал. Жетоны из серого металла предназначались для поединков до первой или третьей крови. Красный означал смертельную схватку. Он почувствовал, как при виде диска по его телу пробегает дрожь возбуждения. Гвозди нежно укусили в ответ, оставив лишь ощущение лёгкого покалывания.

— Думаешь, я не справлюсь с Феракулом? — спросил он Кхарна. — Да он сдохнет вдвое быстрее Нереша. Никто из Одиннадцатой мне не соперник.

Кхарн перебросил ему диск вызова. Каргос поймал штуковину. На обеих сторонах были вытравлены имена. На одной стороне — Феракул Шен и Каргос Маран. На другой — Джегрет Халас и…

— А, — наконец-то осознал апотекарий.

— Ага, — согласился Кхарн. — Точно.

Он указал в пустоту, где на высокой орбите дрейфовал флагман Кровавых Ангелов.

— Я уже заказал челнок. Сам полетишь туда и всё ему расскажешь.

Три часа спустя на борту «Красной слезы» именно этим Каргос и занимался.

— Я, возможно, немного ошибся тактически, — признался он брату по цепи.

Нассир Амит поднял бровь.

— По-моему, я в первый раз от тебя это слышу.

Он говорил таким тоном, словно только и искал возможности заняться чем-нибудь поинтереснее. Каргос нашёл его в оружейной, где Амит в одиночестве вручную счищал грязь с сочленений своего красного доспеха. Согласие на этой планете проходило невыносимо спокойно, и не было никакой надежды, что это изменится. Нассир несколько часов простоял в почётном карауле и был сыт по горло; последовавшая за парадом встреча с летописцами наскучила ему почти до слёз. Всё это время он наполовину спал, отключив целые участки мозга. Функционировало лишь поверхностное восприятие, а более глубокие слои дремали — необычайно полезная способность мозга астартес.

И всё же прошло уже несколько дней помпы, церемоний и нестерпимого позирования для картин. Амиту было скучно. Каргос мог это точно сказать.

Пожиратель Миров пересказал произошедшие во время последней дуэли события, почти ничего не приукрашивая, и Нассир слушал без всяких признаков осуждения. Как ветеран ям «Завоевателя», он знал, чем в них рискуют.

— Не вижу, отчего центурион Кхарн недоволен, — сказал Кровавый Ангел, когда Каргос закончил описывать недостойную смерть Нереша. — Если Феракул хочет драться с тобой до sanguis extremis, так пусть дерётся. Таковы ваши обычаи, если я правильно понимаю.

— Ты всё правильно понимаешь. Но дело в том, что вызов брошен и теперь мы имеем, э-э-э, риск дипломатического инцидента. — Каргос показал ему диск.

Нассир наклонил голову, рассматривая жетон. Его светлые глаза заблестели пониманием и весельем. Рядом с именем Каргоса было нацарапано его собственное имя.

— Он хочет боя в цепях, — сказал Амит.

— В одиночку ему меня не одолеть, — ухмыльнулся Пожиратель Миров. — Но его брат по цепи — Джегрет из Тридцать второй роты, а Джег — опасный ублюдок.

Расчленитель должен был поговорить со своим примархом. Сангвиний никогда не отказывал сыновьям, когда те изъявляли желание сражаться в бойцовых ямах «Завоевателя»; Амит принимал участие в гладиаторских боях уже почти десять лет, и последние три года был связан цепью с Каргосом. Когда бы два флота ни встречались — будь то в военных кампаниях или когда они пополняли запасы и обновляли вооружение, — Амит с Каргосом сковывали запястья освящённым кровью железом и бок о бок выходили на арену.

Девятый примарх просил только об одном (и то скорее выражал надежду, чем приказывал): чтобы Кровавые Ангелы не принимали участия в смертельных поединках. По его мнению, было бы низостью и грубостью порубить на куски брата из другого легиона просто ради развлечения и глупостью — дать брату порубить себя. Дни Неумерших давно прошли. Кровавые Ангелы старались возвысить свой дух, чтобы превозмочь низменные потребности плоти. Их примарх служил в этом живым примером.

Пожирателю Миров и в голову бы не пришло, что Амит может отказаться. Они вместе сражались в трёх кампаниях и сто шесть раз дрались скованными в ямах.

У Каргоса был только один вопрос. Из-за него он здесь и находился.

— Что скажет Ангел?

Нассир немного подумал.

— Это зависит от того, убьют нас или убьём мы.

На «Завоевателе» имелось тридцать бойцовых ям: от Арены 17 — перестроенного склада, где воняло мокрой ржавчиной, — до вершины инженерной мысли, Арены 5, многоуровневой системы люков и платформ, которая раньше служила тренировочным полигоном для боевых стрельб. Каргос знал достоинства и недостатки каждой из площадок как свои пять пальцев. Он сражался на них год за годом, копя воспоминания о победах и случайных поражениях.

Арена 30 была самой новой и, уж конечно, самой большой из всех. Это была идея капитана Саррин вскоре после её назначения на «Завоеватель». Узнав, что Пожиратели Миров собираются ликвидировать ангар истребителей, чтобы устроить на его месте ещё одну бойцовую яму, она предложила альтернативу. Примерно в середине верхней части корпуса корабля между надстройками поднимался укреплённый наблюдательный купол. Первоначально он представлял собой одно из немногих мест на кораблях типа «Глориана», предназначенных исключительно для комфорта. На флагмане Несущих Слово «Фиделитас Лекс» такой купол служил личной обсерваторией примарха Лоргара, где он, по слухам, проводил дни и недели варп-переходов в медитациях и наблюдениях за течениями эмпирей.

На «Завоевателе» в нём жили официальные лица с политическим весом, которые пользовались военными кораблями для своих поездок, случайные дипломаты с приведённых к Согласию миров, а в последние годы Великого крестового похода — чиновники, посланные Террой следить за тем, как идут дела легиона. Лотара приказала снести жилые помещения, а оставшихся чиновников переселить в более скромные покои. Когда это было сделано, она отдала огромное помещение под гладиаторские игры.

Это решило сразу две проблемы. Все были довольны.

То есть все, чьё мнение имело значение.

Каргос с Кхарном и Скане как раз находились на капитанском мостике, когда выдворенные терранские дипломаты обратились к Лотаре Саррин с официальным протестом. Развалившись на своём командном троне, женщина выслушала их, а потом тоном весёлого удивления — трудно было поверить, что они решились сунуться к ней с этим вопросом, — посоветовала их лидеру запихнуть петицию себе в задницу и сплясать джигу. Капитан Саррин поклялась жизнью, что, если он это сделает, она изменит своё решение.

Чиновник не принял её предложение. Неловкий отказ немало разочаровал Каргоса и его товарищей из 8-й роты, ведь они бы с удовольствием посмотрели представление. Некоторое время спустя адепты с Терры и остальные канцелярские крысы решили переселиться на другие звездолёты флотилии.

Каргос надеялся заполучить Арену 5, недавно оборудованную новыми шипастыми ловушками, с которыми поединки становились намного интереснее, но сразиться с размахом на Арене 30 тоже было заманчиво.

В полутёмном восточном аванзале, где он готовился к битве, слышался оживлённый рокот толпы. О, он любил этот звук, даже такой, как сейчас, — приглушённый, резонирующий с железными костями корабля.

Нассир пришёл, как и обещал. Неяркий свет отражался от лезвия его потрошильного меча. Оба выше пояса были обнажены, но Амит хладнокровно и сосредоточенно разглядывал металлические засовы перед собой, тогда как Каргос вздрагивал от желания убивать. Гвозди пели ту же песню, что и толпа; в самой сердцевине его разума они издавали тот же белый шум нетерпения.

— Кровь для Императора, — пробормотал апотекарий. — Черепа для Трона Терры.

Амит облизнул клыки, глядя на запертые двери.

— Должен признаться, когда мы с тобой встретились на Уриссии, такого я не ожидал.

Каргос глянул на брата по цепи и на саму цепь, что сковывала их запястья. Длина цепи, если растянуть её, составляла три метра. Его левая рука была прикована к правой руке Амита; не то чтобы это имело значение — большинство астартес были амбидекстрами. Свободная рука каждого сжимала рукоять зазубренного гладия.

— Я рад, что ты здесь, — сказал Каргос. Он говорил тихим низким голосом, но не от смущения или неловкости. Если уж не можешь быть откровенным с братом по цепи, то ни с кем не можешь. Нет, ему трудно было выговаривать слова. Гвозди начали кусаться. Из носа потекла кровь; он ощутил тонкую тёплую струйку, стекавшую к верхней губе.

Амит в ответ обнажил клыки в холодной улыбке, разрезавшей ангельскую маску его лица.

Они выслушали правила боя, прозвучавшие из вокс-передатчиков на арене. Вместо того чтобы заставить толпу притихнуть, объявление возымело противоположный эффект: ожидавшие схватки Пожиратели Миров завопили и завыли с утроенной силой.

— …Претенденты, требующие sanguis extremis… — объявил комментатор, но Каргос уже терял связность мыслей. Он метался, как зверь в клетке. Он слышал слова, но до него доходили только обрывки смысла. Он слышал, как назвали гладиаторские прозвища Феракула и Джегрета, слышал, как зачитали их претензии к нему, и знал, что в западном аванзале, за такими же запертыми на засов дверьми, они дрожат от такой же жажды крови и так же чувствуют укусы Гвоздей.

Он впечатался лбом в дверь и с наслаждением ощутил жгучий поцелуй холодного металла; боль на мгновение уняла Гвозди.

На краю восприятия что-то противно-металлически ныло. Это раздражало. Будто звон в ушах.

— Ты скрипишь зубами, — заметил Амит.

Каргос с усилием заставил челюсти разжаться. Металлический звук прекратился.

— …Плюющийся Кровью, — объявил комментатор, — и Расчленитель!

Ещё больше криков. Ещё один укол Гвоздей. Снова заскрипел металл. Каргос вздрогнул, когда рука Амита опустилась на его обнажённое плечо. Они слишком много сражались рядом, чтобы Кровавый Ангел стал произносить речи о самообладании, и всё же его светлые глаза поймали бегающий взгляд товарища:

— Готов?

— М-м-м.

Дверь с грохотом поползла вверх, и они сдвинули вместе скованные запястья. Волна звука ворвалась в комнату и вынесла их с собой. Два воина шагнули на арену одновременно.

На всю оставшуюся жизнь Амит запомнил каждый взмах клинка, каждое столкновение костяшек с плотью, каждый вдох и каждое проклятье четырёх бойцов. Для Каргоса, как с ним часто случалось, подробности той ночи превратились в рваную последовательность мгновений, замаранных кровью и не связанных с другими, каждое — отдельная вспышка ощущений. Некоторые, он знал, были воспоминаниями. Другие, скорее всего, представляли собой просто набор впечатлений, которые он принимал за воспоминания. Впрочем, он не был уверен, сильно ли отличаются между собой эти состояния ума и имеет ли это какое-то значение.

Там присутствовали их примархи. Этого он не смог бы забыть при всём желании. Когда они с Нассиром вышли на гладиаторскую арену, он едва не зарычал при виде Ангрона и Сангвиния, стоявших рядом на зрительских трибунах. Двое возвышались над своими воинами, глядя вниз, на арену.

Ангрон, как обычно, не выказывал ничего, кроме раздражительного безразличия; его внимание привлекли не имена бойцов, а кровь, запах которой скоро должен был примешаться к воздуху. Он приходил посмотреть на поединок только для того, чтобы вынести суждение о боевом духе своих людей, и никогда — чтобы поддержать одного из соперников. Его грудь в доспехе поднималась и опускалась в такт медленному дыханию. Примарх слегка кивнул Каргосу в знак одобрения, когда тот в своей обычной манере принялся подзадоривать толпу.

Ангел же, ослепительный в своём золотом убранстве, был непостижим. Его лицо хранило намеренно отсутствующее выражение, и контраст между идеальными чертами и полным отсутствием живых эмоций ужасал.

Капитан Саррин также присутствовала в зале. Как капитан флагмана, она имела право стоять рядом с примархами. Повернувшись к Ангрону, женщина сказала что-то через плечо. Примарх скривил щель своего изуродованного шрамами рта в быстрой неприятной улыбке.

Кроме примарха, никто из легиона Амита не пришёл посмотреть на поединок. Трибуны заполняли Пожиратели Миров и люди из экипажа «Завоевателя», которые аплодировали, кричали, распевали каждый на свой лад. Каргосу было не по себе из-за странной неподвижности Сангвиния, и всё же он ликовал, ощущая, как стена звука давит на барабанные перепонки.

Над ними раскинулись звёзды — вид, который заставлял мужчин и женщин замирать от благоговения и на который Каргос не обратил ни малейшего внимания.

Они вышли в центр металлической палубы, где их ждали Феракул и Джегрет. Нассир поприветствовал оппонентов, приложив кулак к сердцу. Каргос отсалютовал толпе поднятым клинком, потом повернулся к своим обнажённым до пояса соперникам и коротко кивнул.

Традиция требовала, чтобы они отсалютовали друг другу. Феракул с Джегретом так и сделали. Каргос подбросил гладий, и тот описал в воздухе дугу, крутясь и отбрасывая блики от резкого освещения арены, прежде чем ловко поймать меч другой рукой. В толпе захохотали и заулюлюкали — не всем нравились ужимки Каргоса.

Потом, всё ещё улыбаясь, он отсалютовал. Он был доволен. Разгорячённый, подёргивающийся от жажды крови, всё же он был доволен — и готов закончить дело.

Четвёрка воинов повернулась к примархам и подняла оружие в салюте. Четыре голоса одновременно выкрикнули:

— Идущие на смерть приветствуют тебя!

Ангрон в ответ ударил кулаком по грудной пластине своего доспеха. Сангвиний, бесстрастный, безмолвный, сделал то же, но медленнее и тише. Толпа заревела, Саррин подняла руку, и колокол ударил в первый раз.

Четверо бойцов встретились лицом к лицу. Феракулу, казалось, не давала покоя боль, причиняемая Гвоздями; он был бледен, из носа текла кровь. Джегрет, выше и массивнее, лучше владел собой. Он дышал так же тяжело, как и Каргос, но его взгляд оставался ясным.

С мрачным, нетерпеливым выдохом апотекарий двинулся было вперёд. Амит удержал его, в последний момент предотвратив нарушение правил.

— Второй колокол, — проговорил он. — Ждём.

Каргос согласно хмыкнул и сделал шаг назад.

Джегрет усмехнулся, заметив промах Плюющегося Кровью.

— Жаль, что тебе сегодня придётся умереть, Нассир.

— Сегодня, Джег, — встрял Каргос, — твоё безголовое тело будет лежать в апотекарионе, а я в своей каюте буду обдирать кожу с твоего черепа и полировать его до блеска. Не как трофей, понимаешь? Я, брат, собираюсь подарить его капитану Саррин, чтобы она использовала его в качестве ночного горшка.

Слабо улыбаясь, Джегрет покачал головой.

— Вспороть тебе горло, Каргос, будет истинным удовольствием.

Из всех четверых у Амита был самый низкий и мягкий голос.

— Меньше слов, больше дела.

Колокол ударил во второй раз, и память Каргоса накрыло алой волной.

Вот что он запомнил.

Ощущение, с каким зазубренный меч скрежещет о кость. Этот звук, приглушённый мясом, в плоти человеческого тела.

Лязг цепей. Отрывистый, похожий на удар хлыста звук, с которым свободная цепь туго затягивается вокруг скользкой от пота глотки. Восхитительный тихий скрип сдавленных позвонков. Пока только скрип. Потом натужный щелчок. Потом — хруст, как от сухой ветки, когда межпозвоночные диски начинают поддаваться. Ещё немного, ещё. Близость паралича — худшего, что можно сделать с сопротивляющимся врагом. Хруст превращается в треск. Позвоночник начинает ломаться.

Музыка. Это музыка.

Резкая боль, когда череп сталкивается с другим черепом, карающая близость удара головой. Лобная кость с глухим стуком врезается в более мягкую решётчатую кость синусов и в свою главную цель — носовую полость, крушит хрящи, раздирает сосуды, нарушая кровоснабжение лица. И зрение, и обоняние резко ухудшаются из-за некстати заработавшего слёзного протока и крови из разорванных черепно-мозговых сосудов.

Это отвлекает. Раздражает. На это вполне можно не обращать внимания.

— Меч, — кричит его брат. — Меч!

Он бросает свой клинок Нассиру и остаётся безоружным. Кровавый Ангел, прекрасный, насколько может быть прекрасным создание, покрытое шрамами и следами хирургических операций, разворачивается и разит обоими мечами. Амит сражается, будто танцует. Оба клинка вонзаются в плоть, порождая рёв, который переходит в крик, который переходит в хрип. Рассекают мышцы. Течёт кровь.

Жар. Вонь чужого дыхания. Смрад последней трапезы врага, приправленный его страхом и желудочной кислотой. Зубы погружаются в мясо, зубы давят всё сильнее. Поток жизненной влаги, красный, густой и отвратительно медный. Глотаешь чужую кровь, пьёшь жизнь врага, терпишь мерзкий вкус только ради того, чтобы увидеть ужас в его глазах. Он знает, что это его кровь, его плоть, его тело между твоими зубами. Его жрут заживо.

Локоть врезается в лицо, хрустит кость. Великолепный удар проламывает скулу и глазницу. Из пустой глазницы свисает раздавленный бесполезный глаз. Фоновым шумом звучит смех — смех и аплодисменты. В шуме толпы не различить отдельных голосов: она превращается в гештальт, в единого бога, который питается кровью, потом и впустую растраченными жизнями. Ему нет дела до того, откуда льётся кровь, лишь бы она лилась в изобилии.

И она льётся, она течёт, она бьёт струёй. Не фонтаном, как в гиперболе из плохих стихов, которые распирает от символизма, а намного более обыденной струёй крови из разорванных артерий. Нет спасения от её запаха, он повсюду. Её поцелуй обжигает лицо; кровь быстро остывает, но в первую секунду горяча, как кипяток.

Тьма и свет, снова и снова сменяющие друг друга. Грохот, с которым череп ударяется о металлическую палубу; и без того переломанные кости крошатся ещё сильнее. Крик — о братской помощи, не о милосердии, потому что, пока его череп вдавливается в металл, клинок судорожно рубит и режет спину. Ирреальное ощущение скрюченных от ненависти пальцев, впивающихся в его тело, когтящих позвоночник. Чувство раздирания.

Жар бешенства, из-за которого все слова теряются где-то на полпути между мозгом и языком. Брань превращается в рёв, в звериный хрип, с каждым выдохом изо рта вылетают нити слюны. Ненависть столь отчаянная, что лишает членораздельной речи.

Давишь языком на нёбо, чтобы заработали слюнные железы, чтобы рот наполнился ядом. Плюёшь и промахиваешься, слышишь, как плевок шипит на палубе. Ещё раз, ближе, уже не плюёшь, а просто открываешь рот как можно шире, чтобы слюна стекала через зубы… Заливаешь кислотой его бегающие безумные глаза. Лижешь глазные яблоки, чтобы уж наверняка, чтобы он больше ничего не видел, втираешь едкий яд в зеркала его души.

Снова рядом с братом. Набрасываешь вашу общую цепь на чью-то глотку и душишь, душишь. Бессильные руки наносят слабые удары и судорожно хватаются за потные окровавленные тела. Рот раскрывается всё шире, превращается в пасть, но не может ни укусить, ни вдохнуть. Теперь кости не скрипят, не трещат и не хрустят. Теперь они выдерживают. Теперь он умрёт, умрёт бескровной смертью, как преступник, будет казнён через удушение.

Глухой удар, с которым труп валится на арену.

Звериный рёв бога-толпы.

Взгляды повелителей двух легионов: один смотрит с отстранённым одобрением, другой — с горестным смирением. Один видит победу. Другой — поражение.

Дрожащей рукой поднимаешь с палубы меч.

Пилишь затупившимся лезвием уступчивую плоть.

Поднимаешь в воздух отделённую от тела голову, на пол шлёпаются сгустки крови и костного мозга. Такой знакомый, но неизменно отвратительный запах.

Гордость оттого, что сражался рядом с воином, которому доверяешь превыше всего. Благодарность и братская любовь в налитых кровью утомлённых глазах — вместе вы выдержали испытание, через которое прошли немногие.

Два кулака, его и брата, поднятые вверх, и запястья, всё ещё скованные кровавой цепью.

Потом трэллы их вымыли. Апотекарии позаботились об их ранах. Каргоса ещё мучила боль от Гвоздей, он дрожал и потел. Нассир, спокойный, почти безмятежный, задумчиво облизывал клыки. После боя всегда особенно заметно было их несходство: ярость Кровавого Ангела быстро угасала, но бешеный гнев Пожирателя Миров нелегко было унять.

Они сидели лицом к лицу в медицинском отделении, где после поединков оказывались и раненые, и мёртвые: первым зашивали раны, у вторых извлекали геносемя. Амит был неподвижен, как статуя, пока трэллы промывали и обеззараживали небольшие повреждения. Он едва вздрагивал, когда мокрые от крови инструменты апотекариев зондировали глубокие раны.

У Каргоса не было ни грамма его спокойствия. Губы, изуродованные шрамами, то и дело кривились в явно самодовольной ухмылке — отчасти из-за Гвоздей, приводящих в действие мышечную память, отчасти из-за трупов Джегрета и Феракула, что лежали тут же на секционных столах. Изрубленные, изрезанные — нетрудно будет расширить их раны, чтобы извлечь геносемя, это уж точно.

Кашель и бурчание вокруг них затихли, пилы для костей прекратили визжать. Все взгляды обратились к двум входящим из главного зала фигурам, к двум величественным божествам, каждое в окружении своих сынов. Все, кроме взгляда Каргоса. Он смотрел на Амита.

Он знал Амита ещё в дни легиона Неумерших. Не так хорошо, как знал своего брата по цепи сейчас, но Неумершие и Псы Войны сражались вместе в нескольких кампаниях. Из-за пренебрежительного отношения со стороны имперской бюрократии они пришли к определённому взаимопониманию. Каргос видел его с губами, покрасневшими из-за кровавых ритуалов. Он видел Амита, сражавшегося, как сражались тогда Неумершие, — их вела жестокость столь абсолютная, что она не оставляла места для соображений морали. Они побеждали, они поедали плоть мёртвых в своих памятных ритуалах и двигались дальше. Никаких знамён, развевающихся в сиянии славы. Никаких триумфальных торжеств в их честь.

Тогда оба легиона имели репутацию, в лучшем случае запятнанную их поведением во время войны. Оба легиона получали назначения в гущу самых жестоких конфликтов Великого крестового похода, где они делали свою кровавую работу тихо и незаметно.

Но с годами всё больше Легионес Астартес воссоединялись со своими примархами. Вслед за этим каждый легион претерпевал изменения. Псы Войны стали Пожирателями Миров и покорёжили свою центральную нервную систему в подражание изувеченному повелителю. Они вбили в черепа Гвозди Мясника и искалечили свой разум. Они не стыдились больше своего кровавого прошлого, но кичились им, они утратили способность испытывать удовольствие от чего угодно, кроме битвы. Пожиратели Миров оказались лучшим оружием, чем Псы Войны, если измерять успех количеством трупов на их пути. Они ни перед чем не останавливались, ничто не могло удержать их от резни, их не заботили понятия вины и невиновности, они преследовали только одну цель — полное и абсолютное Согласие.

Вот кем был Каргос теперь, когда сидел лицом к лицу со своим братом по цепи, дёргаясь от электрических сигналов, что змеились по нервам. Машина-паразит, угнездившаяся в черепе, вгрызалась в мозг. Глядя на Амита, он видел, что за ангельским фасадом его товарищ держит в узде ярость.

Легиону Неумерших не выпала судьба подвергнуться варварской хирургии и адреналиновой перестройке. Да, они были стервятниками и пожирателями падали, но обуздали себя ради своего примарха. Сангвиний обещал Неумершим, что, научившись управлять тёмными желаниями, они станут сильнее. Перемены наступили стремительно. Легионы сохранили отголоски прежнего братства, но пошли разными путями. Кровавых Ангелов больше не отправляли в самые враждебные гадюшники на галактической карте. Им давали кампании, в которых они покрывали себя славой. Их удостаивали почестями и похвалами, тогда как на Пожирателей Миров сыпались одни порицания — особенно после того, как их изменили Гвозди Мясника.

Глядя на Амита, он больше не видел того ангелоподобного вурдалака, которого встретил несколько десятилетий назад. Его место заняло умиротворённое создание, в один момент способное на абсолютное насилие, а в следующий — полное небесного покоя.

В такие минуты Каргос его ненавидел. При этой мысли Гвозди злобно укусили, кровь вскипела наркотическим наслаждением. Пальцы скрючились, когда он представил, как мёртвой хваткой сжимает горло Амита.

— Вот и они, — проговорил Нассир, возвращая товарища в реальность.

Пожиратель Миров повернулся к двум примархам, подошедшим ближе. Он поднял глаза: Ангрон подёргивался от боли так же, как он сам, божественный же лик Сангвиния выражал твёрдость и решительность. Братья, созданные по одной генетической матрице, не могли быть более несхожими. То, что у них было общего в костной структуре и чертах лица, меркло перед различиями в осанке, шрамах, мимике и движениях. Они были решительно непохожи во всём, кроме физической основы.

За двумя братьями стояли Кхарн и Ралдорон, первый капитан Кровавых Ангелов. Кхарн смотрел сурово, но когда он выглядел иначе? Благородный Ралдорон не скрывал лёгкого отвращения, и Каргос подумал, что по его лицу можно понять, зачем примархи пришли сюда.

— Ты хорошо справился, — сказал Ангрон, и, как всегда, его голос напоминал нечто среднее между хрипом и рычанием. Ему было больно говорить. Ему было больно думать. Весь легион это знал, потому что они чувствовали в себе далёкое эхо этой боли.

Каргос отсалютовал ему, приложив кулак к сердцу, и невольно заметил нитку серебристой слюны в уголке отцовского рта. Он рефлекторно вытер рукой собственные губы.

Сангвиний не стал хвалить Амита. Казалось, Ангела с плотно сложенными за спиной крыльями больше всего заботит, как бы ненароком не коснуться чего-нибудь или кого-нибудь в отделении. Единственным, к кому он прикоснулся, был его сын; Сангвиний необыкновенно нежно взял его за подбородок пальцами в золотой перчатке. Амит и без того смотрел в глаза своему отцу и примарху. Жест Сангвиния не давал ему возможности отвести взгляд.

— Ты разочаровал меня, Нассир.

Осторожное прикосновение Ангела не помешало Амиту кивнуть. Он не стал извиняться, не стал притворяться, что молит о прощении.

— Я знаю, повелитель.

— Ты умён, — мягко продолжил Сангвиний, — и знаешь, о чём я тебя попрошу. Я не буду заставлять тебя и не буду обещать тебе прощение за участие в этом бессмыслен ном фарсе, если ты меня послушаешься. Но я хочу, чтобы ты запомнил этот момент, Нассир. Я хочу, чтобы ты жил с воспоминаниями об этой ночи, запечатлёнными в тебе. Ты сделаешь это ради меня?

— Да, повелитель.

Ангел отпустил своего окровавленного сына и сказал:

— Благодарю тебя.

Амит посмотрел на Владыку Красных Песков, потом снова перевёл светлые глаза на отца. Судя по безучастному выражению покрытого шрамами лица, Ангрон заранее дал разрешение на то, что должно было произойти.

От разговора Сангвиния и Амита по коже Плюющегося Кровью пошли тревожные мурашки. Если бы воин из его легиона разочаровал Ангрона, то был бы уже мёртв. Ничего общего с этим кротким, хоть и неодобрительным смирением.

Нассир посмотрел на Каргоса и встал. Если этот взгляд что-то и выражал, то недостаточно ясно; Каргос так и не решил, был ли в нём намёк на извинение. Пожиратель Миров смотрел, как его брат по цепи берёт хирургическое лезвие у одного из смертных-медиков.

Когда Амит подошёл к секционному столу, на котором лежал Феракул, от пилы для костей отразился резкий свет медицинских ламп.

В общем-то, ничего особенного не произошло. Никаких песнопений. Никаких молитв. Как и многое в жизни Легионес Астартес, то, что вызвало бы ужас у человека, стало для них будничным и обыденным. Завизжала пила, затрещали кости. Руки небрежно отрезали и положили в рот серое вещество. Неохотно, но стоически жующий рот вымазался в крови и спинномозговой жидкости.

Амит не стал опустошать череп мертвеца. Он ел сдержанно, не забывая о своей цели — впитать память и ощущения, а не насытиться всем существованием Феракула.

Каргос смотрел, как его брат по цепи исполняет старый ритуал Неумерших, и думал, каков на вкус мозг астартес. Он поедал мозги убитых ксеносов и бесчисленных людей, чтобы узнать секреты их культур и армий, но одна мысль о том, чтобы попробовать мозг другого легионера, заставила его передёрнуться. В этом было что-то слегка извращённое. Он не хотел, чтобы воспоминания Феракула блуждали на задворках его сознания. Хватало и боли от Гвоздей.

Хотя…

В том, чтобы испытать последние мгновения жизни мёртвого кретина, было и что-то соблазнительное. После этого он мог бы рассказывать историю с большим мастерством и самоотдачей…

Покрытые рубцами губы Каргоса растянулись в ухмылке.

На плечо легла золотая рука и мягко придержала его. Каргос даже не заметил, что уже сделал шаг вперёд. Он отвёл взгляд от безмолвного каннибала, Амита, и посмотрел в светлые глаза владыки Сангвиния.

— Нет, — сказал Ангел. Неважно, прочитал он мысли Пожирателя Миров или сделал правильные выводы из единственного шага апотекария.

Насколько Плюющийся Кровью помнил, это был первый и единственный раз в его жизни, когда он посмотрел в глаза Ангела.

Когда скромный ритуал закончился, они с Амитом попрощались. Нассир ничего не сказал о том, каково было поглотить память соперника, а Каргос не стал спрашивать. Они пожали друг другу запястья и обнялись. Для того, кто провёл всю жизнь в броне, всегда странно ощущать своим телом обнажённое тело другого существа. Но они были братьями, и объятие вышло крепким и искренним.

— Спасибо тебе, — сказал Каргос. — Спасибо, брат.

Амит нечасто улыбался, но в его глазах было тепло — в его светлых глазах, так похожих на отцовские.

— До следующего раза.

Они отпустили друг друга, и каждый пошёл своей дорогой. На следующий день их легионы разделились.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. Я видел его

Последние дни осады Терры

Гладиаторы

Нассир Амит стоял на Дельфийской стене, всматриваясь в скапливавшуюся на горизонте орду. Она была ещё слишком далеко, чтобы разглядеть детали сквозь пелену пыли, но ему это не мешало. Чёрная отметина неисчислимого воинства, собирающегося вместе для последней битвы, пятнала горизонт. Уже скоро.

Приходили и уходили другие офицеры, молча наблюдали за сосредоточением немыслимой силы на севере, востоке и юге. Амит кивал или хмыкал в знак приветствия, но его взгляд был прикован к орде на краю пустоши.

Из всех братьев на стене задержался только Зефон. То ли Несущий Печаль недостаточно хорошо его знал, чтобы понять, что он хочет остаться один, то ли тому было всё равно. Так или иначе, Нассир Амит продолжал наблюдать за ордой. Его глаза изучали местность медленно, но неустанно.

— Что ты там ищешь? — спросил Зефон.

— Ничего. Я просто смотрю.

— Мне так не кажется.

От Кровавого Ангела исходило холодное спокойствие, которого Амит раньше не замечал. До своего ранения много лет назад Зефон был вспыльчивым, а после того, как его покалечило, стал невыносимо жалким. Его теперешнее спокойствие не походило на обычный стоицизм. Преодолев путь из катакомб бастиона Разави на поверхность, он обрёл новую решимость.

— Ты страдаешь, Нассир. Я же вижу.

— Чуть раньше, во время отступления, я встретил Каргоса. — Амит всё так же вглядывался немигающим взглядом в линию горизонта. — Я перерезал ему глотку.

Несущий Печаль положил руку на наплечник брата. Они никогда не были близки, даже до ссылки Зефона на Терру, но среди Кровавых Ангелов ходили легенды о том, как Амит сражался в бойцовых ямах XII легиона. Хоть и сомнительные, но всё же легенды.

— Мне жаль, Нассир. Вряд ли мои слова помогут, но ты сделал то, что должен был сделать.

Амит всё-таки посмотрел на собрата.

— Я в этом не уверен.

— Они — предатели, — мягко сказал Зефон. — Для них нет искупления. Ни для кого из них. После всего, что они сделали.

— Я не об этом, — проговорил Расчленитель, снова переведя взгляд на нечистый горизонт. — Я не уверен, что убил его.

В пяти километрах к востоку воин, швы на шее которого ещё сочились загустевшей кровью, покрепче ухватил спасённый топор Кхарна и прислонился к обшивке искорёженного мутирующего «Лэндрейдера». Он смотрел на далёкие Дельфийские укрепления, излучая ненависть, словно раненое животное.

Воздух входил в его лёгкие с хрипом: физиология ещё приспосабливалась к аугметике, которую ему наскоро вживили вместо голосовых связок. В глазах горела злость, и это нисколько не удивляло находившихся рядом воинов, но были в них и слёзы. Кто-то смотрел на него с презрением. Другие понимали.

К нему подошёл ещё один легионер, облачённый в исписанный рунами доспех священного чёрного цвета. Благодаря ему первый всё ещё был жив.

— Отдохни, — сказал капеллан. — Битва начнётся на заре.

— Нет. — Пожиратель Миров покачал головой. Его голос был узнаваем, но искажён механической вставкой. — Мне и здесь хорошо.

— Что ты там пытаешься разглядеть, мой друг? — поинтересовался Инзар.

Каргос с трудом кашлянул своей новой глоткой. Звук, что вырвался из неё, напоминал скрежет цепной пилы.

— Врага.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. САНКТУМ ИМПЕРИАЛИС

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. Последний совет

Лотара

Корабль позвал её, и она проснулась. Конечно, флагман не говорил словами — он звал её скрежетом металла под давлением, будил протестом терзаемой стали. Лотара села в кровати, различив в стоне костей «Завоевателя» своё имя.

— Вокс, — скомандовала она. — Мостик, это Саррин. Доложите обстановку. Вокс, твою мать, установи связь с мостиком. Это капитан. Доложите обстановку.

Корабль снова вздрогнул, но вокс не ожил. Эта дрожь не походила на отдачу от артиллерийских залпов или сотрясение от взрыва. Лотара знала каждую вибрацию своего звездолёта. Это скорее похоже на давление варпа, мнущего корпус, чтобы забраться внутрь.

— Свет, — сказала она в темноту своей каюты. Результат был тот же, что и у её попыток включить вокс. — Свет. Свет! Освещение! Да чтоб тебя…

У Лотары не осталось сил на всё это. Ни на что у неё не осталось сил. От недоедания и обезвоживания она превратилась в скелет, и даже этот жалкий приступ гнева заставил её задохнуться. Она слабо махнула прислуге-сервитору.

— Одень меня, — приказала она. — В мундир.

Сервитор, который до своей прискорбной попытки взбунтоваться в ходе голодных мятежей в прошлом месяце был офицером связи четвёртого ранга Эльзабетой Рэм, куда-то подевался со своего обычного места у иллюминатора. Как оказалось, он валялся у стены, по терминологии Механикум — иммобилизованный, а по терминологии Саррин — охренеть какой дохлый. Лотара присмотрелась к нему в темноте. Лысая голова сервитора наполовину вросла в металлическую стену. Череп существа раздулся и вспух, кровеносные сосуды уходили прямо в тёмный металл. Судя по выражению его лица, оно вопило, пока Лотара спала. Капитан не пожалела его, хотя задумалась, сколько же времени она находилась в отключке и как крепко нужно было спать, чтобы проморгать такое происшествие в собственной каюте.

Противовзрывной щит на иллюминаторе был поднят, снаружи в каюту проникал бесполезный не-свет варпа, он пульсировал, но и ничего не освещал. Он собирался в лужицы и переливался по всем поверхностям.

Лотара опустила щит перед тем, как лечь спать. В этом она была уверена.

— Бортовой хронометр, — сказала она, не ожидая ответа; его и не последовало. Ничего больше не работало. Вот уже несколько месяцев ничего не работало.

«Что ж, оденусь сама». Капитан решила, что сможет облачиться и без чужой помощи. Возможно. Это займёт какое-то время, и вряд ли своими трясущимися пальцами она сможет завязать шнурки, но…

Лотара выбралась из постели и слабо усмехнулась. Ей оказалась вовсе не нужна помощь с одеванием — она опять спала в форме. Мундир у неё был мятый и грязный, но по сравнению с окровавленными лохмотьями, в которых ходили сейчас многие члены экипажа, он годился хоть для парада.

Капитан глянула на тумбочку, где стояла полупустая фляжка и лежали несколько завёрнутых в фольгу рационов, но от одного вида у неё сжалось горло. Несмотря на слабость, она была не голодна. Несмотря на жажду, вряд ли она смогла бы сделать хоть глоток тёплой воды.

Корабль снова задрожал, и в скрежете его костей Лотара разобрала своё имя. «Завоеватель» чего-то хотел от неё. Чего — она понятия не имела. Когда он не пытался сделать ей приятное, вызывая призраки мёртвых членов экипажа, то требовал от неё чего-то, что не мог объяснить.

Лотара поднялась на нетвёрдые ноги и пошла к двери. Снаружи до неё донёсся крик, но коридор за дверью оказался пустым. Ещё недавно по коже прошёл бы холодок страха. Но сейчас она просто потёрла виски и направилась к скоростному лифту.

Кхарн был на мостике. Он стоял у её командного трона, на высоком помосте, под роем уродливых бронзовых горгулий, которых там раньше не было. Лотара пригляделась к отвратительным скульптурам, свисавшим с потолочных балок; те похотливо наблюдали за экипажем. Их полудетские тела сплелись друг с другом в коллективном объятии, из множества разинутых ртов торчали ряды острых зубов. Казалось, они готовы в любой момент схватить кого-то из команды своими жадными маленькими ручонками и утащить к себе в пространство между балками — и, судя по кровавым пятнам на их бронзовых зубах, несколько раз такое уже случалось. Пока Лотара смотрела на них, они не двигались. Возможно, больше и не будут.

Она удержалась от взгляда на Кхарна. Как всегда, тот ничего не скажет, потому что умер и его здесь нет. Вместо этого Саррин взошла на помост и оглядела команду скелетов, всё ещё работавшую на мостике. В лучшие времена Великого крестового похода тут трудилось несколько сотен душ. Потери, война, время и топоры собственного легиона истощили их ряды до нескольких потрёпанных десятков. Трупы валялись на палубе там, где упали; к некоторым отнеслись более уважительно и сложили у стен неровными штабелями. Самые свежие мертвецы гнили всего несколько дней, они только начали менять цвет и раздуваться, привлекая непонятно откуда взявшихся жирных блестящих мух. Другие, на более поздних стадиях разложения, постепенно скукожились и ссохлись, как извлечённые из гробниц мумии.

Лотара чувствовала их вонь — собственно, она чувствовала запах того, во что превратился «Завоеватель». Острый металлический запах крови был ей не в новинку — он почти въелся в кости корабля, — но теперь его перекрывало зловоние гнилого мяса, отвратительная вонь биологического распада. Почти все знали запах разлагающихся туш животных, и нетрудно было найти записи летописцев о смраде войны, но что-то в генах людей упорно восставало против запаха гниющих человеческих тел. Ослабевшие внутренности Лотары свело от насыщенности аромата. Ей даже не нужно было вдыхать, он сам просачивался внутрь. Вонь пропитала корабль насквозь, въелась в её форму, в кожу и волосы, в кровь, что текла по жилам. Где-то внутри шевельнулся страх, что стоит только позволить себе глубоко вдохнуть, и вонь не покинет её до конца жизни.

Открытый окулус смотрел прямо на окутанный смогом шар Терры. На орбите вокруг планеты кипело пирокинетическое безумие. Цвета, которым не было названия, плясали на лицах выживших членов экипажа. Никто из команды не подал вида, что заметил появление капитана. Они, казалось, и друг друга не замечали, сгорбившись над своими приборами, и только иногда рывком поднимали головы в усталой тревоге.

Лотара заняла свой трон. Прошли те славные денёчки, когда она могла развалиться на нём, перекинув ноги через один из подлокотников. Теперь она сидела на громадном троне, сгорбившись, как усохшая старуха.

— Почему окулус открыт? — спросила она.

В ответ один из рядовых членов экипажа выдал на проекторы её трона поток данных. Сообщение, которое обрисовалось в воздухе, пришло от самого магистра войны — вероятно, как подозревала Лотара, от Аргониса, а Хорус, возможно, в глаза не видел этот приказ. В нём не давалось никаких объяснений, почему все звездолёты должны раскрыть глаза навстречу эфиру, кроме нудных увещеваний искать правду в волнах пустоты и других намёков, которые Лотара не хотела понимать. Уж она-то точно не собиралась медитировать, глядя на кипящее снаружи безумие. Все пустотники знали, что тот, кто смотрит в варп, рискует потерять рассудок; а теперь варп был здесь, трепал армаду на орбите, запускал свои щупальца в атмосферу Терры. Изменял всё вокруг. Кто-то сказал бы, что имматериум искажал вещи — так, как способен был искривлять пространство. Наверное, это был самый буквальный и честный способ описать происходящее.

В волнах она видела лица. Не те образы, что обитатели планет могут разглядеть в облаках, а лица, настоящие лица с вырванными глазами, лица мужчин и женщин, которых она знала. Людей из её экипажа, которых больше не было в живых. Легионеров, погибших в Крестовом походе и последовавшем за ним восстании. Она видела в бурлящей пучине Ивара Тобина, своего первого помощника, его безглазый смех, его безъязыкий крик, его перекошенное лицо размером с луну. Потом на смену Тобину — или он просто почудился Лотаре? — пришла волна энергии эмпиреев, хлестнула дугой и расщепилась о несколько кораблей; «Завоеватель» снова содрогнулся. Лотара тоже вздрогнула из сочувствия к кораблю.

— Что слышно с поверхности? — спросила она и добавила почти безнадёжно: — Есть связь с примархом?

Не то чтобы Ангрон ещё был в состоянии говорить. Но всё же остатки надежды заставили её задать нелепый вопрос.

И снова экипаж ответил без слов. Несколько человек ввели команды на своих панелях управления, и над центральным пультом вспыхнула большая голопроекция Санктум Империалис. Рунические обозначения приблизительно указывали расположение сил магистра войны. Орда собиралась под стенами последней крепости.

География последней линии обороны выглядела обманчиво простой. Вот и хорошо, потому что война под ходила к концу, а Лотара вымоталась до полного изнеможения. Ей безумно хотелось приказать уйти с орбиты и направиться в пустоту, подальше от… от всего этого.

Но что ей мешало? Нужно просто открыть рот и сказать…

Из-за помех гололит зашипел и перезагрузился. Она моргнула и снова сконцентрировалась на работе.

На мутной проекции возникли пустоши перед Дельфийской стеной. Сотни рунических знаков указывали на отряды, полки и группировки сил магистра войны, слишком неорганизованные для единого фронта. Они собрались перед громадной куртиной, заключающей в себе Санктум, окружив укрепление и последнюю крепость, которую оно защищало.

Пустотные щиты, закрывавшие Санктум Империалис, находились за пределами человеческого понимания и машинных расчётов (ранее Лотара из чистого любопытства уже произвела несколько небрежных залпов в том направлении), но с запада Санктум был слабее всего. Там-то орда и собралась в наибольшем количестве. Самым укреплённым местом на западе были Дельфийские врата, но они же были и главной уязвимой точкой. Здесь схватка будет самой жаркой; многие и многие ряды защитников преградят единственный проход в последней стене. Здесь желчь их отчаяния будет горчайшей, здесь кровь польётся рекой.

Когда орда переберётся через стену, — скоро, капитану Саррин не нужен был военный советник, чтобы это предсказать, — перед ней откроется Королевский тракт. Проспект длиною в километр, что неторопливо возносит ступени, способные выдержать поступь титанов, по пути…

Она смотрела на мерцающую проекцию. В самом конце Королевского тракта находились врата Вечности — вход в твердыню Императора. Стены Санктума были незыблемы. Но не его врата.

Сейчас они открыты, облегчая солдатам и технике проход к стене. Но когда враг прорвётся через укрепление… тогда они закроются, преграждая путь орде.

Последний предел. Когда они сорвут врата Вечности с петель, всё будет кончено. Эта злополучная война наконец завершится.

Лотара смотрела, как перед ней проходят симуляции, как руны исполняют логистический танец, разыгрывая сцены поражения Императора. Судя по некоторым из них, до неизбежного конца оставалось всего несколько часов; другие занимали от одного до трёх дней, а одна из симуляций — статистическое отклонение — предполагала целых четыре дня. Это не имело значения. Исход никогда не менялся.

«Уже скоро, — подумала Саррин. — Так скоро».

Краем глаза она опять увидела в иллюминаторе Терру. Лотара старалась не смотреть туда; каждый раз при виде колыбели человечества наваливалось осознание того, что планета мертва.

Не умирает — уже мертва. Даже имея доступ к атмосферным преобразователям и терраформирующим городам-машинам времён Тёмной эры — уж насколько Механикум смогли в них разобраться, — Терра была мертва. На её поверхности не осталось нужного количества органического вещества, чтобы начать цепную реакцию терраформирования заново. Огромные территории настолько пропитались радиацией, что пройдут века, пока её уровень снизится до приемлемого. Последний океан, который после ресурсных войн эры Раздора и Императорского Объединения и так скукожился до размеров высыхающего моря, превратился в застывшую гладь сгущённого пылью ила.

Война Хоруса положила конец последним сомнительным претензиям Терры на самообеспечение. Лотара сама, хоть и не без помощи адепта Механикум, просмотрела цифры и обозначения на вспомогательном экране и отметила миллионы подземных грибных ферм и водорослевых плантаций, стёртых из существования бомбардировками или налётами армий и не обеспечивавших больше многочисленное население Терры даже нищенской порцией продовольствия. С самого начала Великого крестового похода Тронный мир паразитировал на недавно присоединённых к Империуму мирах. Он поглощал их ресурсы механическими челюстями военной машины, успокаивая граждан славословиями и одновременно обирая их, чтобы поддерживать свою неустанную экспансию.

Но если Империум всё же переживёт последние дни этой войны, притворству придёт конец. В отчаянной нужде Терра будет открыто грабить другие миры. Она вопьётся в сердце империи, как серая раковая опухоль, вытягивая пищу, воду, металл, веру, надежду… Всё для того, чтобы бесконечно насыщать планету, которая отказывается признать свою смерть.

Мысль не из приятных.

Лотара запустила повтор сообщений с контрольной панели в подлокотнике трона и начала просматривать разведданные, добытые с поверхности в последние несколько часов с помощью вокс-паразитических систем «Завоевателя». Внимание капитана привлекло одно из последних сообщений, помеченное цепочкой хтонийских рун.

Она ввела код доступа. Гололит мигнул. Изображение дёрнулось, сменилось другим и наконец пришло в норму.

Проекция, ещё менее материальная на вид, чем раньше, засветилась анемично-голубым светом; в её неверном тумане появились силуэты и лица. Фигуры стояли широким кругом, будто некий бестелесный совет. Прошло несколько секунд, прежде чем Лотара поняла, что она видит.

Она знала многих из этих воинов, если не лично, то по внешности и репутации. Там находились Фафнир Ранн и Сигизмунд — оба выкроили по несколько драгоценных минут от защиты своих бастионов. Эти двое казались призраками призраков, поскольку присутствовали на собрании в виде голопроекций, а не физически. Остальных было видно лучше: увечный капитан Зефон стоял рядом с капитаном Амитом в неплотном строю командиров Кровавых Ангелов. Рядом, среди пары сотен офицеров Имперской Армии, возвышались несколько легионеров из Имперских Кулаков и Белых Шрамов.

Никто не улыбался. Никто не шутил. Все смотрели молча. В центре круга примарх Сангвиний вглядывался в подвижную, вращавшуюся на глазах карту Внутреннего дворца. В центре гололита зыбко, но стоически светился образ Палатинского района Санктум Империалис.

Лотара тихо выругалась. Они врезались в самое сердце коммуникаций защитников. Сигнал исходил из сторожевой башни на вершине Дельфийской стены — это был чёртов военный совет на последней стене! С помощью систем трона она проверила архивные данные: сообщению не больше получаса.

Лотара заворожённо смотрела, как карту приближают и наводят резкость. Фокус на Палатинское кольцо — неприступные бастионы, окружавшие самое Святилище. Ещё ближе; карта разделяется на множество небольших изображений, где можно различить руины и следы порчи между бастионами. Отдельно от них — укреплённые районы на периферии, где всё ещё сосредоточены значительные имперские силы; на этих картинах ничего нельзя различить, они зашифрованы. Это всего лишь клочки информации, части большой картины. Сколько миллионов ещё сражаются во Внешнем дворце и сколько миллиардов разбросаны по остальной Терре, ведя свои собственные войны?

Такой масштаб был выше её понимания — выше понимания всех, кроме, возможно, феноменальных умов магистра войны или Рогала Дорна, — но Лотара снова и снова задумывалась о тех, кто бился в смертельных схватках вдали от последней крепости. Каждая из этих войн была так же важна, как и сражение при Дельфийской стене, ибо они удерживали воинство Луперкаля от сбора к последней битве.

Таков финальный гамбит Дорна. Дельфийская стена — оборонительная оболочка Санктума; если она падёт, не останется ничего. Путь магистра войны будет свободен, ничто не помешает ему заявить о своих притязаниях и пройти прямо к вратам Вечности.

— Капитан Ранн, — Сангвиний дал ему знак говорить.

Проекция Фафнира Ранна обратилась к совету. Осаждённый бастион Бхаб вспыхнул на карте напряжённым оранжевым цветом.

— Мой повелитель Дорн думает, что мы сможем удерживать Бхаб от семи до девяти дней, в зависимости от обстоятельств, не имеющих отношения к нашему совещанию. Он поручил мне передать ответ на ваш запрос, владыка Сангвиний: при существующем положении дел мы не можем прислать подкрепления. Мы всё ещё окружены и не в состоянии прорвать осаду.

Сангвиний кивнул. Лотара ясно видела, что большего примарх и не ожидал.

— Передайте моему брату благодарность за его прямоту, капитан Ранн. И спасибо вам за доклад.

— Мой повелитель Дорн также обращается к вам с просьбой направить подкрепления к нам, в бастион Бхаб, как вы уже однажды сделали, — при условии, что Дельфийская стена не подвергнется опасности.

Сангвиний покачал головой. На его лице, обрамлённом золотистыми волосами, застыло ласковое и усталое выражение.

— Даже если учесть войска, что здесь размещены, нас с трудом набирается семьдесят тысяч. Каждый нужен на стене. Скажи это моему брату и передай мои сожаления.

— Во имя Императора, — ответил Ранн, сделав жест аквилы. Его гололит мигнул и погас.

Гора Астрономикан, которую враг пока не беспокоил, светилась приглушённым белым светом, почти единственная в своей нетронутости. Мутное изображение Тёмного Ангела Корсвейна расплывалось, как призрак. И из-за большого расстояния связь работала нестабильно.

Гончая Калибана также не сообщила защитникам ничего хорошего. Тёмные Ангелы в своей горной твердыне ежечасно ожидали нового нападения. Любое уменьшение их и без того небольшого количества означало бы потерю Астрономикана, возвращённого так недавно и по такой невероятной случайности.

— Повелитель, — Корсвейн обратился напрямую к Сангвинию. — Всё же я спрошу. Должны ли мы покинуть Гору и сражаться рядом с вами? Мы сделаем так, как вы прикажете.

В ответ на предложение Тёмного Ангела Сангвиний покачал головой.

— Нет, паладин. Удерживайте Астрономикан любой ценой. Маяк должен снова засиять, ибо ваш свет укажет Тринадцатому легиону путь домой.

Корсвейн ответил с видимым нежеланием, едва слышно из-за помех:

— Даже если владыка Гиллиман и Тринадцатый достигнут края системы прямо сейчас, Ультрадесант уже не успеет вам помочь.

— Даже если мы падём здесь, племянник, подкрепления ещё могут прибыть вовремя для того, чтобы помочь остальным — тем, кто втянут в собственные войны. Если же вы превыше всего печалитесь о нас, так зажгите маяк, чтобы почтить нашу память. Он будет лучшим из всех погребальных костров.

Лотара сглотнула, услышав решимость и принятие собственной судьбы в голосе Великого Ангела. С каким же достоинством он держался, несмотря на поражение…

Следующим был Кишар Колоссеум, куда Рогал Дорн бесконечно направлял подкрепления; в бастионе нашли приют беженцы со всех концов Внутреннего дворца. На карте он был подсвечен безнадёжным красным. Полковник Имперской Армии, отвечавший за его оборону, дал неутешительный прогноз, пока полевой медик перевязывал ему лицо. Он полагал, что к завтрашнему вечеру им придётся сдать последние позиции.

Сангвиний дал знак другому офицеру, женщине, под командованием которой находились вокзал Сарку-Лайата и пара сотен прилегавших к нему улиц. Сарку-Лайат когда-то был районом, где жили миллионы счастливцев, достаточно богатых для того, чтобы поселиться во Внутреннем дворце. Теперь же он пульсировал чернотой; на топографической съёмке его ландшафт уродовали кратеры, оставшиеся после чудовищных разрушений. Сарку-Лайат уничтожила не орбитальная бомбардировка, а падение одного из кораблей Хоруса во время осады Последней стены.

Лотара видела, как погиб корабль: сорвавшись с орбиты, линкор XV легиона «Королевский дешрет» пронзил атмосферу, столкнулся с защитной эгидой Дворца и разлетелся на куски, которые обрушились на жилые кварталы и убили почти двадцать миллионов человек за один удар сердца. Ещё больше сотрясений. Ещё больше пыли. Ещё больше всего того, что ослепляет и оглушает, ещё один знак препинания в истории о гибели планеты.

Офицер-командующая боями в руинах Сарку-Лайата не смогла наладить устойчивую вокс-связь с советом. Женщина передала краткое текстовое сообщение, из которого следовало, что её подразделения не имеют возможности покинуть свои окопы и добраться до Санктума.

Так оно и продолжалось. Каждый бастион, каждый сектор, каждый район Внутреннего дворца находился в осаде, в сердце своей собственной войны. Большинство не смогли даже установить связь, а те, кому удалось, умоляли о помощи, которая не придёт. Санктум не в состоянии отозваться ни на один из всё более отчаянных запросов о подкреплениях.

Защитники оказались в безвыходном положении. Им оставалось сделать всего несколько ходов, и игра закончится.

«Как же они дошли до такого, — подумала Лотара. — И как дошла до этого я сама?»

«Что я здесь делаю? Что мы все здесь делаем?»

Почему она пошла за Хорусом и Ангроном, когда те начали эту войну?

Тогда решение казалось таким правильным, таким необходимым… Миры страдали под гнётом непомерных поборов. Император терял контроль над Великим крестовым походом; адепты, чиновники и бюрократы брали на себя управление растущим Империумом. Не то чтобы Лотара или её примарх задумывались об угнетённых мирах, но Хорус — да. Хорус был лучшим из них. Ей нравилось быть орудием войны. Её делом было служить, преследовать, убивать. Она была клинком в праведных руках — в руках магистра войны.

Потом начались шепотки. Мир внезапно превратился не просто в полушутливую отдалённую перспективу где-то в конце Крестового похода — сначала он сделался ясной целью, а потом и неизбежностью, до воплощения которой люди, служащие в экспедиционном флоте, вполне могли дожить. Но как насчёт Легионес Астартес? Какое занятие нашлось бы для идеальных воинов в мирную эпоху? Пошли разговоры о выбраковке, казнях, даже о полном уничтожении. Те самые воины, которые построили Империум болтером и клинком, солдаты, рядом с которыми Лотара служила всю взрослую жизнь, стали беспокойными и тревожными. Между разрозненными флотами курсировали слухи. Слухи о планах Терры, о предательствах, об изменах, шестерёнки которых уже закрутились. Слухи о пороках, изначально заложенных в геносемени. Слухи о новых, мирных временах, когда меж звёздами не будут нужны солдаты, воины и пустотники.

А как насчёт смертных, что сражались бок о бок с этими воинами? Они тоже запятнаны? Просто потому, что были рядом? Наградят их за то, что они завоевали Галактику, или отправят умирать на отдалённые миры, в чёрной тишине пустоты, лишь за то, что они напоминают Империуму о кровавом прошлом? Или их уничтожат на подлёте к Терре, сожгут в небесах Тронного мира, когда их корабли вернутся в колыбель человечества?

Такое случалось раньше. Архивы помнили. Громовые Воины — армия, что покорила Терру во имя Императора. Все они мертвы. Убиты по приказу Повелителя Человечества в награду за верную службу. В некоторых доку ментах говорилось, что они погибли из-за генетической нестабильности, а в других — что их вырезали Десять Тысяч, кустодии Императора.

Никто не знал, что из этого правда. Лотара уж точно не знала. А Император, вернувшись на Терру, отказался просветить тех, кто умолял его дать ответ. На их просьбы о правде он отвечал молчанием. Даже когда об этом его молил сам магистр войны. Даже его собственный сын не заслужил большего, чем холодное молчание. Что за человек правил ими? Что это за король, который покинул их, вместо того чтобы направлять своей рукой?

Для некоторых таких разговоров и чудовищных обвинений оказалось достаточно. Если честно, Лотару и не требовалось долго убеждать. Налоги, планы уничтожения и всё такое — в этом она не разбиралась.

Но правда, в которой Саррин могла себе признаться сейчас, когда сидела, прислонясь спиной к стене, и с трудом дышала отравленным воздухом своего изуродованного корабля, — эта правда состояла в том, что она пошла с магистром войны, потому что хотела этого.

Когда Ангрон поклялся в верности Хорусу, когда он заставил легион сражаться против Императора, Лотара проглотила свои слабые сомнения без особой борьбы. Что она должна была сделать? Восславить имя далёкого монарха и повернуться спиной к мужчинам и женщинам, рядом с которыми всю жизнь проливала кровь? Оставить командование «Завоевателем» ради сомнительной чести поклясться в верности Императору-неудачнику?

Хорус не имел себе равных. Полководец из полководцев, магистр войны Империума. Служить ему — честь, занять столь высокий пост в знак его доверия — счастье, которое невозможно описать словами. Некоторым хватило бы и этого, но Лотара выбрала свой путь из-за тех, кто был рядом с ней. Она жила и дышала ради воинов из легиона Пожирателей Миров. Она годами проливала кровь рядом с ними, оберегала их с орбиты и опустошала миры, что отказывались им подчиниться. Всю свою жизнь она почитала их принципы и цели. Она уважала их, любила их и, в свою очередь, наслаждалась их уважением.

Но более всего она доверяла им.

Им. Не Императору. Она доверяла Кхарну, и Каргосу, и Ангрону, и самому Хорусу. Она доверяла своей команде и другим капитанам их флота. И если ей суждено умереть, она умрёт рядом с теми, кого любит и кому доверяет. Можно ли представить смерть прекраснее?

«Нет, — подумала она со слабым энтузиазмом, неубедительным даже для неё самой. — Нельзя».

Снова показалась Терра — серо-коричневая жемчужина сомнительной ценности. Планета уже мертва, задохнулась от яда гордыни, но щупальца варпа всё так же сжимали Тронный мир в цепких объятиях, как будто там оставалось ещё что душить.

Лотара теряла ясность сознания от слабости и обезвоживания. Теперь ей было хорошо знакомо это ощущение. Она сглотнула ком в горле и заставила себя снова посмотреть на гололит.

В конце импровизированного совета не прозвучало никаких вдохновляющих речей. Сангвиний приказал офицерам вернуться к своим обязанностям на стенах. Возможно, несколько месяцев назад эти люди источали бы тревогу; возможно, страх оставил бы на их лицах свой иссушающий след, но война избавила их от этого. Они выжили. Им повезло. Они выдержали всё. Эти люди видели и испытали слишком много, чтобы трястись от страха, когда за их спиной последняя стена.

Внутри Саррин что-то встрепенулось — нечто немощное, давным-давно омертвевшее, похороненное в пыльной дыре на месте её совести.

Они должны были казаться жалкими. От них, осаждённых в своих бастионах, окружённых ордой магистра войны, медленно умирающих от голода, должно было смердеть отчаянием. Лотара должна была хохотать, глядя, как они выпрашивают друг у друга подкрепления, которых не будет.

Но нет.

Какими же отважными они казались… Даже дойдя до грани полного истощения, они не сдавались. Снова и снова отступая, оттеснённые за последние стены, они были готовы защищать то, во что верили, и умирать за это. Для них не имело значения, что империя, за которую они сражались, состояла из лжи и утаённой правды; они вынесли полгода ужаса, непрерывных атак и бойни планетарного масштаба во имя верности. С этой точки зрения их наивность была скорее трагической, чем смешной.

Она внезапно почувствовала, что должна быть с ними. С этими усталыми, измождёнными, обречёнными дураками. Она хотела стоять рядом с ними и…

И что? Для сожалений уже слишком поздно.

Лотара вздрогнула. Смятение несколько улеглось, хоть и не прошло полностью. Она поискала взглядом Кхарна, но того нигде не было.

Секундой позже ожил общий вокс-канал флота — он пробудился с протяжными, точно крики новорождённого, звуками помех. Над мостиком «Завоевателя» заскрежетал голос Хоруса Луперкаля, отдаваясь эхом на каждой командной палубе армады. Он произнёс всего пять слов, но это была самая длинная речь из всех, что верные магистру войны войска слышали от него за целые месяцы.

— Последний штурм начнётся на заре.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Владыка Красных Песков

Ангрон

Он убивает. Убивает. Убивает.

Конец близок. Это он знает точно, это крупица реальности, застрявшая в его пропитанном не-реальностью мозгу. Конец близок. Осталось всего лишь несколько часов, хотя он больше и не понимает концепцию времени так, как раньше. И всё же он знает, что конец близок, и поэтому он охотится — не только для того, чтобы поддержать свои силы, но и чтобы избежать распада.

Его плоть — не плоть более. Метафизическая субстанция, из которой состоят его мышцы, никогда не устаёт. Его дыхание больше не воздух, что входит в уста, когда он говорит и дышит. Теперь он порывами вбирает в себя запах крови и вонь праха, а его могучий выдох так раскалён, что воздух перед ним дрожит, как перед открытой топкой. Усталость для него всего лишь воспоминание, настолько поблёкшее, что кажется, будто прошли столетия с тех пор, как он чувствовал её в последний раз; он не может даже вообразить её, не то что почувствовать.

И всё же…

Распад его тревожит. В те моменты, когда он не сражается, в те секунды — не дольше удара сердца, — когда он не охотится, он чувствует, что связь между атомами, составляющими его сущность, слабеет. Будто они могут разлететься во все стороны, развеяться по ветру.

Он принимает это. Он не знает, почему так, но принимает это — как ребёнок принимает на веру, что родители знают лучше, как человек принимает, что ему нужно есть, дышать и спать. Так уж всё устроено.

Но есть и моменты покоя. Их всё больше. Они наступают, когда он обращает свой взгляд к стенам последней крепости. Они приходят, когда он видит разбросанные по мёртвой земле тела ангелов в алом керамите. В эти редкие моменты, которые, однако, случаются всё чаще, он понимает, что не всегда был таким. Раньше он был другим существом — слабым, ограниченным силой своих мышц и костей. Он был существом — нет, человеком, я был человеком, верно? — порабощённым болью.

Но это было тогда, а сейчас всё по-другому. Он больше не то существо. Ему нельзя больше быть тем существом. Что-то ещё, что-то невероятно огромное, как буря, что пожирает всё небо, и даже ещё громаднее, не позволяет ему быть тем, кем он когда-то был.

То, что ещё осталось от его личности, считает себя Владыкой Красных Песков — в остатках его сознания это нечто среднее между «человеком» и «существом». Этих вспышек осознанности хватает лишь на то, чтобы поманить его пробуждением, но они тут же растворяются в бурлящем вареве нетерпения. И снова ярость, снова охота, снова он убивает, чтобы уберечься от распада.

Он убивает. Убивает. Убивает. Он нисходит с небес на колонны беженцев и подкреплений, в самую их гущу, оставляя в грунте воронки, терзает плоть, и кость, и железо, и камень, насыщает воздух брызгами крови, и земля становится тёмной от льющейся жизненной влаги. То, что он делает, — свято; он не знает почему, знает только, что это так. Это молитва богу, которого он не признаёт сердцем, молитва веры, которой он не ощущает, и песнь его резни возносится в вышние пределы.

Он знает, что нужен другим — тем, кто слабее его, — для последнего штурма. Даже такое обрывочное представление долго было ему не по силам. Это ещё одна перемена, ещё одно отличие, которое принесла близость конца. Он нужен тем, кто слабее. Да. Их голоса славят его, подобно ещё одной молитве.

И это так странно. Даже сквозь гнев — почти единственное, что ему дозволено чувствовать, — кажется странным, что они превозносят его, эти смертные берсерки, те, кто зовёт себя его сыновьями. Те, кто стремится к апогею, которого он уже достиг. Но он не может остаться с ними надолго. Он должен охотиться. Он должен рвать, и крушить, и когтить, и убивать. Каждый раз, стоит только ему присоединиться к своей растущей орде, боль распада начинает терзать тело. Каждый раз, стоит ему продвинуться к последней стене — Дельфийской, она называется Дельфийской, — движения замедляются, слабеют, становятся неуверенными… Под неминуемой угрозой распада какая-то невидимая сила удерживает его от нападения, сдирает не-плоть с материи, в которую превратились его кости. С воплем он отступает — назад, к охоте.

Он не может атаковать последнюю крепость. Ещё нет. Его сыновья, слабые в своей телесности, должны преодолеть стену. И тогда… и тогда…

Крылья.

Белые крылья.

И золотой ангел.

Да! Да! Что за смерть это будет! Что за кровь прольётся! Её вкус обжигает язык. Её сила льётся по жилам. Из щербатой пасти сочится вонючая кислота, свисают сталактиты слюны при мысли о грядущей смерти ангела.

Убей его.

Да. Он убьёт его. Но не сейчас, сейчас он не может.

Убей его для меня.

Существо, что было когда-то Ангроном, трясёт чудовищной головой, отравленные косицы разлетаются в стороны с металлическим бряцаньем.

Убей его для меня, Ангрон.

Чей это голос? Кто говорит, нашёптывая свои замыслы кипящему вареву его сознания? В помрачённом рассудке демона, Владыки Красных Песков, всегда звучат неясные, бессмысленные голоса его сынов, но это не голос дитяти у ног отца. Это приказ, давно назревшая и наконец высказанная необходимость.

Демон взмывает в небеса, и земля содрогается. Воздух раскалывается, когда он преодолевает звуковой барьер.

Чей это голос? Ни в небе, ни на кишащей ордами земле он не видит никого, кто мог бы произносить эти слова.

Убей его для меня, Ангрон. Повергни его на ступени последней крепости и распахни врата Вечности. Нашим отцом займусь я. Тебе нужно только убить нашего брата.

Эти слова кажутся… знакомыми. Он ощущал их тысячу раз, а может быть, десять тысяч, но тогда они были всего лишь одним из примитивных желаний, что бурлили в крови. И всё же он знал их. Он чувствовал их. А теперь он их слышит.

И в этот момент, в момент сближения, когда говорящий тянется к нему, Ангрон тянется в ответ. Со стороны его демонической части это не жест любви или доверия, но предостерегающий оскал. Владыка Красных Песков тянется к говорящему, и видит, и знает правду о душе говорящего.

Говорящий верит, что он человек. Он верит, что он брат Ангрона Хорус. Это не так. Говорящий верит, что его судьба — занять трон, и, хотя его притязание на обречённый престол может быть и правдиво, он больше не человек, и едва ли он Хорус. Ангрон изменился: вещество, что составляло молекулы тела примарха, претерпело трансмутацию, метафизическое слияние. Но с человеком, которому принадлежит голос, случилось другое. Он был опустошён. Он — оболочка для четырёх сущностей, марионетка, пляшущая по воле космических кукловодов. Он — иллюзия личности, что скрывает дыру в реальности.

«Хорус?» — думает Владыка Красных Песков. Это первая ясная мысль демона за долгое, долгое время.

+Да, брат. Император слабеет. Магнус скоро уничтожит невидимый щит. Я готовлюсь к высадке. Ждать осталось недолго. Ты мой герольд, Ангрон. Предай разорению Дельфийскую стену. Вырви белые крылья из спины Сангвиния и распахни врата Вечности. Убей Ангела, и ты насытишься. Обещаю.+

Там было что-то ещё, голос сказал что-то ещё, но смысл ускользает… Он снова растворяется в клокочущем сумбуре того, что сходит за разум Ангрона. Владыка Красных Песков преследует потоки жизни, которых не видит, но чувствует их; он устремляется вниз — он охотится, чтобы насытить себя и бога крови и войны, которому служит, сам того не зная.

Он видит ещё один конвой, но осознаёт это только в самом примитивном смысле — перед ним добыча, а на добычу надо охотиться. Защитники вступают с ним в бой, стараются отпугнуть его ураганом лазерного огня, волкитных лучей и градом болтерных снарядов. Они ничего не добиваются, но ему больно. Любопытная вещь — боль, которую испытывает бессмертное существо. Владыка Красных Песков чувствует боль, как и любой смертный, — клинок, вонзённый в его мутировавшую плоть, ранит так же, как если бы он был человеком, — но может терпеть её бесконечно. Его нервы пылают, и этот стимул пробуждает к жизни визжащую машину боли в мозгу. Однако боль не останавливает его, как она могла бы остановить живое и думающее существо, которое знает, что может погибнуть.

Он размахивает чёрным клинком направо и налево, забыв, что раньше в совершенстве владел оружием — да ему теперь это и не нужно. Его размеры и сила делают бессмысленными любые поединки. Его разум берсерка более не заботит искусство боя.

Он убивает. Убивает. Убивает. Тех, кто бежит от него, приканчивает орда, что катится в его тени. Тех, кто встречает его лицом к лицу, ждёт смерть.

Капрал Марлус Зенир взлетает в воздух, лазерная винтовка выскальзывает из рук солдата. Он понимает, что его ждёт, всего за несколько секунд до того, как встретить свою судьбу, и сжимается в безмолвном ужасе, когда под ним раскрывается пасть. Потом всё становится влажным, красным и обжигающе горячим. Вокруг него смыкаются податливые стены, вышибая воздух из лёгких, ломая плечевые кости. Едкая слизь, что покрывает пищевод чудовища, разъедает его руки, протянутые к бессветной черноте Ангроновой глотки, но Зенир ещё жив, он ещё не умер. Плоть рук темнеет, пузырится и лопается. Ему так больно, что крик достигает предельной силы и обрывается. Всё это время смертный скользит вниз, в чернейшие пределы, и тело твари сжимает его со всех сторон. Всё ниже и ниже, к пародии на пищеварительный тракт безумного бога, где его ждут кости мужчин и женщин, которых он хорошо знал.

После того как капрал Марлус Зенир оказывается в чаше с протоплазматическими пищеварительными соками, у него остаётся ещё семь секунд нежеланной жизни. Он скрывается под поверхностью, выныривает в виде кричащего красного черепа с плотью, сползающей с костей, и погружается снова. На этот раз навсегда.

Владыка Красных Песков знает об этой драме лишь с позиции собственного отвлечённого удовлетворения. Ангрон убивает. Скоро невидимый и неслышимый щит падёт. Скоро он продвинется к Дельфийской стене. А пока он убивает.

Он убивает. Убивает. Убивает.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. Завтра все мы будем смертны

Зефон

«Не смотреть вверх».

Приказ пролетел по рядам защитников, его передавали то вслух, то шёпотом. Легко отдать такое распоряжение, но трудно выполнить. Какое бы калейдоскопическое безумие ни пришло на орбиту, теперь оно пускало корни в небесах Терры. Оно затронуло пепел в воздухе, истончив его, высосав из атмосферы, обесцветив остатки. Оно превратило разреженную пыль в зловонный туман, переливающийся безымянными бледными цветами.

Когда воздух очистился настолько, что стало возможным разглядеть это мутное откровение перламутрового буйства, на ночное небо вернулись звёзды. Вместе с небом вернулись и горизонт, и лучший обзор на пустоши, окружавшие последнюю крепость. Для многих защитников неведение было счастьем. Пыль скрывала следы мучений, которые сносила Терра, и не давала мужчинам и женщинам, собравшимся на стене, оценить противостоящую им силу. Зефон физически ощущал их отчаяние, словно миазмы, наполнявшие воздух. Когда воин обходил бастионы, оно отягощало каждый шаг.

Цитадель над Дельфийскими вратами стала средоточием изматывающего труда. Трэллы-оружейники, не покладая рук, латали броню, которой по совести нужен был не ремонт, а полная замена. Сервиторы раздавали ящики с боеприпасами из тайных запасов, сделанных Рогалом Дорном для этих последних дней. Удары молотов напоминали неустанное и неритмичное биение громадного сердца. Сварочные горелки трещали и рассыпали искры. Снаряды с лязгом следовали по металлическим кишкам автозагрузчиков в глотки орудий. Керамитовые пластины, когда-то щеголявшие красными, белыми и жёлтыми расцветками, теперь были отмечены шрамами и серыми мазками клея для брони. Раны стягивали, сшивали и скрывали под бинтами. Боль подавляли наркотическими анестетиками. Отряды на укреплениях проверяли и перепроверяли оружие, а над ними колыхались небеса в конвульсивном танце полуразумного пантеона.

А в тихих уголках, где втайне от астартес собирались люди-защитники, возносили молитвы к отсутствующему Богу-Императору.

Завтра все, кто может держать оружие, будут на стене.

Сотни Кровавых Ангелов, Имперских Кулаков и Белых Шрамов находились в помещении, ранее известном как мемориал героев Объединительных войн. Теперь оно было битком набито воинами, которые занимались последними приготовлениями к битве, каждый — в кольце рабов и сервиторов. Во всех комнатах, залах и коридорах Дельфийской цитадели происходило то же самое, как и на всём протяжении стены под истерзанными небесами. Большая часть легионных офицеров всё ещё оставалась в цитадели после сбора, на котором Сангвиний отдал им последние приказы.

Так странно — его окружало множество людей, и всё же он ощущал свою отдельность от них. Все пребывали на грани полного истощения. Все теперь боролись сами по себе. Приказы и дисциплина почти ничего не значили. Две армии сойдутся в смертельной схватке и будут перемалывать друг друга до тех пор, пока одна из них не сможет больше удерживать позиции. Кровавый Ангел находил определённое утешение в этой варварской простоте.

Когда пришло время для собственных сборов, он отправился в цитадель, где его ожидали трэллы. Зефон стоял с опущенной головой и вытянутыми в стороны руками. Поза, которую астартес обычно принимали, когда их облачали в броню или проводили техническое обслуживание, неосознанно воспроизводила жертвенный символизм распятого полубога древних катериков. Он молчал, пока трэллы выполняли свою кропотливую работу — промывали запёкшиеся раны стерильными губками и снова подсоединяли части доспехов. Они прилаживали пластину за пластиной, вводили в тело контакты, подключали интерфейсные иглы к чёрному панцирю, имплантированному под кожу. Там, где кожи не было, где плоть и кровь заменял металлический композит времён Тёмной эры, броню крепили с помощью адаптивных магнитов и дополнительных разъёмов.

Всё это слуги делали уже тысячи раз. По залу негромким эхом разносились их шаги, тихие голоса сливались в неясный гул. Знакомые звуки, знакомые чувства. Даже шум, доносящийся снаружи, не изменился с тех пор, как эти ритуалы проводили в прошлом: приглушённые шорохи, с которыми облачались в доспехи другие воины, слабый рокот двигателей боевых машин и сотрясающая землю поступь титанов, смягчённая расстоянием.

Это были такие же звуки войны, как выстрелы или звон мечей, время которых ещё не пришло. Это было соло перед тем, как вступает хор.

Зефон прислушивался к знакомой песне войны. Для трэллов он выглядел так же, как и всегда. Но помощники не могли заглянуть в его разум, а там засела новая мысль, что порождала дальнейшие размышления.

Ему предстоит умереть.

Принятие собственной смерти, её ожидание, подготовка к ней вполне соответствовали мировоззрению Легионес Астартес. Космодесантники были особым видом существ, рождённых и трансформированных для смерти в бою. Они не сомневались, что погибнут на войне, — вопрос был только в том, на каком именно поле битвы они испустят свой последний вздох.

Но быть уверенным в неизбежности смерти — это одно; столкнуться же с её неотвратимостью — совсем другое. Зефон мог погибнуть сегодня, а если нет — тогда завтра. Осознание того, что его жизненный путь почти закончен, принесло с собой необыкновенную ясность. Перед глазами снова и снова проходили важнейшие моменты жизни, он вызывал их в памяти с задумчивым смирением. Ни сожаления, ни горе не угрожали больше поглотить его. Он размышлял над решениями и действиями, которые привели его сюда, не с мелодраматическим пафосом, а с холодной объективностью.

В сущности, он умер уже давно.

И не одной смертью. Впервые он умер, когда получил ранение, после которого не смог больше служить в легионе. Вторая смерть была внутренней, когда перестал к чему-либо стремиться и потерял себя. Потом он погиб на Преграде Горгона, спасая вопрошающую Керис Гонн. Его тело было мертво, из-за заваливших его обломков стены он впал в состояние анабиоза на грани жизни и смерти.

Ни разу он не погиб в бою. Ни одна из этих смертей не была славной. Ни одна не достойна того, чтобы её внесли в летописи. Теперь он жил снова, дважды воскрешённый Арханом Лэндом: в первый раз — благодаря его уникальной бионике, затем, всего несколько дней назад, — вопреки риску пробуждения из стазиса.

Зефон не мог сказать с уверенностью, как ко всему этому относится. Скорее всего, отстранённо-философски.

Когда Шафия чинила несколько порванных кабелей в фибросвязке брони вокруг одного из бицепсов, он заметил свое отражение в её отполированном нагруднике. Это было лицо Кровавого Ангела — лицо, общее для всех Кровавых Ангелов, но в его чертах не было ни следа индивидуальности. Он смотрел на себя, на собственное лицо, и видел любого из сотен тысяч братьев.

Но это правильно, разве не так? Единство в братстве. Единство в смерти, в частности в старых ритуалах легиона Неумерших, которые воины всё ещё втайне совершали, хотя давно носили красное, а не серое.

Кем он был? Действительно ли человек — сумма его действий? Были ли все люди всего лишь суммой их поступков и решений? Если так, то он принял очень мало решений — если не считать тех, что касались стратегии на поле боя. Он был настолько же инструментом, насколько и человеком, настолько же оружием, насколько живым существом. И разумеется, он был холодным оружием. Его это всегда устраивало. Даже сейчас. Но теперь, перед лицом смерти, его душу леденила мысль, что в этот момент на его месте мог оказаться любой из братьев и его томили бы те же чувства. Эта неотличимость всегда казалась ему силой и сутью их единства — быть одним из винтиков в машине праведного гнева.

Но теперь он сомневался. Единство это или всего лишь единообразие? Или даже нечто вовсе бесполезное? Всё в жизни Зефона вело его к этим последним часам, но что отличало его от остальных братьев? Что делало его им самим?

Он смотрел на искажённое отражение в нагруднике Шафии, зная, что где-то за этим ангельским образом скрывается лицо мальчика, которым он когда-то был, и мужчины, которым ему не позволили стать. Но никак не мог их разглядеть. Ни единой черты.

«Амит».

Эта мысль пришла непрошеной, но он не стал её прогонять. Подняв голову, он посмотрел на Амита, который стоял в противоположной стороне зала, тоже окружённый трэллами. Это его брат, равный по положению, человек с его лицом. Кожа Нассира темнее, а ещё больше их отличают шрамы: ни один воин не носит на себе точно таких же отметин, как его братья. Кроме того, Расчленитель выбрил голову, и хотя Зефон приказал трэллам подстричь свои когда-то длинные локоны покороче, всё же он сохранил их тёмный шёлк. И всё равно, как большинство Кровавых Ангелов, они могли бы быть близнецами.

Амит всегда казался ему таким… живым. Даже сейчас, когда Нассир просто стоял и молча размышлял, он выглядел кем-то большим, чем просто воин или офицер. Амит имел свои привычки: он стискивал зубы, когда раздражался, ворчал, когда ему было скучно, и крутил головой, пощёлкивая позвонками, когда засиживался на долгих совещаниях. В его глазах часто мелькало напряжение сдерживаемого гнева. Амит был Кровавым Ангелом, но он был и самим собой. Расчленитель настолько не вписывался в шаблон Легионес Астартес, что Зефону о таком приходилось только мечтать.

— Пожалуйста, поднимите руки повыше, повелитель, — сказал Эристес.

Воин так и сделал, позволив стареющему слуге приладить к трёхглавой мышце плеча подкладную пластину из эластичного материала. Ждать уже недолго. Скоро разнесётся призыв к битве и прогонит бесполезные мысли. Зефон осознал, что медленно и шумно дышит полуоткрытым ртом. Ощутил первые признаки зова битвы, ноющую боль в челюстях, говорящую о жажде крови. Трэллы напряглись. Их запах стал едким от страха. Космодесантник заметил, как те обмениваются взглядами.

— Я не зол на вас, — попытался он успокоить рабов.

Смертные не стали просить дальнейших разъяснений. И так было ясно, что лучше этого не делать. Их отношения с господином не способствовали нарушению протокола и приличий вроде разговоров во время обряда.

Но Зефон снова удивил их, когда тихо сказал:

— Я вижу, вы вооружились.

На ближайшем ящике лежали три лазвинтовки, каждая со штыком, к каждой прилагались пистолет, чехлы и кожаная перевязь. Они были стандартного образца, побитые и потрёпанные, так что нетрудно было домыслить их истории: подняты с трупов и розданы живым.

— Вам показали, как ими пользоваться?

— Мы и так знаем, повелитель, — ответила Шафия. — В легионе нас годами этому учили.

— Ясно. — Кровавому Ангелу почти ничего не было известно о том, как трэллы жили в свободное от служения ему время. Насколько он понимал, они весьма эффективно избегали его внимания. — Я не знал.

— Это ничего, повелитель. К чему вам обращать внимание на такие вещи.

Но Зефон продолжал наблюдать, как никогда прежде заинтересованный тремя смертными, что помогали ему. Удивительно, как постарели Шафия и Эристес. Удивительно, как Шенкай походил на них обоих. Он впервые увидел юнца, когда тот был подростком — тощим как жердь мальчишкой, который поступил к нему на службу как ученик родителей, проведя первые годы в корабельных яслях для трэллов. Ещё раньше он узнал, что Шафия беременна, но его беспокоило только одно: сможет ли она исполнять свои обязанности как прежде. К её чести, смогла. Зефону ни разу не пришлось делать замечание или отмечать в уме какой-то промах. Некоторое время спустя он начал замечать ребёнка, бегающего за трэллами. Вот и всё. Он почти ничего не знал о мальчике. Ни разу не подумал о нём спросить.

Эристес и Шафия служили ему десятилетиями. До них ему служили Гиу и Шен-Ру-Лай, родители Эристеса. Как быстро прошло время.

— Я устрою так, что вы трое будете в резервных частях, которые отступят в Санктум.

Это жалкое обещание могло добавить к их жизни не больше нескольких часов, и Зефон поморщился при мысли о том, насколько оно бесполезно. Когда падёт Дельфийская стена, падёт и Санктум — не пройдёт и дня. Незавидный подарок, но это было всё, что он мог им дать.

— Я не побегу за врата Вечности, повелитель, — заявил Шенкай тоном, который показался Зефону почти оскорбительным. — Я не хочу прятаться.

— Мы умрём на стене, — сказал Эристес. — Вместе с вами.

— И с Великим Ангелом, — добавила Шафия.

Он не ожидал такой отваги и был польщён их преданностью. И всё же он задумался, так ли уж тверда их решимость. Неужели Шафия и Эристес не хотели бы, чтобы их сын насладился ещё несколькими часами жизни? Или они гордились тем, что он стремится к такой смерти?

Зефон не знал и не хотел спрашивать. Стыдно было сознавать, как мало он знал о них.

— Я прошу прощения за то, что не интересовался вашей жизнью. Это было грубо с моей стороны.

Ещё хуже. Они не привыкли к такому обращению и ничего не ответили. Теперь никто не знал, как продолжить спотыкающуюся беседу. Шафия и Эристес приладили на место его левую перчатку и принялись ввинчивать соединительные иглы, предугадывая движения друг друга с грацией, которую могли дать только десятилетия опыта. Эта задача была не просто привычна им, она стала ритуалом длиною в жизнь. Воин шевельнулся — редкий момент неловкости — и услышал, как Шенкай, стоявший позади, негромко выдохнул от раздражения. Трэлл причёсывал Зефона и туго заплетал его волосы, чтобы они не мешали в шлеме.

— Пожалуйста, не двигайтесь, повелитель, — сказал Шенкай. Зефон почти услышал, как молодой человек старается не вздыхать.

Несущий Печаль замер на месте.

— Я завтра, скорее всего, умру, — признался он. — И мне в голову приходят мысли, которые никогда не пришли бы при других обстоятельствах. Вы отлично мне служили все эти годы. Спасибо вам за вашу верность.

И снова между тремя рабами промелькнуло мимолётное замешательство. Они продолжали работу, но Зефон видел в их поведении признаки, выдававшие волнение: вставшие дыбом волоски на руке Шафии, звук, с которым Шенкай сглотнул комок в горле, сжатые губы Эристеса, сильнее обозначившиеся морщинки в углах его рта. Человеческие реакции. Инстинктивные сигналы дискомфорта.

— Спасибо, повелитель, — сказал Эристес, приладив один из наручей Зефона к руке. Воин не мог с уверенностью сказать, что выражали лица трэллов. Единственное, что было очевидно, — их неловкость из-за направления, которое приняла беседа.

Когда они подняли нагрудную пластину на место, легионер сказал:

— Старайтесь держаться ко мне поближе. Я позабочусь о том, чтобы вы как можно дольше оставались в живых.

Он не видел выражения лица Шенкая, но слышал, как голос молодого человека стал глубже из-за обуревавших его чувств.

— Вы лучше занимайтесь врагами, повелитель, а мы уж позаботимся о том, чтобы вы как можно дольше оставались в живых.

Зефон не смог найти достойный ответ перед лицом такой наивной преданности. Он позволил закончить обряд облачения в тишине, прислушиваясь к музыке крови, пульсирующей в жилах людей. Мимо, занимаясь последними приготовлениями, проходили сотни солдат, гражданских и сервиторов.

— Зефон?

Воин снова поднял голову и нашёл глазами в толпе ту, что заговорила с ним. На ней была разномастная, с бору по сосенке, броня, а на плече женщина несла потрёпанную лазвинтовку. Как и все остальные, она была лишь тенью себя, война раздавила её — и, как у всех, оставшихся в живых в эти последние часы войны, её глаза светились необъяснимой твёрдостью.

— Это вы Зефон?

— Они пристрелялись по главной стене, — тихо произнёс Зефон, и холод пробежал по его телу. Трэллы замерли, мгновенно узнав эти слова. Они обернулись к той, что вызвала внезапный ужас их господина.

— Вы Зефон, правда ведь?

Кровавый Ангел кивнул.

— Да.

Женщина подошла поближе, и, о чудо, она улыбалась. Усталая, но всё же настоящая улыбка — здесь, в самом неподходящем для этого месте.

— Я так и думала, что это вы. Все Ангелы похожи, но у вас… — Она подняла руки в перчатках и несколько раз сжала и разжала кулаки, изображая его серебристую бионику.

Зефон посмотрел на женщину с волосами-сосульками и грязным лицом и вспомнил их первую встречу несколько месяцев назад на Преграде Горнона. Вспомнил, как приказал ей убраться со стены, когда начался артобстрел. Как прижал её к груди и заслонил своим телом, когда стены обрушились на них.

— Приветствую, Керис Гонн.

— Мне сказали, что вы погибли. Или так близки к смерти, что разницы почти нет. Знаете, я ведь сопровождала ваше тело до бастиона Разави. Тогда, несколько месяцев назад.

— Нет, я не знал. — Это тронуло его до такой степени, что он не мог выразить словами. — Вы очень добры.

— Когда мы добрались, вас поместили в стазис, а мне сказали уходить. Потом я узнала, что вы живы. Я была уверена, что это ещё одна дурацкая военная байка. Ещё одна ошибка среди, ну, знаете, многих.

— С учётом физиологии астартес и то и другое технически верно. Я был одновременно и мёртв, и жив. — Цитадель затряслась. По наплечнику Кровавого Ангела забарабанили камешки и пыль. — Я рад, что вы тоже пережили Горгон.

— Это благодаря вам. — Керис протянула руку и коснулась его лица. В этом жесте не было чувственности, скорее осторожное любопытство. Женщина провела кончиками пальцев по линии скулы и челюсти; материя перчатки казалась ещё темнее на фоне его белой кожи. — Я так и не видела вашего лица. Вы и вправду похожи на других. Но вы бледнее. Я почти могу разглядеть вены на щеках… и глаза у вас светлее. Вы выглядите мягче, чем некоторые из ваших братьев.

— На самом деле это не так.

— Поверю на слово.

Дознаватель Гонн казалась намного увереннее, чем та заблудившаяся архивистка из нового ордена владыки Дорна, которую он запомнил. Керис ощутила, что прикосновение вызывает у него неловкость, и со слабой улыбкой убрала руку.

— Я отправляюсь в Санктум. Прикомандирована к Третьей Зохаринской стрелковой бригаде. — Гонн оглянулась назад, где её с разной степенью нетерпения ждали несколько имперских солдат. — Я просто… Я должна была сказать вам спасибо. Вы спасли мне жизнь. И не говорите «не за что», потому что ещё как есть!

— Пожалуйста, Керис. — Зефон не знал, что ещё сказать, и смущённо добавил: — Право, я рад, что вы живы.

По крайней мере, ещё на несколько дней. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не добавить этого.

А Керис Гонн явно почувствовала неловкость момента и попрощалась, не желая затягивать.

— Да хранит вас Бог-Император, Зефон.

Он вскинул голову, услышав эту фразу, но её тон не допускал возражений, словно эхо того, чем стало её звание в последующие тысячелетия. Женщина отошла, оставив его с трэллами, и только ещё раз оглянулась через плечо.

Больше он её не видел.

Архана Лэнда он нашёл на укреплении. Похоже, марсианин применил свою обычную антисоциальную магию и занял место на стене, где почти никто больше не захотел задержаться. Зефон пробрался к облюбованному Лэндом уголку изоляции по краю ближайшей толпы, извиняясь перед солдатами Имперской Армии, которые шарахались с его пути. Там они и стояли, не говоря ни слова. Просто глядели на пустоши.

Была ночь… то есть относительная ночь. И день, и ночь теперь выглядели одинаково — как фиолетовый закат.

Небо, на которое все старались не смотреть, раздирали электромагнитные помехи, танцующие зарева, созданные из скверны варпа и отражённого огня тысяч других войн на поверхности планеты. Зефон уже видел, как из-за присутствия на орбите огромных флотов возникали атмосферные возмущения, и это был не тот случай. Низко над горизонтом, над далёкой ордой, окружавшей Санктум, он замечал туманные по форме и богоподобные по величине фигуры, что когтями и зубами пробивались сквозь тучи. В последний раз, когда он посмотрел прямо вверх, в штормовой черноте кружил почти человеческий череп в полнеба размером. Его челюсть двигалась на сухожилиях из клубов дыма. Из пустых глазниц слабо поблёскивали чахлые звёзды. Потом, то удаляясь, то приближаясь, он исчез, растворился в грозовых тучах. Зефон не стал ждать, что появится следом.

Рядом с техноархеологом стояла женщина-скитарий и тоже молчала. Зефон не знал почему — потому, что ей было нечего сказать, или потому, что она была из тех, кто не мог говорить. Вроде бы почти никто из них не мог. Сапиен, обезьяноподобный, сидел на её наплечнике. Зверь бесцельно проводил своими до странности человеческими пальцами по царапинам на её шлеме, будто составлял в уме их карту.

Зефон поприветствовал его щёлкающим звуком, одним из тех, что обезьянка иногда издавала. Сапиен глянул на космодесантника, повторил тот же звук и продолжил своё исследование головы скитария.

Мимо проходил титан, совершая обход вокруг стены. Это была одна из богомашин Игнатум, но её красно-жёлтая геральдика почти облезла из-за месяцев битв и пыли в воздухе. Земля дрожала в согласии с её медленной поступью. Силовые кабели свисали с соединений брони, словно растянутые вены. Руки титана со встроенным оружием могли стирать в порошок жилые башни, но сейчас они стонали под собственным весом — так ослабила война плечевые механизмы.

На корпусе машины, выведенное облупившейся бронзой, красовалось её имя: «Иракундос» — «вспыльчивый». Она казалась такой же изнурённой, как люди, которых накрывала её тень. И почему-то такой же нетерпеливой.

Зефон отвёл взгляд от титана и посмотрел на стену — влево, потом вправо. Бросались в глаза поблёкшие в битвах цвета доспехов астартес, поредевшие отряды которых принимали по готовности новые подразделения, а редкие всплески золота отмечали последних выживших Сестёр Безмолвия и кустодиев.

Дельфийская стена казалась Зефону отвратительной. Будто памятник компромиссу, она была приговорена к уродству под давлением необходимости. До войны она служила только для украшения. Куртина из сияющего мрамора, окружавшая грандиозный дворец Императора, не дальше километра от безупречных шпилей Внутреннего Санктума.

Прогнозируя, какую форму примет война, когда достигнет этого рубежа, Дорн сделал всё возможное, чтобы последние защитники готовы были встретить наступающую орду. Подстраховка следовала за подстраховкой. Стену напичкали оборонительными турелями, укрепили многочисленными слоями пластали и скалобетона, превратили в бастион, который защищали более ста тысяч воинов, дислоцированных в Святилище. Кустодии. Сёстры Безмолвия. Кровавые Ангелы. Белые Шрамы. Имперские Кулаки. Солдаты Имперской Армии. Беженцы. Гражданские. Все они плечом к плечу стояли в тени присматривавших за ними титанов.

По верху стены размещались батареи ПВО. Встроенные в стену колыбели для титанов, где стояли богомашины Легио Игнатум, были защищены массивными пустотными щитами и готовы приступить к ремонту подопечных, как только машины вернутся в свою обитель. На поверхности бастионов виднелись посадочные площадки, где заправлялись и готовились к вылетам штурмовики и низковысотные истребители. Сложный комплекс машинных духов, вмонтированный в наиболее укреплённые участки стены, управлял сетью противоартиллерийских орудий: он выдавал постоянно обновлявшийся поток данных, который командовал движением тысяч оборонительных батарей и источников отражающего поля. Дельфийская стена была готова перехватить вражеский огонь в любом виде — физического ли обстрела или завывающей энергии. Вдобавок ко всему за спинами защитников вышагивал специально оснащённый титан типа «Разжигатель войны» «Малакс Меридиус»; нацелив все свои вооружения вовне, он патрулировал территорию между Санктумом и стеной, чтобы уничтожить любой летательный аппарат или снаряд, который мог прорваться мимо батарей.

Как бы великолепно это всё ни звучало, Зефон не был слеп к реальности, которая его окружала. Орда, что скоро обрушится на них, сотрёт с лица земли все эти грандиозные приготовления в течение нескольких часов. Для другого исхода защитников было слишком мало, а врагов — слишком много.

Их слабостью была арка. Дельфийские врата — часть укрепления, возведённая над Великим проспектом, — строили без учёта соображений обороны. Их проектировали для парадов, чтобы солдаты и титаны могли пройти по проспекту, миновать арку и Дельфийскую стену и подняться по ступеням Королевского тракта. Не предусмотрели ни врат, которые можно было бы закрыть, ни баррикад, которые можно было бы возвести. Десятилетиями арка представляла собой открытый зев, ведущий прямиком к вратам Вечности.

Когда настало время для подготовки к обороне Терры, Дорн приказал своим военным инженерам встроить в арку одни за другими несколько подъёмных ворот, которые могли бы перекрывать проспект, усилить и защитить их настолько, насколько позволяли пределы мастерства механикусов, а потом возвести над аркой укреплённую цитадель. Эта крепость была не просто орудийной платформой, но собором, посвящённым смерти вражеских титанов.

Орда магистра войны могла атаковать стену с любого направления, но самая жестокая битва будет здесь, где рубеж слабее всего, вокруг недавно укреплённой арки. Здесь защитники собрали львиную долю своих сил. Уже на подходе к вратам орда будет разделена минными полями, артиллерией и оборонительными турелями, единственная цель которых — уничтожить всё, что приблизится по Великому проспекту. Десятки тысяч захватчиков погибнут, не достигнув даже первых подъёмных ворот, а за теми ждут ещё двое, каждые в шесть метров толщиной, — идеальные очаги сопротивления, откуда защитники смогут поливать врагов огнём и насмехаться над ними, если те будут прорываться через одну преграду за другой.

Зефон перевёл взгляд от стены к лежащим за ней пустошам. Там гибла даже земля. Будто недостаточно было убить на ней всё живое, сама почва потемнела от порчи, превратилась в бугры, ухабы и глинистые выступы. Кратеры от бомбардировок стали лужами дымящейся органической грязи. Даже смотреть на это было больно, так же, как болела голова от взгляда в иллюминатор во время варп-перехода.

«Как можно сражаться за такое? — подумал Зефон, наблюдая за кишащей на горизонте ордой. — Как могут они хотеть такого?»

Предатели верили, что это необходимо, ответил он на собственный вопрос, ибо знал, что это правда, хоть и не понимал, как она стала возможной. Что бывшие побратимы должны были пережить, что увидеть, чтобы поверить в необходимость этого?

Над рядами врагов воздвиглись силуэты титанов. С каждым часом всё больше их стекалось от павшей Последней стены, и машины группировались для решающего штурма, словно пантеон сгорбленных богов. Дорн поступил правильно, когда удержался от соблазна ввести силы Легио Игнатум в бой и сохранил значительное количество их вокруг Санктума в готовности к этим последним дням, но даже титаны в марсианском красном, что вышагивали рядом с Дельфийской стеной, теперь оказались в меньшинстве. Что же до титанов, высившихся над ордой в своём неусыпном бдении… Они отбрасывали странные тени, их спины согнулись в новых положениях, на их «головах» чудились лица с непостижимым уродливым выражением. Некоторые, казалось, состояли скорее из плоти и крови, чем из священного железа. Другие плотоядно взирали на стену; даже с такого расстояния ощущалась их болезненно-животная аура.

А над ними, в ночном небе…

«Не смотреть вверх».

Он снова перевёл взор ниже горизонта.

Ни в одну из этих мыслей Зефон не посвятил Лэнда. Было приятно находиться в компании если не друга, то по крайней мере приятеля. Их с Арханом взаимоотношения никак не касались войны, а в жизни Кровавого Ангела такое встречалось нечасто. Зефон дорожил этой дружбой, хотя к техноархеологу трудно было испытывать симпатию.

— Эй, ты опять, — с ухмылкой сказал Лэнд.

Зефон прислонился к зубчатой стене, положив руку в перчатке на верх зубца.

— Понятия не имею, что ты имеешь в виду.

Архан прищурил глаза, которые и в лучшие времена походили скорее на узкие щёлочки. Надтреснутые очки он сдвинул на потный лоб.

— Ты опять созерцаешь мир с этим до жалости одухотворённым видом. В самом деле, Зефон, это просто невыносимо. Ты такой серьёзный. Такой искренний. Ты почти олицетворяешь свой мелодраматичный легион, и, скажу я тебе, это утомляет хуже боевых действий.

— А. — Кровавый Ангел кивнул. — Прости меня, друг мой.

— Вот видишь? Опять! Не «извини, Архан», а «прости меня, друг мой». Ты и на Преграде Горгона мне нервы портил, а уж после бастиона Разави… — Лэнд остановился и издал раздумчивое «хм-м-м» продолжительностью в несколько секунд. Зефон поднял брови в ожидании ответа. — Ты такой же, как был, только хуже. Ещё тише. Ещё спокойнее. Знаешь, это раздражает.

— Я по-прежнему не понимаю, что ты имеешь в виду. — Однако Зефон уже засомневался, вправду ли это так.

— А что ты не единственный Кровавый Ангел, с кем я разговаривал в этом году, понимаешь? Я ведь слышал истории про Несущего Печаль. Ты был такой горячий. Весь этот гнев, агрессия… Когда мы встретились, ты страдал из-за увечья, и твои притуплённые эмоциональные реакции объяснялись химией депрессивного мозга. Но теперь-то…

Лэнд снова остановился на середине фразы и испустил очередное долгое «хм-м-м».

— А впрочем, всё равно. Почему бы тебе не плюнуть на нас, презренных смертных, как Амит, и не отшвырнуть с пути, как замешкавшихся собак?

Зефон почти улыбнулся.

— Ты преувеличиваешь резкость моего брата Нассира.

— Ничего я не преувеличиваю, и ты сам это знаешь. — Марсианин отвёл взгляд и указал на пустоши, простирающиеся до пыльного горизонта. — Мы завтра умрём, да?

Зефон задумался, как ответить на вопрос, и это было странно, потому что ответить можно было только одно.

— Да. Если не завтра, то через день или два. Боюсь, ты прав.

— Я всегда прав, — отрезал Лэнд. — Но подожди. Ты боишься, что я прав? Я думал, вы не знаете страха.

Трэллы заплели длинные волосы Зефона, чтобы те не лезли в лицо, и всё же он отбросил выбившуюся прядь с виска. Воин смотрел на расплывчатые силуэты далеко в пыли. Орда пока находилась за пределами досягаемости стенных орудий, но каждый из защитников вёл в уме безмолвный отсчёт.

— Мы знаем страх, — тихо сказал Зефон. — Мы просто приучены с ним справляться.

И снова упала тишина. Относительная тишина — даже на их участке стены были другие солдаты, которые переговаривались неподалёку, турели, которые сканировали местность, ветер, который просто дул, и гром артиллерии, что зловеще доносился с другого конца осаждённого континента. Но между ними тремя — четырьмя, если считать Сапиена, которого Зефон, впрочем, всегда считал, — повисло напряжённое молчание.

Наконец Лэнд повернулся к нему. В его глазах легионер увидел жадное любопытство.

— Завтра Девятый будет говорить так же откровенно?

— Владыка Сангвиний, — мягко поправил его Зефон. — Мой отец произнесёт те слова, что захочет произнести. Не моё дело предполагать или заранее воображать, что он скажет. Ты когда-нибудь слышал речь примарха?

Архан Лэнд уклончиво покряхтел.

— Никогда не угадаешь, что он скажет. Он действует и думает не так, как другие примархи.

— Судя по тону, ты этим страшно гордишься. — В голосе техноархеолога вдруг послышалась усталость. — Почему ты здесь, Зефон? Чего ты от меня хочешь?

Кровавый Ангел склонил голову, наблюдая за маленьким марсианином с бесконечным терпением.

— Я буду сражаться вместе с остатками моей бывшей роты, Высокого Воинства.

— Знаю, знаю, как волнующе. Но я-то тут при чём?

— Многие наши трэллы будут с нами в качестве вспомогательных отрядов. Я хотел бы попросить тебя держаться рядом с Эристесом, Шафией и Шенкаем, поближе ко мне.

— И всё? — Лэнд фыркнул со своей обычной заносчивостью. — Что ж, если хочешь… В последний раз, когда мы встречались, они показались мне вполне сносными, а одно место на этой стене ничуть не хуже другого.

— Я серьёзно, Архан. Ты согласен стоять рядом с ними? Защищать их?

— Да, да, да. Хватит причитать.

Зефон поблагодарил его.

— И это всё? — повторил Лэнд. — Всё, чего ты хотел? Полагаю, сейчас ты уйдёшь.

— А ты… хотел бы, чтобы я остался?

Старик сглотнул с таким звуком, будто у него в горле и правда что-то застряло.

— Я не хочу умирать, Зефон.

Кровавый Ангел начал отвечать, ожидая от марсианина знакомой иронии, но мужчина вдруг заплакал. Совершенно застигнутый врасплох, Несущий Печаль секунду помедлил, а потом опустился на одно колено, чтобы приблизиться к Лэнду. Он не стал трогать человека. Он знал, как Архан ненавидел прикосновения.

— Я слишком важен, — в промежутках между рыданиями Архан Лэнд выговаривал слова, полные накопившихся чувств. — Мне ещё нужно столько всего открыть заново, столько секретов Тёмной эры… Я могу принести так много пользы. За столь многое меня ещё не оценили по достоинству.

Зефон подавил вздох. Глупо с его стороны было поверить, будто в излияниях Лэнда могло содержаться что-то, кроме ещё большего тщеславия.

Скитарий, стоявшая рядом, наблюдала за этой сценой в хрупкой тишине, не проявляя ни неловкости, ни сочувствия. Потом она прикоснулась к магосу — положила железную руку на плечо марсианина. Поразительно, но тот с ласковой признательностью погладил металлические пальцы. Зефон едва мог поверить своим глазам. Псайбер-обезьяна, до того удобно устроившаяся на плече скитария, перепрыгнула на спину Лэнда и нежно зачирикала что-то хозяину.

Техноархеолог поднял на Кровавого Ангела красные, усталые глаза.

— Я боюсь.

— Бояться — это очень по-человечески. Я бы подумал о тебе хуже, если бы ты не был напуган, Архан.

— Некоторые люди тратят жизнь на то, чтобы пулять друг в друга генетическим материалом и плодить своих отвратительных мелких полуклонов. И так гордятся этим, будто иметь детей, выполнять свою базовую биологическую функцию — бог весть какое достижение. Их потомки — это то, что останется от них в будущем. Они находят в этом утешение. Но не я. У меня есть Поиск Знания. У меня есть мои переоткрытия. Однажды весь Империум будет знать моё имя. Вот как всё должно быть. Я не хочу, чтобы всё закончилось здесь, вот так. Не хочу, чтобы меня затопил поток чёрного ужаса.

Космодесантник нерешительно протянул руку.

— Не трогай меня! — рявкнул Архан, и Кровавый Ангел отстранился. — Что будет завтра, Зефон? Ты-то хоть знаешь?

Вряд ли Лэнд желал, чтобы ему подробно очертили тактическую ситуацию. Всё и без того предельно ясно.

— Они подойдут к Дельфийской стене максимальными силами, сосредоточив свой натиск на арке. Как только они прорвутся через врата или переберутся через стену, сражение превратится в отдельные конфликты, поддерживаемые обеими сторонами. Они будут драться, чтобы удержать позиции, а мы — чтобы выбить их оттуда, пока они не закрепились. Когда стена падёт, те, кто назначен в арьергард, пожертвуют собой, чтобы удерживать врага от прорыва в Санктум так долго, как только возможно. За исключением кустодиев. Некоторые из них останутся с нами на стене, но большая часть будет в Санктуме для предотвращения неожиданных диверсий. Когда мы потеряем стену, что случится в промежутке между одним и тремя днями сражений, у всех выживших будет шаткая возможность отступить с боями по Королевскому тракту. Но до того как враг достигнет Санктума, владыка Сангвиний и кустодии замкнут врата Вечности.

Лэнд смотрел на него со смешанным выражением подозрительности и тревоги.

— Это что, шутка?

— Н-нет, — Зефон ответил не сразу, полувопросительно, неуверенный, правильно ли понял вопрос. — Я, кажется, не сказал ничего особенно смешного.

— Они бросят нас здесь?

Иногда Зефону трудно было понять, как Архану Лэнду, человеку неоспоримой гениальности, может настолько недоставать проницательности.

— Мы стоим на стене последней крепости Императора. Отсюда отступать некуда. Да, Кустодианская гвардия вернётся к Императору, чтобы умереть вместе со своим повелителем, но не раньше, чем здесь, на стене, всё будет потеряно. Мы сделаем всё, что в человеческих силах, чтобы продержать врата Вечности открытыми так долго, как это возможно, но Дельфы — это и вправду последняя линия обороны. Именно здесь мы можем собраться в количестве, достаточном, чтобы отражать атаку в течение нескольких дней, если всё пойдёт по наилучшему из сценариев. Именно здесь у нас наиболее защищённые позиции на всей Терре. Именно здесь у нас есть слабая надежда дождаться подкреплений откуда бы то ни было. Но все эти преимущества исчезнут, как только враг пройдёт во врата Вечности. Не останется ни тактики, ни стратегии, ни надежды. В Санктуме бой пойдёт за каждую комнату, за каждый зал, а твари из варпа будут проявляться где угодно по собственному капризу. Это будет резня.

Слёзы в глазах Лэнда высохли. Он смотрел на Зефона с выражением холодного, отстранённого ужаса на лице. Это был человек, разгадавший загадки Тёмной эры технологий, которые сводили других с ума, человек, возглавлявший экспедиции в гробницы-ловушки неведомых машинных королевств… Но пока он слушал легионера, спокойно описывавшего грядущую битву, вся кровь отлила от его худого лица.

— Это ещё не всё, — проговорил он. — Ты что-то скрываешь, по глазам вижу.

Зефону не нравилось то, что он уже рассказал, — не пришёл он в восторг и от того, что пришлось сказать следом.

— Пока мы удерживаем Санктум, мы готовы ко всему. Но, я думаю, прежде чем напасть, они попытаются нанести ущерб нашему боевому духу. Они не могут сломить нас, но могут уязвить нашу решимость и ослепить нас гневом.

Лэнд обменялся взглядом со своей новой приятельницей-скитарием, которая проблеяла что-то на скит-коде, а потом снова посмотрел на Зефона.

— Она спрашивает, что ты имел в виду.

— Я не хочу говорить об этом, Архан, на случай, если ошибаюсь. Я надеюсь, что не прав. — Зефон взглянул на пустоши, в сторону бесчисленной орды. — Но если прав, то на заре вы сами увидите.

Лэнд снова сверлил его взглядом. И снова Кровавый Ангел обнаружил, что понятия не имеет, какой гамбит старик попытается провернуть в разговоре с ним в следующий раз. Взгляд скитария, скрытый за гудящим, недавно отремонтированным моновизором, встроенным в помятый шлем, тоже был направлен на него. Легионер никак не мог понять, о чём она думает; какими бы ни были её мысли и чувства, они, вероятно, навсегда останутся тайной. По крайней мере, для него.

— Скажи мне, Зефон. Просто скажи. Ты боишься?

Что ответить в такую минуту? Может быть, он должен оставаться астартес — непоколебимым до самого конца, скалой, о которую разобьются волны врагов? Конечно, такое непреклонное мужество ободрило бы защитников. Конечно, такой и была его роль как легионера в эти последние дни… разве нет?

Или он должен быть человеком? Сверхчеловеком, конечно, но сохранившим человечность. Должен ли он признаться, что испытывает эмоции, в которых воины легионов не признались бы ни за что или которые приучили себя не ощущать?

Ответ был очевиден. Он поступит как Кровавый Ангел. Всё прочее было бы фальшью.

— Да, — сказал он. — Я боюсь.

Лэнд уставился на собеседника немигающим взглядом.

— Боишься смерти?

— И да и нет. Меня не пугает мысль о том, что клинок или болт оборвут мою жизнь. Я не боюсь боли и не боюсь пустоты, что придёт позже. Но вся эта физиология… Когда орда набросится на нас, мои сердца забьются сильнее, во рту пересохнет, я испытаю потребность бежать. Несмотря на сверхчеловеческую выдержку, что-то человеческое затрепещет во мне, захочет отступить, сохранить моё существование. Я почувствую это, но не покорюсь. Когда говорят, что мы не знаем страха, это потому, что так кажется со стороны. Но мы ощущаем страх, просто не поддаёмся ему. Мы не позволяем эмоциям влиять на наши поступки. В этом смысле мы не бесстрашны, просто смелы.

Архан поразмыслил над услышанным.

— Знаешь, если бы ты сказал, что боишься только покрыть себя позором или погибнуть, не исполнив свой долг, меня бы стошнило.

Неожиданно для себя Зефон улыбнулся.

— Слишком поэтично?

— Нет, слишком похоже на гроксово дерьмо. — Лэнд смахнул с лысой макушки осевший на ней пепел. — Но вообще-то нетрудно быть храбрым, если ты практически бессмертен.

С этим Зефон не мог поспорить. Даже пытаться не стал.

— Да, это играет свою роль. Но, так или иначе, завтра я умру, несмотря на всю генетику Легионес Астартес. В этом отношении я так же смертен, как и ты, и эти отважные люди, стоящие с нами на стене.

Марсианин всё смотрел на него, словно стараясь разглядеть что-то в его лице. Чересчур уж долго он смотрел.

— Ты правда в это веришь, да? Что глубоко внутри ты совсем как мы.

Зефон не ответил. Он уже изложил свою точку зрения, которая говорила сама за себя.

— А теперь, мой баальский друг, я объясню, насколько ты неправ. — Лэнд указал на них обоих. — Разница между нами — разница между нашими видами — в том, что мы живём, а вы существуете. Когда мы умираем, Галактика теряет наши мечты, надежды и устремления. Всё, что мы могли бы сделать, исчезает из мироздания, навеки теряет возможность осуществиться. Не рождаются дети. Не совершаются открытия. Даже если умирает один из хнычущей массы, которому суждено совершить ничтожно мало, это всё равно безмерная утрата потенциала. И это трагедия, потому что трагичность измеряется утратами. А вы? Вы — оружие. Вы созданы для войны, вы никогда не имели иного предназначения или иного будущего. Ах, ты завтра погибнешь? Возможно. Но ты погибнешь, делая то, для чего создан, умрёшь в точности так, как тебе назначено умереть. О чём ты мечтаешь, Зефон? Какую жизнь ты ведёшь, когда не сражаешься? Какой вклад ты вносишь в процветание вида, кроме расширения его территории с помощью своих недюжинных способностей к пролитию вражеской крови? Когда умирает кто-то из твоего вида, астартес, — и давай не будем забывать, что именно по вашей вине половина Галактики сейчас в огне, — так вот, когда погибает кто-то из твоего вида, это не большая трагедия, чем когда ломается меч. Не разбиты мечты. Не разрушены судьбы. Просто оружие сломалось, выполняя своё предназначение. Вот почему вы не имеете права на страх, Кровавый Ангел. Смерть для вас почти ничего не значит. По сравнению с нами вам нечего терять.

Теперь в глазах Зефона не осталось никакого веселья, пусть даже холодного. Не осталось ничего. Его черты потеряли даже те едва заметные следы индивидуальности, что Лэнд до сих пор за ним признавал. Остался только ангельский шаблон, делавший его неотличимым от прочих воинов легиона.

Зефон задумался, что сказать и стоит ли вообще что-то говорить. До этого момента всё их общение шло в таком духе — остроумные замечания Лэнда, полные объяснимого отвращения к генетически изменённым сверхлюдям, шутливые и добродушные возражения Зефона. Но теперь Кровавому Ангелу стала понятна вся глубина ненависти Архана Лэнда, и он обнаружил, что у него нет подходящего ответа.

Потому что он прав. Эта предательская, чудовищная мысль обожгла его.

Лэнд уже отвернулся, его не интересовало, что Зефон может сказать. Бронированная рука Кровавого Ангела с мягкой, но непререкаемой силой опустилась на плечо старика.

— Не трогай м…

— Заткнись, Архан. Пожалуйста, хоть раз в жизни заткнись.

Лэнд моргнул. Изумление лишило его дара речи, что и в самом деле случалось нечасто.

— Может, ты и прав. Ты не сообщил мне ничего нового: всё это я передумал уже сотни раз. Но мне нужно твоё обещание, что завтра ты преодолеешь свою обычную трусость. Ты отбросишь себялюбие, которое выдаёшь за здравый смысл, и будешь стоять рядом с Шафией, Эристесом и Шенкаем. Я могу терпеть твою ненависть, злобу и бесконечные нападки, но трусости не прощу. Запомни эти слова, друг мой. Если я узнаю, что ты бросил их перед лицом опасности после того, как согласился стоять рядом с ними, я найду тебя, где бы ты ни прятался — без сомнения, в луже собственной мочи, — и убью.

Лэнд вытаращился на него с раскрытым ртом.

— Я забью тебя до смерти голыми руками, Архан. Этими самыми руками, которые ты мне дал. Ты меня слышишь? Ты понимаешь, что я говорю?

Марсианин закивал.

— Хорошо. — Несущий Печаль отпустил его. — Теперь иди поспи, пока можешь. Тебе будет полезно. И не смотри вверх.

Он отошёл, оставив Лэнда краснеть под взглядами ближайших солдат. Последним, что Кровавый Ангел от него услышал, было умозаключение, которое техноархеолог высказал своей спутнице-скитарию:

— А он изменился.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ. Любопытный выбор посланника

Трансакта-7Y1

Когда по всей Дельфийской стене прозвучал сигнал к подъёму, скитарий ухватила свою новую винтовку за ремень и поднялась на металлические ноги. На самом деле она не спала — во всей полноте этой роскоши создатели ей отказали, — просто дремала, прислонившись к парапету между двумя бойницами. Вокруг сотни солдат делали то же самое: хватались за оружие, стряхивали остатки неглубокого сна. Архан Лэнд, прикорнувший на мраморном полу в своём ветхом плаще, заворчал, отказываясь вставать. Сапиен проявил много больше энтузиазма. Обезьяноподобный вспрыгнул ей на плечо и зачирикал простенькие фразы на скит-коде.

Трансакта-7Y1 ответила на собственном варианте кода — похожем на тот, что использовало создание, но приправленном жаргоном её макроклады, — что да, она примет все меры, чтобы защитить обезьянку. Сапиен выразил кодированную надежду, что она останется в живых, если окажется на это способна. В ответ скитарий согласилась, что выживание было бы самым желательным исходом, но не самым вероятным, правда?

Псайбер-обезьяна сузила механические глаза и осмотрела то, что собиралось на горизонте. Секунду спустя Сапиен подтвердил, что да, выжить вряд ли представляется возможным.

Трансакта-7Y1, вопреки действующему приказу, быстро взглянула вверх. В небесах, которые лишь периодически открывались восприятию сквозь завесу пепла, колыхались щупальца тошнотворного сияния aurora borealis. Казалось, магнитное поле Терры поражено раком.

— Началось? — спросил Лэнд из своего убежища.

Трансакта-7Y1 подтвердила, что да, началось.

Глаза марсианина расширились от страха, но этот страх был притуплён тем, что могло возобладать над любыми эмоциями. Усталость пересиливала всё остальное, тело и разум не могли отдать больше, чем уже отдали, отчего Архан Лэнд выглядел полумёртвым. Провести в этом безумии почти год, днём и ночью, от рассвета до заката, месяцами задыхаться от пепла и пыли, снова и снова отступать от горящих бастионов, бежать от наступающей орды, вслепую драться в руинах, участвовать в сотнях военных советов, от которых так и разило предстоящим провалом, исчерпать последнюю йоту своей энергии, сколько её ни было, только чтобы оставаться в живых, пока Терра вокруг полыхала… Он совсем выбился из сил. Теперь, когда бежать больше некуда, Лэнд слишком обессилел, чтобы бояться.

И не он один. Трансакта-7Y1 не могла авторитетно судить о человеческой мимике, но то, что она наблюдала в измождённых чертах Архана Лэнда, отражалось на лицах у всех вокруг — у гражданских, у беженцев, у солдат.

Хотя, подумала она, теперь все они стали солдатами. Любой, кто мог держать винтовку, сжимал её в руках. Конец света выступил великим уравнителем.

Трансакта-7Y1 всмотрелась в пустошь. Моновизор щёлкнул, приближая изображение и наводя резкость.

— Титаны? — спросил Лэнд, не поднимаясь. — Они послали вперёд титанов?

Скитарий ответила не сразу. Она вернула изображение к нормальному масштабу и посмотрела на защитников, стоявших слева и справа от неё. С одной стороны теснились солдаты Имперской Армии из 91-го Индустанского десантного (без своих традиционных гравишютов: в последней битве им ниоткуда десантироваться не придётся), и ей не требовалась особая проницательность, чтобы увидеть, как они растеряны. Те, у кого имелись магнокли, выглядели не просто растерянными, они явно были в ужасе.

С другой стороны стояли Зефон, офицер Легионес Астартес, бывший доминион Высокого Воинства, и три неаугментированных человека, которых он называл своими трэллами. Далее на стене находилась группа Кровавых Ангелов, одним из которых был Нассир Амит, доминион Расчленителей, без шлема. Трансакта увидела, как легионер наклонился, опершись кулаками на парапет, и вгляделся в надвигающуюся на них воплощённую злобу. 7Y1 услышала, как он — очень отчётливо — произнёс:

— Бесчестные ублюдки.

Трансакта снова окинула взглядом орду на горизонте. Хоть её шлем и починили, расстояние всё же скрадывало важные визуальные детали. Она положила ствол своей новой трансурановой аркебузы на парапет перед собой и прильнула к оптическому прицелу.

Нелегко было соотнести то, что она видела, с каким-либо контекстом. Так она и передала коротким отрывком кода своему новому благодетелю.

— Звучит неоптимально, — ответил обеспокоенный реакцией окружающих Лэнд, наконец поднимаясь на ноги.

Трансакта-7Y1 регулировала снайперскую винтовку, а техноархеолог рядом с ней крутил и настраивал свои мультиспектральные очки. Вдвоём они вглядывались в пустоши, где сама земля оживала. Дышала. Менялась.

«Затмевалась», — подумала скитарий.

Волна порчи прокатилась по истерзанной земле, поглощая расстояние между укреплением и остановившимися рядами врагов. Развороченная взрывами почва на глазах разлагалась, камни чернели, кое-где пузырились, в других местах прорастали щупальцами плоти, растрескивались, выпуская шевелящиеся корни.

У порчи был вестник. Из орды выступил один-единственный титан и размеренно зашагал по пустоши, внешне спокойный, хотя Трансакта-7Y1 почти ощущала жар ядерного синтеза в его сердце-реакторе. Отходя от вражеских рядов по распространявшемуся всё дальше ковру порченой земли, богомашина росла на глазах. Прошло полминуты, и вот скитарий уже слышала громовую поступь, приглушённую расстоянием.

— Он в пределах досягаемости стенных орудий, — заметил кто-то из ближайших Кровавых Ангелов.

— Ждём, — ответил Амит.

Трансакта-7Y1 всё ещё смотрела в оптический прицел. Это был титан типа «Разбойник», и по мере того, как он приближался, сквозь редеющий туман проглядывала окраска — королевский пурпур Легио Мордаксис. Ей довелось недолго сражаться вместе с ними девять лет назад, во время приведения к Согласию мира с обозначением «308-13», и тогда скитарий очень гордилась этой честью.

Сердце упало. Точнее сказать, Трансакта пережила затянувшийся миг эмоциональной нестабильности, который в действительности не имел ничего общего с процессами, происходящими в её сердце.

Она повела прицелом сначала в одну, потом в другую сторону от титана, рассматривая скопища орды в отдалении. По краю линии фронта вырос лес арматуры и шестов из исковерканного металла, возведённый в последние дни тяжким трудом неизвестного количества рабов, сервиторов и демонических созданий. В слабом утреннем свете видно было, что лес не простаивал впустую — его использовали в качестве кольев и виселиц для узников, дёргающихся и искалеченных.

Трансакта-7Y1 навела фокус на одного из пленников, привязанного к ржавому столбу. Она не узнала полковые цвета униформы, но он определённо был пехотинцем. Бронежилет висел клочьями, разорванный ударами бича. Вместо лица у него было месиво из крови и колючей проволоки. Ни зубов, ни глаз, ни рук — всё это отняли те, кто пленил его, прежде чем связать и повесить здесь умирать.

Внизу, на уровне ног несчастного с отрезанными ступнями, его агонией наслаждался мутант-надзиратель — рогатый зверолюд ревел по-ослиному и хохотал, неслышно из-за расстояния, но животная радость ясно выражалась на лице твари.

Титан приближался. Позади него сотни замученных пленников, выставленных напоказ перед защитниками, превращались в тысячи. Они висели на пронзённых конечностях, покачивались в колыбелях из колючей проволоки. Некоторых даже заставляли брести вперёд, со смехом подталкивая к линиям лоялистов, словно низкий прилив, набегающий на Дельфийскую стену. Многие ползли по порченой земле — обрубки ног не оставляли им иного выбора, кроме как тащиться животом по грязи. За ними двигались те, кто не мог даже ползти, — безрукие и безногие, отравленные, умирающие.

Втиснутые в гражданские транспортёры с открытым верхом, прикованные к бортам грузовиков снабжения и армейских «Химер». Сотни машин катились вперёд, и ни одна не стала объезжать волну калек на их скорбном пути к укреплению. Ноги и гусеницы вминали раненых в землю с полным безразличием. Разумеется, на изъеденной порчей земле машины сталкивались и переворачивались, одни вязли в раскисшей почве вместе со своим жалким умирающим грузом, другие расстреливали ракетами их собственные надзиратели.

Среди пленных Трансакта-7Y1 видела изуродованных скитариев. Она видела техножрецов и марсианских слуг, чьим единственным грехом была непоколебимая вера в Омниссию и в его представление о том, каким должен быть Марс. Желчь обожгла горло при виде таких же солдат, как она сама, лишённых божественной бионики, пронзённых, распятых, связанных полотнами колючей проволоки, ползущих по распаханной земле в тщетной попытке найти убежище.

Что двигало этими беглецами, самыми жалкими из всех, задумалась она? Что за смесь из жуткой надежды и безрадостной реальности плескалась в их одурманенных болью мозгах? Возможно, некоторые и впрямь надеялись обрести безопасность, получить помощь — возможно, даже лечение, — если бы они добрались до своих собратьев-защитников Дельфийской стены. Но сколь многие, лишённые органов чувств, не осознавали, где находятся? Сколь многие знали только одно: что впереди ещё большие мучения, и молились о смерти, в которой им было отказано?

Она инстинктивно взглянула на цифры дальномера винтовки, чтобы проверить, сможет ли подстрелить кого-нибудь с такого расстояния. Потом опустила аркебузу. Хватит, насмотрелась. С обеих сторон стены послышались тревожные, нестройные голоса офицеров-людей. Те хотели открыть огонь из стенных орудий. Хотели обстрелять пустошь, избавить пленников от страданий. Но несчастные были слишком далеко, и орудия промолчали. Тем временем титан приближался.

Когда на стену рядом с ней внезапно опустился Сангвиний, Девятый примарх и владыка легиона Кровавых Ангелов, Трансакта повела себя не так, как многие кругом. Кровавые Ангелы отсалютовали, некоторые — знаком аквилы, другие — по старому обыкновению, ударом кулака в грудь. Поражённые солдаты отступили, бормоча приветствия и хвалы, если вообще смогли что-то сказать. Легионные трэллы, которые собрались на этом участке стены в количестве около сорока, почти одновременно опустились на колени, словно запрограммированные, и благоговейно склонили головы. Даже Архан Лэнд вздрогнул в изумлении, на его лице появилось ошеломлённое выражение, пока он не осознал, что происходит, и не отвёл подчёркнуто взгляд. В конце концов, владыка Сангвиний отказал в просьбе Лэнда отвоевать Марс до того, как магистр войны достигнет Терры. Некоторые вещи простить нельзя.

Но Трансакта видела примархов с точки зрения скитария. Она смотрела на возвышающуюся над ней фигуру с уважением, но без малейшего благоговения. Это громадное крылатое существо не было полубогом, и 7Y1 не собиралась относиться к нему как к полубогу. Вне сомнения, оно было плодом провидения Омниссии. Но не сыном Омниссии. Если бы Омниссия хотел создать потомство, то Его творения несли бы отпечаток Его божественного совершенства, а не дошли бы до той точки, где полови на сыновей восстаёт против отца и поджигает Галактику. Кроме того, были и философские соображения. Зачем Богу-Машине порождать восемнадцать в основном биологических детей? У некоторых из них имелись небольшие аугментации, но ничего значительного, ничего, что говорило бы о чистоте.

Нет. Трансакта признавала, что примархи были любопытным результатом генетических экспериментов Омниссии. Но их безумные претензии на то, что они были Его сыновьями, она признать не могла. Скорее всего, причиной их изъянов было непонимание терранскими учёными-жрецами замысла Омниссии — ещё одно доказательство ошибочности и полного отсутствия божественности во всём этом предприятии.

Поэтому она не преклонила колено и не стала — как выразился бы в своём красочном стиле её бывший товарищ Энварик — «вилять хвостом» перед прибывшим примархом.

Скитарий взглянула на великолепную фигуру в золоте, поприветствовала её марсианским салютом — костяшки сомкнулись в символе шестерёнки — и отвернулась к пустошам, сжимая в руках винтовку.

За её спиной обсуждали, что же будет дальше. А «Разбойник» подходил ближе. Всё ближе. Он уже обогнал раненое воинство и был теперь почти на полпути к стене, пересекая невидимую сеть нереализованных огневых траекторий. Сангвиний мог бы щёлкнуть золотыми пальцами, и артиллерия, способная пробиться к мантии планеты, стёрла бы одинокого титана с лица земли.

— Мы должны уничтожить его, повелитель, — сказал один из капитанов. Трансакта-7Y1 идентифицировала его по знакам на броне: Аполлон, офицер 48-й роты. — Если позволим ему добраться до стены, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Разве? — перебил его Зефон. — Каждая секунда имеет значение. Каждая. Если Хорус желает тратить время на мелодрамы, так пусть. А Тринадцатый легион тем временем всё ближе к Терре. Весь этот театр на пользу нам, не врагу.

Аполлон посмотрел в упор на Несущего Печаль.

— Тысячи пленных умирают в мучениях. Это не театр, Зефон.

— Я уничтожу его, — тихо сказал Сангвиний, — но не сейчас.

Трансакта-7Y1 перестала слушать. Ей были неинтересны их расчёты, чего больше в сложившейся ситуации — выгод или убытков. Да и в любом случае она знала, что офицеры легиона и их повелитель не замечают её.

Некоторое время она смотрела на титана. На посланника Мордаксис. Не задумываясь, она выдала скороговорку кода. Лэнд кивнул и облизнул потрескавшиеся губы.

— Конечно, — пробормотал он. — Конечно, это так.

Самый юный из трэллов Кровавых Ангелов в красном одеянии поверх неподходящего бронежилета прочистил горло и обратился к техноархеологу.

— Можно узнать, что сказал киборг?

Трансакта глянула на молодого человека, но не с целью коммуникации. Она не сделала попытки объясниться и сомневалась, что Архан утрудит себя переводом; несмотря на свою явную и несомненную гениальность, он, кажется, находился в состоянии глубокого эмоционального потрясения. Зефон просил его защитить своих слуг, но не просил быть с ними приветливым, поэтому скитарий удивилась, когда Лэнд повернул землистое лицо к легионному трэллу.

— Тебя зовут Шенкай, верно?

Юноша с таким же грязным, как у всех, лицом кивнул.

— Да, господин Лэнд.

— Ну, Шенкай, это Трансакта-Семь-Игрек-Один. Она сказала, что больно видеть богомашину, созданную из священного металла по образу и подобию Омниссии, на неправой стороне в войне. И тем больнее, что она сражалась вместе с Легио Мордаксис, а теперь их механизмы одушевлены еретической волей, и она горюет об этом.

Шенкай внимательно посмотрел на скитария. Трансакта прочла в его взгляде понимание и почувствовала, что в измученной путанице её собственных эмоций расцвела благодарность. В ответ на участие трэлла она склонила голову в шлеме и выдала ещё строчку кода.

Лэнд снова перевёл:

— Она говорит, можешь звать её Тэшка.

Шенкай улыбнулся.

— Так и буду тебя звать. Спасибо.

Трансакта-7Y1 снова повернулась к пустоши. Она смотрела, как чернеет земля. Смотрела, как титан вышагивает всё ближе. Скитарий заметила, что правая рука титана сжата в неплотный кулак и что-то стиснуто в гигантской клетке его пальцев.

— Любопытный выбор посланника, — подумал вслух техноархеолог.

Зефон ответил низким напряжённым голосом:

— У него в руке что-то есть.

«Разбойник» — Трансакта-7Y1 прочла на покатом щите имя: «Дочь терзаний» — замедлил ход и остановился. Из-за инерции ему потребовалось некоторое время, чтобы привести поршни в положение, необходимое для отключения двигательных функций. Теперь защитники могли своими глазами разглядеть знаки принадлежности богомашины: она находилась менее чем в километре от стены. Там титан и встал, достаточно близко, чтобы применить своё оружие, если таково будет его желание, и достаточно далеко, чтобы его реактор в случае взрыва не повредил стену. Его знамёна развевались на ветру; между перевитыми кабелями бёдрами, словно повязка варвара, свисал вымпел.

Посланник Мордаксис медленно поднял руку. Даже на таком расстоянии, при всём шуме, что издавали люди на стене и действующие реакторы их собственных титанов, Трансакта-7Y1 слышала лязг его суставов при этом движении.

Титан стоял напротив стены, протянув руку к тысячам собравшихся там мужчин и женщин. Несмотря на позу просителя, он принёс дар. На его ладони лежала единственная сверкающая красная драгоценность.

Трансакта-7Y1 услышала, как Амит зарычал. Она услышала, как Зефон выдохнул, а другие астартес тихо выругались. И отчётливее всего она услышала, как Сангвиний произнёс что-то голосом, полным любви и жалости, на энохианском, как она предположила, языке.

Титан с обманчивой осторожностью держал на ладони Кровавого Ангела. Как и пленники-люди, тот был искалечен, но ему оставили все атрибуты его ранга, золотую окантовку доспехов, благородно струящийся плащ. На его щеках виднелись чёрные потёки и ожоги, и Трансакта-7Y1 заподозрила, что в глазницы влили разъедающее вещество. Она смотрела, как шевелится его рот — точнее, распухшее безъязыкое красное месиво на месте рта, — и пыталась угадать, что воин говорил. Возможно, он в чём-то клялся. У астартес не было недостатка в клятвах. Но вместо слов изо рта лилась кровь.

Кровавый Ангел умирал. Вообще казалось чудом — из разряда злых чудес, — что он до сих пор был жив. Пытки не могли по-настоящему навредить космодесантнику — его убивали пронзившие тело семь копий, что пригвождали офицера к ладони титана и не давали двигаться.

Зефон сделал шаг вперёд, и двигатели его прыжкового ранца хрипло взвыли, будто из сочувствия.

— Стой, — прошептал Сангвиний. Приказ прозвучал мягко, словно нож у горла.

Бывший экзарх глянул на примарха через плечо.

— Но…

— Стой, Зефон. Ты действительно веришь, что сможешь прыгнуть туда и спасти его? Остановись, Несущий Печаль.

Зефон сдержался, но его черты омрачились холодным рассудочным гневом. Он оскалился, отчаянными глазами глядя на творимое кощунство. Амит, напротив, горел молчаливой яростью. Ненависть окружала доминиона, словно аура, сервоприводы доспеха рычали в ответ на сокращения мускулов.

— Кто это? — спросил Лэнд, вглядываясь сквозь очки и щёлкая боковыми регуляторами, чтобы получше их настроить. — Кого они распяли?

Ответил ему Сангвиний, который скорее выдохнул, чем проговорил:

— Это Идамас.

Имя как будто послужило сигналом. По всей стене тысячи голосов поднялись в гневе, в вызове, в отрицании. Трансакта увидела, что распятый Идамас, капитан 99-й роты, приподнял голову и повернулся туда, откуда шёл звук. На его изуродованном лице появилось нечто вроде жалкой надежды.

Именно этого и ждал титан. Он начал сжимать руку. Пальцы сгибались со скрежетом трущихся друг о друга суставов.

— Трансакта, — тихо позвал Сангвиний. — Пожалуйста, добей его.

Скитарий помедлила — не каждый день к ней обращались примархи, — и Амит принял её неуверенность за нежелание.

— Стреляй, — прорычал офицер.

7Y1 выстрелила. Аркебуза дрогнула от отдачи, выплюнув бронебойную пулю из обеднённого трансурана. В километре от неё капитан Кровавых Ангелов дёрнулся, и его затылок взорвался, окрасив красным опускающийся большой палец титана. Трансакта передёрнула затвор, выпала пустая гильза. Курясь голубоватым дымком, она с нежным звоном ударилась о мрамор.

— Спасибо, — сказал Сангвиний. Примарх смотрел на титана и на тело, которое тот сжимал, с видом человека, слишком преданного долгу, чтобы закрывать глаза и отрицать правду.

Хотя «Дочь терзаний» лишили возможности продемонстрировать жестокость, «Разбойник» всё же завершил своё дело и раздавил труп между пальцами. Раздался короткий невыразительный хлопок искристой энергии — это сдетонировал силовой ранец капитана Идамаса. Теперь от него остались только кровавые, спрессованные с мясом обломки керамита, зажатые в пальцах мятежной машины.

— Что за безобразная смерть, — пробормотал Лэнд, будто бы себе под нос.

— Но он прожил жизнь воина, — возразил Сангвиний.

Трансакта-7Y1, которая смотрела на проблему с обеих сторон, не была уверена, что второе перевешивало первое. Не понимала она и того, почему гибель одного офицера Кровавых Ангелов так глубоко, по всей видимости, огорчала Девятого примарха. Что такого особенного в капитане Идамасе?

«Дочь терзаний» преподнесла дар и сделала свой ход. Теперь титан диктовал условия. Предложение высказывали три перекрывавших друг друга голоса, как будто кости «Разбойника» оживляли три противоборствующие души. Все три голоса принадлежали женщинам, все три, казалось, были наполнены ядом, которым бурлила пустошь. Трансакта-7Y1, с начала своей метаморфозы не испытывавшая ровно никаких эротических переживаний, всё же почувствовала, как влажные, отвратительные, шелковистые голоса словно ласкают что-то внутри.

— Хорус, магистр войны и истинный Император человечества, тепло приветствует защитников Санктум Империалис. Он хвалит вас за решимость, проявленную до сего времени, и восхищается теми усилиями, которые все вы приложили в борьбе за то, что считали правым.

— Восхищается он, как же, — прорычал Амит, оскалив клыки в усмешке, и уголки безгубого рта Трансакты приподнялись с тайным весельем. Она бросила взгляд на Сангвиния, но лицо примарха оставалось бесстрастным, как мрамор.

Трёхголосый указ титана разносился из динамиков, расположенных на кабине.

— Император Хорус, истинный наследник Трона и короны Терры, также желает, чтобы всем вам стало известно: любому — человеку или астартес, — кто сложит сейчас оружие и покинет Дельфийскую стену, будет позволено уйти с поля боя свободным и невредимым.

По укреплениям прокатился шёпот. Это было неожиданно. Это было что-то новое.

— Далее, — прогрохотал «Разбойник», — император Хорус Луперкаль провозглашает, что после высадки он желает предпринять прогулку к Санктум Империалис. Если к его прибытию врата Вечности будут открыты, он предлагает императорское помилование всем и каждому из вас, без условий и оговорок. Он дарует прощение всем.

Амит хмыкнул.

— А дальше идёт «но»…

— Однако, — проревел титан, — если врата Вечности будут закрыты, он воспримет это как акт дальнейшей враждебности. С любым, кто не признает Хоруса Луперкаля Повелителем Человечества и окажет сопротивление вступлению истинного Императора в Санктум Империалис, поступят как с врагом Империума.

Динамики «Разбойника» изрыгнули последние слова. Они прозвучали так, будто в глотках экипажа где-то в сердце богомашины клокотало машинное масло.

— Армия магистра войны перейдёт в наступление через час. Если вы решитесь прекратить эту пародию на сопротивление, тогда запустите сигнальные ракеты с Дельфийской стены, чтобы мы могли засвидетельствовать вашу капитуляцию. Если вы уничтожите этого посланника, мы расценим это как дальнейшее неповиновение, и вы утратите дарованный вам час милости. Император Хорус Луперкаль сказал своё слово.

Передав сообщение, посланник запустил сложный процесс пробуждения своих двигателей и медленного разворота.

Все глаза обратились к Сангвинию. Он был повелителем последней стены. Он один имел право дать ответ.

Трансакта-7Y1 подумала, что он мог бы открыть огонь из одного чувства противоречия, ведь примархи были печально известны своей эмоциональностью. В один момент они казались неким идеалом во плоти — поистине более людьми, чем сами люди. В другой — такими же мелочными, как пантеон божков из языческих легенд Старой Земли. Бессмысленно расходовать боезапас таким образом — смерть одного титана никак не изменит баланс сил, — но скитарий всё же подозревала, что приказ будет отдан. Гнев часто перевешивал расчёты, показывавшие тщетность усилий, — по крайней мере, у смертных.

Однако Девятый примарх молчал. Он ни словом не выразил переполнявшие его чувства, и «Дочь терзаний» зашагала к своим рядам, а земля сотрясалась всё тише с каждым удаляющимся шагом. Ей позволили жить в обмен на драгоценный час милости.

Амит заговорил так тихо, что никто больше не слышал его голос.

— Некоторые из смертных, повелитель… Обещание, что они будут в безопасности после сдачи в плен, — оно может подействовать.

Трансакта не знала, правда ли это. Да, человеческое поведение отличалось крайностями, но оно было непостижимо. Впрочем, если судить по кивку Архана Лэнда, предположила она, капитан Амит прав в своём утверждении. Некоторые из неаугментированных действительно могли надеяться на бегство. И 7Y1 отчасти понимала их. Во многих проповедях, что проникли в коммуникационную сеть Механикус вместе с порченым кодом, содержались пугающие опровержения постулата о непогрешимости Омниссии. Она тоже обдумывала возможность покинуть свой пост. Конечно, она никогда не признается, что испытала минутный кризис веры. Это останется между ней и её богом.

Девятый примарх не ответил экземпляру генетически модифицированного воина, которого иногда называл сыном. Он откликнулся на предостережение Амита так, как Трансакта могла ожидать меньше всего.

— Я не хочу здесь находиться, — сказал идеальный сын Императора. Он говорил тихо, словно голос его прогорк от правды. Не торжественно произнёс слова, но так, словно они были плодом спокойных раздумий. Словно идея недавно пришла ему в голову. Так, словно он только-только припомнил сами слова.

Потом он сделал три шага к самому краю стены. Белые крылья зашумели, и он взмыл в небо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ. В башне Алого Короля

Вулкан

Восемнадцатому примарху не хотелось задерживаться в некрополе чужаков, и не только из-за того, что время работало против него. На этом городе, Каластаре, лежал отпечаток трагедии, краха настолько глубокого, что он, казалось, влиял и на Вулкана. Прометеец был не из тех, кто витает в облаках; он твёрдо стоял на ногах и гордился своей практичностью. Но здесь, где физика становилась лишь сводом законов, который так легко нарушить, атмосфера мёртвого города душила его. Он вдыхал вонь духовной катастрофы и чувствовал, как она растворяется в его крови. Это было странное, трансцендентное чувство.

Чего в Каластаре хватало в изобилии, так это имперских трупов. Улицы и площади города населяли сотни, а местами — тысячи мертвецов. Скитарии. Секутарии. Мирмидоны, боевые техножрецы с Марса. Сёстры Безмолвия. Кустодии. Большая их часть была мертва уже многие годы, и природа этого места превратила их в голые кости, заключённые в проржавевшую броню. Некоторые, казалось, испустили дух совсем недавно — либо погибли всего пару месяцев назад, либо их сохранил «свеженькими» какой-то каприз Паутины. Всех их растерзали демоны. На всех таких трупах виднелись ужасающие раны, оставленные нечеловеческими клинками, или последствия уродующей болезни, или их просто наполовину съели.

Вулкан прокладывал извилистый путь по необыкновенно широкому проспекту. Ему приходилось пробираться мимо разбитых антигравитационных «Носорогов» и «Лэндрейдеров», между курганами из золотых мертвецов. Когда-то Кустодианская гвардия Императора насчитывала десять тысяч душ — величайшее достижение генетической инженерии, не считая самих примархов. Большинство стражей погибло здесь, отдав свои жизни в попытке исправить Безумие Магнуса и отвоевать мечту Императора.

Имперские силы, несколькими годами ранее расквартированные в этом некрополе, звали его Невозможным городом. Внутри туннеля невообразимых размеров построили город из ксеноматериалов, затмевавший почти любой из человеческих мегаполисов, с башнями, арками, мостами, проспектами, расположенными под всеми возможными углами. Глядя на восток или на запад, можно было в подробностях рассмотреть застройку отдалённых районов, возведённых на стенах огромного туннеля, словно на лежащей перед глазами карте, — от этого голова шла кругом. Глядя вверх, вы видели город-отражение, шпили-сталактиты которого росли из «потолка» в километрах над головой.

Как бы ни называли город из разрушенного психопластика, он служил памятником двум потерпевшим крах империям. Сначала какой-то давно забытый катаклизм погубил всех эльдар, что здесь жили, — возможно, Мальстрём, что возник при рождении бога, положившем конец расцвету их декадентской культуры. Краем глаза Вулкан замечал их призраки — или, возможно, призраки призраков. В окнах башен, в уличных арках мелькали осколки сияющих душ, менее материальные, чем даже тени. Это было видимое эхо, лишённое разума. Давно мёртвый город всего лишь вызывал в своей памяти фрагменты прошлой жизни.

Потом на пустую скорлупу Каластара наложил руку Империум. Вооружённые мечтой Императора и гением Механикум люди связали этот район древней Паутины с новорождёнными — Троно-рождёнными — имперскими путями. Их также постигла неудача.

Но катастрофа, которая покончила с замыслами человечества, была какой угодно, только не забытой. Здесь проложил себе дорогу Магнус Красный, стремясь предупредить Императора о предательстве Хоруса. Его астральное тело, раздутое от чувства собственной правоты и подпитанное энергией человеческих жертвоприношений, проломило хрупкие защитные покровы Паутины. Пробиваясь сквозь это измерение и каждым шагом, каждым вдохом, каждым колдовским шёпотом и безрассудной прихотью разрушая всё больше, он погубил всё, что сделали Механикум ради спасения человечества, уничтожил их Великий Труд и позволил демонам наводнить это священное место. С сердцем, полным благих намерений, он приговорил к смерти собственную расу.

И так началась война в Паутине. Война, что продолжалась долгими годами в полнейшей секретности, вне поля зрения тех бесчисленных триллионов, которые должна была спасти. Кустодиев и Сестёр Безмолвия оттесняли всё дальше, дальше, дальше… пока они не оставили сначала Невозможный город, а потом и саму Паутину, — и вместе с этим последним отступлением они оставили и мечту Императора. Будущее человечества, не отравленное ядом поклонения богам и варп-путешествий, было потеряно.

Вулкан многое узнал, пока находился в Императорском Подземелье. По капле, по обрывку, по клочку он воссоздавал эту картину — из лекций Малкадора, из шёпота кустодиев, из жалоб, что выпевали адепты Механикус. И он задумался: а знал ли его брат обо всём, что натворил? Они с Магнусом никогда не были близки. Он не мог предположить, о чём сейчас думает его брат с Просперо, возвышенный и порабощённый своим покровителем и господином, более могущественный, чем когда-либо, но выполняющий волю далёкого, кудахчущего от смеха бога.

Подходя к городу, Вулкан поймал себя на размышлениях о том, что в Каластаре, возможно, всё ещё полным-полно уродливых существ из демонического рода. Возможно, его поджидают миллионы нерождённых, прячась в тенях шпилей из призрачной кости или ещё более редких психопластиков. Но тварей там не оказалось. Для них там ничего не осталось, нечем было кормиться. Нечего было переваривать, обретая плотское воплощение.

Похоже, демонам не нравилось плясать на могилах врагов. Они унеслись, ведомые алчностью, ибо остаться здесь означало голодать.

Итак, Вулкан шёл один. Один, затерянный в этом вопиюще пустом месте. Ни ветерка, ни солнца, хотя свет здесь был, исходящий ниоткуда и никуда не направленный, дающий туманное освещение. Сквозь неподвижный воздух струилось — или это всего лишь воображение? — что-то ещё: что-то осязаемое, словно невидимый поток энергии, вне поля зрения и почти вне восприятия. Примарх не знал, что это, — естественный фактор, неотделимый от самой Паутины, или свидетельство незримой войны между Магнусом и их отцом.

Опираться на время тоже было бесполезно. Каждый раз, когда Вулкан проверял хронометр своей брони, тот рассказывал иную историю. Что он бредёт третий день. Что путешествует уже месяц. Что он сделает первый шаг не раньше чем через шесть лет. Но это не имело значения. Нигде не было ни единого знака присутствия его брата Магнуса. Всё, что он мог, — идти, и он шёл, отдавшись на волю мятежным законам этого измерения. Время могло замереть на месте, всё равно у него не было никакого способа проверить, так это или нет.

И пока примарх шагал, он думал о кустодиях и Сёстрах Безмолвия, отдавших свои жизни, чтобы он смог войти в Паутину. Он боялся не оправдать их жертву.

Не единожды он чувствовал, как мимо проносится какая-то огромная эфирная сущность. Каждый раз он ощущал себя глубоководным ныряльщиком, которого, к счастью, не замечают громадные океанские чудища, проплывающие рядом. Это явление было одновременно похоже и непохоже на ветер, ласкающий разгорячённую кожу, и оставляло аромат, что отдалённо напоминал жжёный камень. Любопытно — он знал, что чувствует не истинный запах, но лишь ближайшее к нему ощущение, которое мозг силился выдать в ответ на что-то настолько чуждое.

Вулкан пришёл к выводу, что это были эльдарские корабли, скользившие сквозь туннели в сопредельных измерениях. Крейсеры размером с город, которые проходили так близко, что он почти мог дотронуться до них. Эта гипотеза, что основывалась исключительно на интуиции, была полностью верна.

Когда он наконец наткнулся на признаки жизни в этом безжизненном пространстве, на десяток ударов сердца он застыл как вкопанный. Вулкан стоял, задрав голову, и таращился на башню из призрачной кости. Это был всего лишь ещё один шпиль из тысяч, что Вулкан уже видел в Каластаре, и одновременно он был апофеозом их всех. Он понял каким-то неизвестным ему дотоле, почти звериным инстинктом, что это — самое сердце мёртвого города. Там, где он стоял, сливались воедино все истинные планы бытия, и всё находилось в идеальном равновесии.

Входом в башню служила арка на дальнем конце длинного моста — полуразрушенной дуги из раскрошившегося психопластика, обе стороны которой разъедали струйки золотого тумана, что поднимался из разверзшейся внизу пропасти. Не было здесь ни мёртвых тел, свидетельствовавших о давней битве, ни демонов, притаившихся во тьме; только цепочка следов в пыли вела по мосту к зияющей арке: одни — огромные, но почти человеческие, другие — словно от раздвоенных копыт демона. Существо, что оставило их, непрестанно изменялось, превращаясь из человека в демона, из демона — в человека.

Вулкан положил молот на плечо и пошёл по следам.

Позже он пытался припомнить свой путь к вершине шпиля. После осады — и действительно, для Вулкана это было «позже», много позже, это было время обнажённых нервов и боли настолько невыносимой, что она изгоняла разум из его бескожего черепа, — он ни разу не смог восстановить в памяти, что случилось с ним после того, как он перешёл мост.

Остались смутные воспоминания, неравномерно накладывавшиеся друг на друга, не об одном пути, а о трёх. Он помнил, как под ногами хрустели обточенные туманом ступени из призрачной кости. Но помнил Вулкан и о том, как поднимался по ступеням из пронизанного золотистыми жилками тизканского мрамора. И самое невообразимое из всех воспоминаний — как его ноги тяжело ступали по перерождённым плоти и кости.

Возможно, все эти восприятия были верными, а возможно — ни одно из них, но подъём на башню занял целую вечность. Это он помнил абсолютно чётко, и длительность не имела ничего общего с расстоянием. Позже — во время того долгого и одинокого «позже», к которому он был приговорён, — он размышлял о том, что происходило в шпиле, и пришёл к выводу, что башня становилась всё выше по мере того, как он поднимался. Её внутренняя структура не была высечена в камне или в призрачной кости, но воплощалась из небытия в ответ на его восхождение. Это он был основным элементом, он выступал источником метафизической прочности. Он принуждал реальность выпасть из непрерывного потока изменений и избрать для воплощения всего лишь щепотку вероятностей.

Всё выше и выше поднимался он по спиральной лестнице.

В шпиле из древней кости он проходил мимо остовов эльдарских конструктов из психопластика, что лежали там, как марионетки с перерезанными ниточками, и прислушивался к тому, что шептали ему призраки призраков.

На лестнице из просперинского мрамора он вдыхал запах дыма, а в окнах, выходивших на хрустальный город Тизку, под закатным солнцем горели белые пирамиды.

В башне из плоти, кости и изменённого камня он встретил воинов из незнакомого легиона. Облачённые в грязный кобальт и истёршееся золото, они спокойно стояли на страже, и ни один не поприветствовал Вулкана, ни один не ответил на его приветствие. Они смотрели мёртвыми линзами шлемов, в которых светилось лишь подобие жизни. С медленной настойчивостью автоматонов они поворачивали головы, провожая его взглядами. От них несло погребальным прахом.

Высоко вверху слышались крики брата. Но это было ещё и пение. И бормотание, отчаянно похожее на молитву.

Когда Вулкан открыл последнюю дверь с вырезанными на ней защитными рунами, когда прошёл под последней мраморной аркой с выписанными на ней иероглифами, когда прорвался сквозь танцующие миражи последнего сияющего портала, он оказался под куполом величественной обсерватории. И там, поражённый его видом, и разъярённый его появлением, и улыбающийся в предвкушении, стоял его брат Магнус.

Магнус Красный предстал перед ним блистательной ложью, существом из обжигающего света. В его ауре бились и извивались тысячи энергетических цепочек, каждая служила силовым каналом. Вулкану приходилось прикрывать глаза ладонью, когда свет вспыхивал особенно ярко, но с царившим в зале оглушительным грохотом нестабильной энергии он ничего не мог поделать.

Он почти разглядел лицо Магнуса: в обманном свете его нового обличья оно походило на текучую, изменчивую маску. В своей долгой смерти зал вокруг них оставался первозданно чист, его призрачную кость не затронули силы, что бушевали вокруг, и Вулкан видел, как эфирные линии тянутся из обсерватории к горизонту чужого некрополя. В воздухе они бледнели — не из-за одного лишь расстояния, но из-за того, что выходили за пределы, вне которых не требовалась визуальная метафора. Прометеец не был знатоком тайных наук, не изучал мистику, но знал, что видит. Так являла себя атака его брата на Императора.

Примарх шагнул вперёд, не обращая внимания на извивавшихся энергетических змеек, и сильнее стиснул пальцы на рукояти молота. Сам воздух противостоял ему. Невидимая сила, что сокрушила бы смертного или парализовала астартес, сгустила атмосферу до такой степени, что приходилось одолевать каждый шаг со сжатыми зубами, словно перебарывая штормовой ветер.

Комната вокруг плясала и мерцала. Снова мраморный зал. Снова темница из плоти и камня. Снова обсерватория из призрачной кости.

Изменчивые черты Магнуса напряглись, изо рта излился поток противоестественных заклинаний. Он проклинал, и волхвовал, и бесновался, и Вулкан не мог отличить слова злобы от слов колдовской силы.

Зал, где они стояли, повернулся вокруг некой невидимой, метафизической оси. Нет, он не двигался с места, не вращался и не кружил вокруг них. Все эти слова предполагали движение, которого не было. Но всё же он изменился.

То, Что Сейчас и То, Что Будет исчезли — осталось только То, Что Было.

Вулкан смотрел на воплощение брата, которого не существовало уже многие годы. Магнус Красный поднял голову, и сердце Прометейца упало при виде опустошённости, что он увидел на его лице. При виде глубины его горя. И неожиданной вины. Горящий город за широкими окнами был янтарным отражением в единственном оке. К концу дня Тизка погибнет.

То была ночь, когда Космические Волки принесли смерть Городу Света.

Примарх с Просперо казался потерянным. Морщины, избороздившие его лицо, делали его на вид гораздо старше любого из братьев. И всё же Тизка ли это? С тех пор как погиб Город Света, минули годы.

Или эти годы ему примерещились?

Обсерватория лежала открытой под закатным небом, где первые проблески неведомых созвездий возвещали о грядущей ночи. В любой другой вечер Вулкан не устоял бы перед искушением полюбоваться танцем звёзд над родным миром брата. Но сейчас он наступал с молотом в руках, разрывая оковы невидимой силы.

— Не подходи, — предостерёг его Магнус, и одновременно мир снова изменился.

То, Что Сейчас и То, Что Было распались, уступив место Тому, Что Будет.

Обсерватория стала платформой на вершине шпиля, под порчеными небесами, что полыхали ведьмовским светом. Этот мир, объятый эфиром, определённо принадлежал к числу древних эльдарских колыбелей в варп-шторме Ocularis Terribus, Оке Ужаса, обезображенных влиянием эмпиреев. Более всего его смущало украшавшее небо кольцо вокруг планеты, которое состояло не из камней и частиц, но из душ. Они вопили; с такого расстояния Вулкан не должен был слышать их жалобную песнь. Но он слышал, и по коже бежал холод.

Подумать только, что Магнус приговорён к такой трагедии — править порченым миром неизмеримое время в будущем… Сама мысль об этом ранила сердце Вулкана. Видеть, что его брат существует в месте таких страданий, в царстве, где единственной возможностью уберечься от его мерзости было вообразить себя его повелителем.

Но Магнус Красный медленно обернулся, и Вулкан похолодел от того, что сделал с ним варп. Здесь он снова встретил того Магнуса, которого Дракон видел как Короля-Колдуна, — гиганта с сияющей красной кожей и глянцевитыми крыльями. Его лицо сделалось маской снисходительного ужаса, самодовольной от накопленного знания. Циклопический, клыкастый, звероподобный — всё благородство покинуло черты благородного примарха, а осталось лишь животное превосходство.

Вулкан придвинулся ближе к этой громадной фигуре, оперённые крылья которой купались в ядовитом звёздном свете и трепетали на колдовском ветру.

— Не подходи, — снова рыкнул Магнус. И снова мир повернулся вокруг них.

— Хватит, — проворчал Вулкан. — Довольно.

Он взмахнул молотом, собрав все свои силы до последней частицы. Он ни на йоту не сдерживался. Это была казнь, смертельный приговор, приведённый в исполнение.

Тысячелетия спустя всё более невежественный Империум будет рассказывать сказки о сыновьях Императора. Эти примархи, скажут они, могли летать, они могли выдержать любую пытку, они могли раскалывать горы могучими ударами своего оружия. Что-то из этого было правдой, а что-то обернулось ложью, но в этот день Вулкан размахивал молотом с силой, достаточной, чтобы пробить фюзеляж «Грозовой птицы». Удар, который он нанёс в сердце брата, мог бы разнести на куски ногу могучего титана «Владыка войны».

Магнус поймал молот одной рукой. Чудовище взглянуло на тёмное напряжённое лицо Прометейца, и плоть вокруг единственного глаза собралась в морщинки, когда оно усмехнулось.

— Вулкан, — промурлыкал демонический князь. — Я же говорил тебе не подходить.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ. Последний выбор

Лэнд

Ну вот, пожалуйста. Архан Лэнд приготовился к неизбежным идиотским фразам, предназначенным поднимать дух дураков и укреплять сердца имбецилов. Призывы к оружию, обещания победы. Ну да, ну да.

Примарх мерно взмахивал крыльями, повернувшись спиной к врагу. Он парил в воздухе лицом к защитникам стены, и свет скудной зари из последних сил вспыхивал на кромках его золотой брони. По всей крепости, на всех гололитических консолях и экранах, встроенных в наручи, мерцали его двойники. Они возникали из портативных проекторов — тысячи одинаковых крошечных, машущих крыльями голубоватых призраков.

Слова Сангвиния передавали по всей величественной многокилометровой стене; до тех, кто был далеко, их доносили пощёлкивающие, тикающие, потрескивающие динамики сервочерепов и дронов Механикус. Солдаты сгрудились вокруг инфопланшетов, чтобы не пропустить воззвание примарха. Сотни тысяч защитников Дельфийской стены, набранных со всего горящего Империума, прислушивались к словам Великого Ангела. Все они видели его, даже те, кто находился в отдалении и вынужден был довольствоваться гололитическим изображением. Все слышали его, даже те, к кому его голос доносился из трескучих ртов летающих зондов.

Лэнд ожидал речи, исходящей демагогическим вдохновением. Сам он нашёл бы её безвкусной, но знал, что большинство защитников-людей, многие из которых реагировали на примархов гораздо позитивнее, чем механикусы, высоко оценили бы это представление.

Но ни ему, ни остальным его не показали.

— Я не хочу здесь находиться, — произнёс Ангел. — Я не хочу того, что сейчас происходит, и ещё меньше я хочу будущего, что придёт следом. Нам противостоят наши братья и сёстры, за спиной у нас врата Вечности, и победить в этой битве мы не сможем. Если вы когда-нибудь гадали, как вам придётся умереть, — теперь вы знаете. Если вы когда-нибудь гадали, где будет лежать ваше тело, — теперь вы знаете. Вас убьют у последней стены, между надеждой и ужасом. Ваше тело будет лежать здесь непохороненным, глядя мёртвыми глазами в отравленное небо. Когда Санктум падёт, падёт и Терра. И я говорю вам, мы не удержим эту стену. Вы видите сами: их слишком много, нас слишком мало. Если мы сделаем невозможное, то сможем продержаться неделю. Вероятнее, что мы все будем мертвы через три дня. Возможно, мои слова удивляют вас. Или пугают. Но я не буду лгать. Только не вам, не тем, кто прошёл через двести дней ужаса только для того, чтобы оказаться здесь. Я смотрел в ваши лица и видел, чего вам стоила эта война. Я следил за течением всех битв, в которых вы выжили, чтобы вернуться в строй здесь, на последней стене. Я читаю по вашим глазам повесть о том, что вам пришлось пережить. Сейчас магистр войны лжёт, предлагая жизнь, обещая милосердие, на которое его воинство не способно, если только мы оставим эту цитадель. И я должен приказать вам здесь и сейчас снова выстоять против него. Отдать всё, даже самые ваши жизни, если это поможет продержаться ещё один день, ещё один час, ещё одну секунду. Ведь от меня требуется именно это, правда? Молить вас о последнем самопожертвовании?

Сангвиний спикировал ближе к укреплению и швырнул меч туда, где неплотной группой стояли Кровавые Ангелы. Оружие задребезжало о камень, но ни один из воинов не сделал движения поднять его. Лэнд смотрел на клинок несколько долгих секунд, а потом перевёл взгляд на примарха, который снова взмыл в небо и показал пустые руки тысячам людей, столпившимся на стене.

— Нет, — отчётливо выдохнул Сангвиний.

Мощные взмахи крыльев поддерживали его в воздухе. Обращаясь к тишине, что встретила его отречение, он с силой качнул головой, чтобы подчеркнуть твёрдость единственного произнесённого им слога.

— Нет. Я не стану просить об этом. Вы уже отдали всё, что у вас было. Вы сделали всё, что вам приказывали, сто раз и даже более. Невообразимая тьма этой войны потребовала от вас такого напряжения сил, какого не испытывал ни один солдат в истории нашего вида. И то, что вы ещё живы, ещё боретесь… Я не могу вообразить, какая отвага и стойкость нужны, чтобы встречать этот рассвет и смотреть на горизонт с винтовкой в руках.

Лэнд услышал, как солдаты Армии зашаркали ногами, увидел, как они переглядываются. Никто не заговорил. Все были увлечены речью Ангела.

— Тогда как Хорус предложил вам ложь, я предлагаю правду. Те из вас, кто хочет бежать… Бегите. Уходите отсюда. Не со стыдом из-за невыполненного долга, не в знак капитуляции перед предателями, но с честью. Идите с моей благодарностью, ибо вы уже отдали всё, что у вас просили. Разве я имею право — разве имеет право кто бы то ни было — требовать от вас большего? От вас, кто выдержал страдания без счёта, ужас без меры? Если вы хотите отступить в Санктум Империалис и провести последние часы жизни вместе с вашими детьми — так и сделайте. Знайте, что я не только благословляю вас на это, но и завидую. Если вы хотите оставить стену и попытать счастья на пустошах до того, как начнётся битва, — ради Императора, вы заслужили такое право. Торопитесь же, и унесите с собой гордость за то, что уже внесли героический вклад в войну, которой никто из нас не хотел, но в которой мы вынуждены были сражаться. И если вы хотите правды, я скажу правду с радостью, ибо вы её заслужили. Мне стыдно в этом признаваться, но, если бы я мог, я бы тоже покинул стену. Примарх во мне, та часть меня, которую называют полубогом, жаждет жить так яростно, что я сгораю от стыда. Если бы я подчинился этому инстинкту, то взлетел бы в небеса, не оглянувшись. Но я не могу. Я наполовину человек. И человек во мне требует, чтобы я остался.

Сангвиний посмотрел через плечо на удалявшегося посланника. «Дочь терзаний» уже проделала четверть пути к линиям противника. Когда Ангел снова обернулся к стене, все увидели в его глазах решимость.

— Обо мне рассказывают — и я каждый день слышу эти легенды, которые вы шепчете друг другу, — будто мне ведом час своей смерти. В историях говорится, что это придаёт мне мужества, что я не чувствую страха, ибо знаю, что умру не сегодня. Вот что в них правда. Предсказанная мне смерть приближается. Сейчас. Сегодня. Завтра. Я не знаю, когда и как мне суждено умереть, — чувствую только, что участь моя идёт за мной по пятам. Я остаюсь здесь не из храбрости, которую дарит бессмертие. Я остаюсь здесь, потому что, если мне суждено умереть, я выбираю такую смерть. Я выбираю погибнуть, защищая последние врата. Я выбираю отдать свою жизнь, чтобы подарить ещё один час, или минуту, или даже единственную секунду отсрочки тем, кто не может сражаться рядом со мной. Я выбираю эту смерть, потому что ещё не сделал всё, что мог. Кто-то должен встать и сражаться, и если у меня остался только один этот выбор, я сделаю его сейчас. Я буду стоять. Я буду сражаться. Я буду удерживать стену, зная, что Тринадцатый легион летит к Терре со всей возможной скоростью, и если они не принесут нам спасение, то принесут отмщение за нас. Останусь я один или вы, сотни тысяч, встанете со мной плечом к плечу, но когда орда магистра войны нахлынет на эту стену, я буду ждать с клинком в руке. Не потому, что могу победить, а потому, что это правильно. Я не знаю, что за безумие владеет теми, кто был раньше нашими братьями и сёстрами. Но знаю, что должен противостоять им.

Над Дельфийской стеной повисла тишина, но лишь на мгновение. Ангел взмахнул рукой, словно охватив ею все укрепления и стоявших на них верных защитников. Тысячи голопризраков повторили его жест.

— Я сказал достаточно. Вы не обязаны выслушивать мои признания и страхи. Мне остаётся только спросить… Вы побежите?

Поначалу никто не нашёлся, что ответить перед лицом такой откровенности.

Капрал Таник Машраджеир из 91-го Индустанского десантного не знал, что сказать. В нём боролись здравый смысл и долг — битва, знакомая каждому перенёсшему суровые испытания солдату. Он мог выжить. Мог сбежать и выжить. Всё равно его полк не годился для таких сражений: индустанцы были партизанами, их учили выполнять диверсионные задания в тылу врага. Да он и так всю долбаную войну прошёл по земле. Что гравишютисту делать на стене? Как ему помогут тренировки по прыжкам в высоких слоях атмосферы, когда у него в руках только лазвинтовка и штык?

Но Маш знал, что это всё отговорки и оправдания. Он умел преодолевать и отбрасывать сомнения и вместо этого думать только о том, как достигнуть цели. К тому же ему было некуда бежать. Вообще некуда. Тактически разумнее остаться здесь. Если уж придётся помирать, лучше сдохнуть там, где смерть принесёт пользу.

— Нет! — крикнул он примарху. Он не был первым, но его голос вместе с другими прорезал тишину в первой волне протеста. Он не уйдёт со стены. Он не побежит. — Нет!

Скитарии не праздновали дни рождения. Магна-Дельтa-8V8 не была исключением, однако её макроклада — иерархическая военная структура, которая определяла не только её воинскую должность, но и социальное положение в целом, — имела традицию отмечать годовщину первой битвы солдат. Из-за постоянных потерь и пополнений в рядах макроклады, развёрнутой в зоне конфликта, эти события происходили часто, и им не придавали большого значения. Точная аксиома, плохо, но с сохранением смысла переведённая со скит-кода на любой вариант готика, звучала так: «Каждый день чья-нибудь годовщина». Обычай включал обмен подарками, которые часто — и неоднократно — передаривались внутри полка, ведь скитариям позволялось иметь совсем немного собственных вещей.

Сегодня была годовщина Магна-Дельты-8V8. Только её — из всех, кто остался, а осталось их немного.

Не имело значения, что сам аватар Омниссии находился в крепости за её спиной. Не имело значения, что орда на горизонте превышала их в числе и вооружении в бессчётные разы. В любой другой день, конечно, эти соображения имели бы немалый вес, и она встала и сражалась бы, повинуясь бинарному диктату долга. Но сегодня эти опасения были неуместны.

Не могло быть и речи о том, чтобы она сбежала в свою годовщину. Конечно, даже её урезанный разум мог поддаться соблазну. Она оставалась частично человеком и полностью смертной. Но когда трое выживших из её родной клады пришли к ней за считаные минуты до выступления Девятого примарха, принятое решение стало твёрже священного железа. Они принесли подарки.

Беневола-919-55 подарила камешек со склона Олимпа — самой высокой горы родного Марса.

Юриспруда-Гранат-12 подарила инфопланшет-переводчик вместо потерянного пару месяцев назад.

Кане-Гамма-А-67, за неимением более личных вещей, подарил ей пригоршню патронов. И на том спасибо.

Магна-Дельта-8V8 чувствовала вес этих даров, этих драгоценных талисманов, в складках своего плаща, когда слушала речь Девятого примарха. И когда Ангел задал свой вопрос, у неё уже был готов ответ.

Она не могла произнести его — по крайней мере, на готике, — но протестующий крик на скит-коде означал то же, что и все остальные.

Лорелея Келвир не должна была здесь находиться. Если бы у неё ещё оставались силы на веселье, она закатилась бы грубым, как лай, неприятным саркастическим смехом.

Конечно, она оказалась здесь не по своей воле. Ещё до того, как начались первые бомбардировки, её освободили от пожизненного заключения и вытащили из холодных кишок-туннелей Севастопольского шахтного шпиля, и Келвир не сомневалась, что уж ей-то не придётся ехать на фронт. Если честно, она поверить не могла в свою удачу. Двадцать лет надрываешься в истощённых шахтах за преступления, которых не совершала и которые собственная семья заставила взять на себя, — и вот тебя внезапно вытаскивают на солнышко, дают в руки нож и винтовку и отправляют подальше от назойливых глаз тюремных надзирателей. Наконец-то ей повезло, и она многое собиралась наверстать.

Но это случилось уже, дай Император памяти… год назад.

Не то чтобы ей не представлялось случая сбежать. Совсем наоборот. Она сбегала запросто и не однажды. В самый первый раз это был групповой побег, и один из её товарищей прикончил часового, пока они выбирались из временных казарм. Беднягу придушили и кое-как запихнули в служебный шкаф, а сами беглецы затерялись в грандиозном хаосе Транс-Европейского магниторельсового узла.

Исчезнуть в толпе легко, а вот выбор нужного поезда, чтобы удрать, оказался сплошным расстройством. С каждого чёртового пути отправлялся состав с войсками на какой-то из фронтов будущей войны. Вот так и случилось, что её первая попытка побега — не просто из полка, но из целого сектора — закончилась через тысячу километров, где её выгрузили вместе с толпой других бойцов и немедленно записали в новый полк. Офицеры Легионес Астартес в конце строя отказались выслушивать её доводы: по их разумению, она была здесь, она была с полком, и с ним должна была оставаться.

Следующая попытка побега была мучительно долгой. По прошествии нескольких недель в новом полку она прибилась к группе последователей новой веры (вообще, их с полным правом можно было назвать культом). От их болтовни про Бога-Императора тошнило, но в то же время она странным образом придавала сил. Лорелея знала: всё, что они говорят, — отчаянная чепуха, но если бы это была правда… Да, они и впрямь верили в нечто прекрасное. Никогда она так не желала, чтобы религия оказалась истиной.

Общение с ними дало ей возможность ускользать на тайные молитвенные собрания, что, в свою очередь, позволило войти в контакт с представителем Администратума, посещавшим проповеди. Его нетрудно оказалось убедить, что Лорелею нужно перевести на другую работу. Понадобилось только признаться, что её посещают видения Бога-Императора, и дело сделано — олух поверил, что её коснулся божественный свет. Впрочем, у Келвир были основания предполагать, что она и без того смогла бы его убедить.

Если бы только она преуспела, если бы возвысилась до жалкой власти над однозадачными сервиторами где-нибудь на складе… если бы только приказ о развёртывании войск не опередил её продвижение по службе. Она ждала до последнего, даже на платформе маглева, оглядываясь в напрасной надежде, что вот-вот придёт распоряжение о переводе, пока её угрозами и дубинками не загнали в вагон.

Следовало полагать, флот магистра войны приближался к Терре. Времени оставалось мало.

Лорелея бежала снова, три ночи спустя. Она вовсе не жалела о том, что бросила свой второй полк. В недели, последовавшие за побегом, Келвир залегла на дно в трущобах, что сгрудились у подножия улья Праксия. Там она жила в полуразвалившейся хибаре, покинутой предыдущими жильцами — скорее всего, тех тоже забрали в армию. К этому времени она уже несколько недель рылась в отбросах, разыскивая себе пропитание, как бездомная королева, вместе с другими дезертирами. Но еды было мало с самого начала и становилось всё меньше, и скоро нищие уже грызли друг другу глотки. Пора было или помирать, или уходить. Сначала Лорелея была уверена, что уж она-то не помрёт: с самыми здоровыми отморозками она договорилась. Но она многовато накопила — слишком уж хорошо побиралась, — вот и стала жертвой собственного успеха. Сволочи сговорились и набросились на неё с цепями и заточками.

Так что прощай, Праксия. Прощай, дерьмовая хибара.

После этого… ну, в общем, после этого она впала в отчаяние. И сделала одну вещь, одну-единственную в жизни, которой стыдилась. Кому-то пришлось умереть, чтобы она жила.

В то время она притворялась писцом Муниторума; впрочем, разве это притворство, если хорошо делаешь своё дело? А она в самом деле выполняла свои обязанности, что, по её мнению, давало ей все законные права. Работа выдалась до жути скучная и нескончаемая, но нетрудная: отслеживать передвижения полков, инвентаризировать запасы и так далее и тому подобное, целая вечность занудства. Даже документы у неё имелись подлинные — в основном потому, что они были не её. Бумаги принадлежали женщине, которую она убила, чтобы занять её место в бесконечной рутине имперской бюрократии.

Лишь по глупому невезению её поймал этот бесполезный администратор-капитан, и на чём — на обычной арифметической ошибке! Разве она не должна быть квалифицированным савантом? Ну конечно, об этом говорилось в её документах. Как же она умудрилась допустить такую ошибку? Почему её прогнозы относительно потребности в ресурсах так далеки от реальности?

Сначала она думала подкупить его, что само по себе звучало смешно — у неё за душой ровным счётом ничего не было. Потом даже хотела его убить, что казалось ещё смешнее — это была не тощая, малорослая от недоедания счетоводша, а армейский ветеран в отставке, вдвое тяжелее Лорелеи, да ещё и с бионической рукой, которая мокрого места бы от неё не оставила. Вдобавок она уже была по уши в шестерёнках машины Муниторума, где даже малейший чих не обходился без вороха бумаг.

И она сбежала — в буквальном смысле, исчезла в ночи, спряталась в безымянном трущобном городке в тени ещё одного прекрасного шпиля. Если бы её поймали, казнили бы.

Не прошло и пары дней, как её загребли в следующую волну принудительной мобилизации. Протесты ничего не дали. Почти каждый на планете, кто не работал на жизненно важном посту, был мобилизован в Имперскую Армию, поэтому Лорелею объявили уволенной и записали в третий полк, который размещался во временном пункте сбора и готовился к отправке в другой сектор, где они должны были усилить уже находящиеся там подразделения.

Её преступление и предыдущие дезертирства остались нераскрытыми — ну, хоть что-то.

В общем, ей, похоже, суждено было повоевать. Несмотря на все усилия. Такие вот дела. И её отправили на фронт.

И какое-то время Лорелея воевала. Несколько месяцев. Несколько месяцев она голодала и терпела лишения, отгоняла от лица дым и сидела в окопах вместе с мужчинами и женщинами, которые по ночам гадили под себя, чтобы не замёрзнуть, и притворялась, что она лучше их, что им здесь самое место, а вот ей — нет, и между тем становилась с каждым кровавым днём всё костлявее и злее. Несколько месяцев она дралась во тьме и видела, как её товарищей потрошили, распинали, вспарывали болтерным огнём и разрубали пополам цепными мечами. Не сколько долгих, долгих месяцев она делала то же, что и все. Была пешкой в войне, что затеяли астартес.

А теперь, после всего, через что она прошла, нате вам. Сам Великий Ангел говорит, что она может идти.

— Лор, — позвал её стоявший рядом солдат. — Что с тобой такое?

Все семеро, кто остался в живых из её взвода, толкаясь и воняя потом, дерьмом и горелой землёй, столпились вокруг зыбкой гололитической проекции, исходившей из наруча сержанта Гатиса.

Лорелея поняла, что плачет. Что с ней такое? Да ничего. Всё в порядке. Всё просто замечательно. Не она одна здесь дала волю чувствам. И вообще, по-настоящему она не плакала. Это просто боль медленно выходила из неё, слишком уставшей, чтобы плакать по-настоящему.

— Меня зовут не Лорелея, — ответила она, смахивая слёзы. Она понятия не имела, почему плачет. Будто её прокололи, и из дырки потекли слёзы. — Вообще-то я Деника.

Теперь весь взвод смотрел на неё.

— Лорелея Келвир — это была сотрудница из Муниторума. Я её убила несколько месяцев назад. Взяла её имя. Ненавижу себя за это. Вот бы вернуть всё обратно.

Деника подняла глаза и встретила взгляды товарищей. Те смотрели прямо ей в душу, смотрели с усталым смирением. Без гнева. Без отвращения. Безо всякого осуждения. Только не теперь, когда они столько прошли вместе.

— Я не хотела попасть на войну, — объяснила она. — Не хотела я воевать. Это было до того, как мы встретились. Этот полк у меня не первый. Просто единственный, из которого я не смогла сбежать. Трон, я так устала. Наконец-то мы можем уйти, оставить всё это дерьмо позади, а я, мать его, так устала.

Бессильные слёзы уступили место смеху. Это был слабый, усталый, но настоящий смех.

— Но мы не уходим, Лор, — мягко сказал сержант Гатис. Владыка Сангвиний на его наруче замолк. Примарх задал свой последний вопрос, и по Дельфийской стене уже разносились крики: «Нет! Нет!» Трудно говорить в таком галдеже.

— Я знаю, — всё-таки выкрикнула она. — Я тоже.

И голоса Деники и её товарищей присоединились к общему хору.

Нельзя сказать, что никто не захотел уйти после слов примарха. Многие хотели уйти. Многие ушли бы, но причин остаться было столько же, сколько защитников на стене. В душе у каждого жили гнев, вина и угрызения совести, и вместе они порождали отчаянную храбрость, какая возникает у человека в самые мрачные моменты.

Некоторые остались из чувства долга. Другие — из-за надежды, ложной или нет, что к ним ещё могут прибыть подкрепления. Некоторых заставил остаться только стыд перед товарищами. Кто-то остался, потому что Сангвиний был прав: они уже отдали всё, что могли, и терять нечего. К этому времени их жизнь стала простой формальностью, привычкой организма; война высосала всё, что их определяло, и остались одни пустые оболочки. Кто-то остался, потому что надоело убегать: после двухсот дней отступлений с боями им наконец-то предстояла последняя битва, и они собирались держать оборону из одной лишь усталой злости.

Годы спустя Лэнд гадал: а сбежал ли кто-то в самом деле? Ведь кто-то должен был побежать. Удержали их товарищи или пристрелили в спину офицеры? Было ли им позволено покинуть стену беспрепятственно, как обещал Девятый? Весьма вероятно (с точки зрения статистики можно говорить об этом с уверенностью), что такие случаи имели место, но всякий раз, когда он обращал свои очки назад, к Королевскому тракту, ведущему к вратам Вечности… Врата стояли открытыми, изрыгая поток солдат и техники, и не было похоже, чтобы кто-то шёл против потока или дерзнул войти внутрь. Равно как никто не спускался со стены, чтобы попытать счастья на пустоши.

Возможно, если бы Архан и такие мужчины и женщины, как он — хотя во все времена таких, как он, было очень немного, — лучше разбирались в человеческой природе, он не удивился бы так сильно тому, что множество людей решило остаться, имея возможность уйти.

— Нет! — кричали защитники стены. Они отвергали предложение примарха слитно, громогласно, словно единое существо. — Нет! Нет! Нет!

Лэнд не кричал вместе с другими. Вся эта драма и непокорные крики были не для него. Но всё же… всё же было что-то первобытное в том, как шум захлёстывал его с головой. В какой-то момент он обнаружил, что рывками втягивает в себя воздух, будто собирается заорать вместе со всеми. Естественно, он воспротивился порыву. Как унизительно и неприлично было бы, если бы он закричал.

Помня всё, что Сангвиний наговорил относительно значения каждой секунды, и зная мнение Зефона о том, что жизненно важно не спровоцировать врага раньше времени, совершенно ошеломлённый Лэнд несколько раз моргнул, когда примарх опустился на стену, поймал меч, который ему бросил один из Кровавых Ангелов, и снова взмыл в небеса. Лэнд недоверчиво наморщил длинный крючковатый нос, глядя, как Великий Ангел устремляется к горизонту на востоке.

Вдоль всей стены крики защитников слились в рёв. Это был ликующий, кровожадный, радостный звук. Лэнд никогда не слышал ничего подобного. Сапиен, примостившийся на плече техноархеолога, прикрыл ушки лапами.

Слова марсианина утонули в волне шума.

— Только не говорите, что он собирается убить титана.

Каким-то образом, несмотря на общий гвалт, Зефон услышал его бормотание. Кровавый Ангел взглянул на старика, и Лэнд порадовался, что благодаря этой какофонии ему не придётся выслушивать очередную нотацию. Он и так наперёд знал её содержание: боевой дух шаток, нужно воспользоваться моментом, когда сильные чувства взяли верх над защитниками, — и прочая мура, применимая только к мужчинам и женщинам, которые не способны регулировать собственные эмоции с помощью здорового чувства расстояния и перспективы.

Впрочем, судя по буре голосов, едва ли он смог бы опровергнуть эти доводы. Жаль было терять час отсрочки, но то, как речь Сангвиния и его намерения — что бы он ни собирался делать там, на пустоши, — подняли настрой защитников, явно того стоило.

Лэнд вручную перефокусировал свои очки и вгляделся в проклятые земли. Он не смотрел на титана. Нечего там разглядывать. Ну да, генетическая мерзость, отрезающая голову-кабину отступническому аватару Омниссии. Ну да, ну да. На этой войне Архан Лэнд видел такое уже раз десять.

Его внимание было приковано к далёкому морю вражеского войска и к лесу распятий, что они воздвигли, гордясь своим варварством.

Когда голова «Разбойника» слетела с плеч, случились две вещи.

Первая и самая очевидная — что передовые линии орды двинулись с места. Лэнд даже не был уверен, что мятежники вообще ждали. Они могли начать движение ещё до того, как голова титана ударилась о землю, подняв облако пепла и пыли. Впереди титанов и танков, впереди гигантских шагающих штуковин, которые, как подозревал марсианин, были какой-то доселе неизвестной разновидностью биомеханических осадных машин, небо над авангардом орды затмевало воинство шипастых крылатых тварей. Монстры пронзали небеса, стремясь к одинокой фигуре Девятого примарха посреди поля битвы.

Вторая вещь случилась одновременно с первой, и Лэнд заметил её только потому, что направил мультиспектральные очки на труп богомашины. Сангвиний немедленно развернулся и направился к укреплению.

«Дочь терзаний» не сразу повалилась на землю. Неуклюжее падение началось спустя почти минуту после того, как машина, обезглавленная, лишённая мозга, перестала контролировать оживлявшую её кости энергию. Тогда она рухнула, вперёд и немного набок, извергая из разрубленной глотки реакторный огонь. К этому моменту небо оскверняли уже тысячи летающих тварей. Аномалии с другого плана бытия — демоны, если уж обязательно надо выражаться грубо, — хлопали кожистыми крыльями, преследуя Великого Ангела по пути к убежищу.

Где-то на полпути к стене летящие твари начали терять скорость. Некоторые остановились и повернули назад. Другие попадали с небес, самые слабые растворялись в воздухе, ещё не достигнув земли. Наиболее крупные, быстрые и, возможно, сильные — в системе координат, о которых Архан не имел ни малейшего понятия, — продолжали гонку, но и они трескались и сочились кровью, будто бы расходились по швам с каждым ударом крыльев. Наблюдать за их распадом было необыкновенно увлекательно, и даже Лэнд, который гордился своей проницательностью, не сразу понял, что видит в действии псионический щит Омниссии.

От восхищения он вслух рассмеялся, и его смех утонул в таких же радостных возгласах. По коже побежали мурашки — так странно было разделять радость с множеством находящихся рядом людей.

Сангвиний с заносом приземлился на бастион, золотые сабатоны высекли из камня искры, он широко раскрыл крылья, чтобы затормозить. Его меч всё ещё был испачкан священными маслами и смазками в тех местах, которыми он перерезал шейные тросы «Дочери терзаний».

Все закричали ещё громче. Сапиен снова прикрыл уши. Великий Ангел развернулся и посмотрел на волну, приближавшуюся с горизонта. До того как она окажется в пределах досягаемости стенных орудий, оставались считаные секунды.

— Легион! — вскричал примарх. — Легион!

Призыв передали по всей стене, от одного офицера к другому, и прокричали дальше по воксу. Лэнд слышал, как поток удаляющихся голосов несёт клич, словно призрачное эхо:

— Легион! Легион! Легион, легион…

В грохочущей гармонии керамита астартес, все до единого, шагнули вперёд. Простым солдатам ничего не оставалось, как отступить назад. Муштра и тренировки взяли своё: смертные защитники убрались с дороги. Шеренга воинов в красной броне Кровавых Ангелов заняла своё место на стене; её однообразие нарушали только жёлтые доспехи Имперских Кулаков и белые —Шрамов Хана. Десятки тысяч болтеров взметнулись в готовности.

— Пусть они разобьются о нас, — повелел Сангвиний, и Лэнд с внезапным трепетом восторга осознал, что Великий Ангел обращается не к своему легиону. Снова взмахивая крыльями, он взывал к людям, столпившимся за рядами космодесантников. — Вы знаете, что делать, — обратился примарх к армейским подразделениям и к гражданским с оружием в непривычных руках. Его тихий голос долетел до ближайших отрядов, а дальше его передали по воксу. — Вы знаете свои обязанности. Держитесь и помогайте, где сможете. Но сначала пусть они разобьются о нас.

Сангвиний — нет, Девятый, чёртов Девятый примарх! — повернулся к вражеской армии. К далёкой армии, которая, впрочем, была уже достаточно близко для…

Меч Великого Ангела опустился.

И разом запели миллионы орудий Санктум Империалис.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ОТГОЛОСКИ ВЕЧНОСТИ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ. Осада Санктум Империалис

Из инстинктов и эмоций, которые испытывали поколения принцепсов, подключённых к его системам, у титана Легио Критос «Безмятежность возмездия» развилось какое-то подобие гибридного разума. «Безмятежность» могла чувствовать и — в значительно меньшей степени — думать. Ей были знакомы боль и страх, восторг и облегчение победы, но лучше всего она умела ненавидеть. И люди, и титаны Критоса умели ненавидеть очень хорошо.

Все эти чувства испытывали её принцепсы, поэтому она теперь тоже их испытывала. Она понимала эти процессы только в самых общих чертах и была не властна над ними, но земному богу железа и огня тонкости эмоционального регулирования были ни к чему.

Гордость ей тоже была знакома. Это ощущение яростнее всех струилось по электрическим цепям её мозга. Если бы речь шла о меньшем создании, такую одержимость собственными достижениями можно было бы назвать тщеславием, но она не мыслила такими категориями. Всё, что знала и чувствовала «Безмятежность», она знала и чувствовала с ошеломительной силой. Она пережила многие поколения принцепсов — их количеством она измеряла время, — и каждый враг, которого она встречала лицом к лицу, умирал или убегал. В своём сознании (то есть в круговерти вычислений, которая служила ей сознанием) она имела полное право быть тщеславной.

Шагая к Дельфийской стене, она наслаждалась ощущением великой цели. Боевой рог ревел в унисон с её криками, подобными рёву доисторического ящера, напоминая кишащей у её ног пехоте, что надо бы поблагодарить предводительницу за оказанную им честь. За стеной её ждала последняя и окончательная победа. Благодаря необъятности эмоций у неё выработалось даже что-то вроде воображения, и она уже представляла, какие хвалы будут распевать её почитатели и сколько новых триумфальных знамён украсят её орудия.

Её команда давно мертва. Их трупы так и остались в голове «Безмятежности»: одни навалились на свои консоли, другие лежали плашмя на палубе. «Безмятежность возмездия» не знала об этом — к счастью, потому что, если бы она узнала, это открытие могло бы уничтожить её только-только возникшее сознание. Для любой формы жизни путь к разуму полон опасностей, и часто даже самый сильный машинный дух не выдерживал этого пути. Но пока «Безмятежность возмездия» функционировала на остатках отпечатавшихся в ней человеческих инстинктов, и даже Архан Лэнд задумался бы, смогут ли эти остатки слиться с духом машины и создать подлинный разум. Впрочем, у Лэнда имелись теории на этот счёт.

Она полным ходом шагала по Великому проспекту под надёжными слоями перегруженных пустотных щитов, сшибая по пути мраморные статуи и превращая изображения героев в белый щебень и тучи пыли. Вместе с другими титанами она возглавляла атаку, а энергетические барьеры давали убежище множеству людей и танков, что двигались в её тени. Из-за вражеского огня щиты временами становились видимыми — несколько слоёв побитых выгнутых линз, по которым на укрывшихся внизу бойцов напалмовым дождём стекал огонь.

Над изъязвлённой пустошью от Дельфийской стены прогрохотал первый ракетный залп — сотни, тысячи боеголовок. Даже своим инстинктивным умом, который едва ли можно назвать мышлением, «Безмятежность» осознала, что близка к смерти. Гибель этого гордого «Владыки войны», принадлежавшего к легиону Сокрушителей Богов, не стала ни первой, ни самой катастрофической. Его гибель была всего лишь сноской в списке имён, слишком длинном, чтобы сохраниться полностью в вечно ненадёжных имперских записях или в изустных легендах и религиозных песнопениях, что будут служить архивами тем, кто последовал за магистром войны.

Машина так и не узнала, сколько ракет в неё попало, — как и многое в дни войны, это одновременно не поддавалось подсчёту и не имело значения. «Безмятежность возмездия» содрогнулась от ударов, точно воин в стене щитов, которого пронзили три десятка копий за секунду. Она упала уже мёртвой — пустотные щиты схлопнулись мгновенно, надстройка тоже загорелась и взорвалась, а её осколки разлетелись на полкилометра во всех направлениях.

Примечателен инстинктивный альтруизм последней мысли «Безмятежности» — последней команды, отданной в отсутствие принцепса, что само по себе поразительно.

[ПРОТОКОЛ «УТЕШЕНИЕ-УБЕЖИЩЕ»], подумала она.

Ровно за 2,7 секунды до того, как первый залп Санктума достиг цели, из бронированной кабины — её головы — выпали штифты. Она намеренно обезглавила себя: следуя протоколу катапультирования, голова отделилась от плеч и отлетела по спешно рассчитанной траектории.

Разумеется, её самопожертвование оказалось тщетным, и даже если бы члены команды всё ещё были живы, они не смогли бы спастись. Голову-кабину, в которой застряла одна из ракет, охватило пламя; из-за взрыва она сбилась с курса и рухнула в пустошах. Там развороченная взрывом гробница трёх человек, умерших ещё несколько недель назад, наконец остановилась, а через пару секунд её разнесло вдребезги второй волной артиллерийского огня.

***

Давинн Кото никто не призывал, она пришла добровольно. Магистр войны освободил её мир от несправедливых требований хозяев-чужаков и даровал не только свободу, но и единство с Империумом Человечества. Когда десять лет спустя к ним прибыл вербовочный корабль и их оповестили, что магистру войны Хорусу нужны верные солдаты, чтобы бороться с недостойным Императором, дело было решено. Давинн, конечно, чувствовала вину за то, что со сбором урожая придётся справляться без неё, но есть вещи поважнее, чем ссыпать в амбары зерно на будущий сезон. Родители наймут кого-нибудь в помощь. Давинн вместе со старшим братом сели в поезд до ближайшего города и там немедля записались в полк.

Это случилось пять лет назад. Её брат уже умер; Нессин даже не увидел Терру. Его убили в абордажном бою спустя всего несколько месяцев после вербовки. Их корабль атаковали… в общем, кто-то. Какие-то лояльные Императору силы. Какие-то жуткие марсианские киборги.

Точные детали редко просачивались к рядовым сквозь все уровни командования. Сначала Давинн пугало то, как мало им известно, но прошло время, и она привыкла. Она поняла: всё, что им нужно знать, — куда идти и в кого стрелять. Всё остальное выступало приятным бонусом. Это означало, что она стала ветераном.

Капрал-примус Кото погибла в «Химере». Сперва Дельфийская стена выпустила ракетный залп по высящимся над полем боя титанам, но теперь по орде била обычная артиллерия — дождь снарядов накрыл пустошь огнём и фосфексом. Думая о грядущей смерти, она всегда представляла, что умрёт со словами любви к семье на устах или — когда позволяла себе помечтать на полную катушку — что геройски погибнет, истекая кровью на куче тел убитых врагов.

Но войне плевать на личные человеческие мелодрамы. В реальности Давинн мгновенно сжёг снаряд «Грифона», попавший в её «Химеру», и останки девушки никто бы не отличил от плоти девяти других мужчин и женщин, вплавленной в шрапнель, в которую превратился их танк.

Дейфоб из Детей Императора покрывал пустошь гигантскими скачками, каждый раз взмывая по высокой дуге с помощью двигателей своего прыжкового ранца и опускаясь в контролируемом падении, чтобы снова оттолкнуться от земли. Он был не один — штурмовые отряды всех легионов объединили свои силы в мощной атаке.

Он изменился с тех пор, как началась война. Теперь в его глотке что-то жило — он чувствовал, как оно шевелилось и извивалось, а шея от этого распухала. Иногда оно заставляло Дейфоба говорить его голосом и думать его мыслями. Он больше не носил шлем, нагрудная пластина доспеха проржавела, потому что теперь у него всегда текла слюна, а слюна его по химическому составу напоминала гидраклоровую кислоту.

Задолго до начала терранской кампании Дейфоб заходил к апотекариям III легиона, чтобы они удалили паразита. Но те сказали, что никакого паразита нет, показали ему снимки и отчитали за недостаток благодарности и прозорливости. Он был благословен. Преображение сделало его лучше, смертоноснее, и разве он не оружие, рождённое и взращённое для упоения убийством?

Он сдался. Точнее, штука из глотки заявила его голосом, что не возражает.

Втайне он обдумывал, как бы её оттуда вырезать, но потом вспоминал эти снимки. То, что он видел, было скорее частью его самого, его изменённой плотью, а не чем-то внедрившимся извне. Вряд ли он пережил бы сделанную собственноручно операцию.

Скоро его отклонения перестали замечать. Другие из его отряда претерпели намного более серьёзные изменения, и никто не звал их «мутациями» — все говорили, что это «улучшения» и «усовершенствования».

Иногда он поглаживал своё горло. Чувствовал, как оно пухнет от невысказанных грехов и тайн. От этой ласки по зубам текли сладкие ручейки дымящейся кисло ты. Дейфоб давно привык к своим улучшениям. Он их оценил. Не только первое, и не только за его смертоносность, но и другие, те, что последовали за ним, — за странные желания, что они принесли.

Ему хотелось почувствовать на языке кровь Сангвиния. Вот почему он был здесь и штурмовал Санктум вместо того, чтобы забавляться в южных землях, как многие его братья. Ему хотелось проглотить её, почувствовать, как она хлынет на перерождённую плоть его глотки, ощутить божественное покалывание, когда она польётся внутрь. Желание снедало Дейфоба; неделями он не мог думать ни о чём другом. Никакая другая трапеза не могла утолить его жажду — ни кровь IX легиона, которую он пил, ни плоть IX легиона, которую пожирал. Желание было таким жгучим, что заставляло его содрогаться и трепетать. Надо же было так пристраститься к вкусу, которого он ещё даже не пробовал…

Он не получил того, чего желал. Он не добрался даже до Дельфийской стены. Что-то почти столь же горячее, как солнце, и вдвое ярче, ударило по нагрудной пластине, и он сорвался с небес в тошнотворное крутое пике. Его свободное падение продолжалось четыре головокружительных, бездыханных секунды. Он погиб от удара о землю, так и не осознав, что сквозь его грудь прошёл луч лазерной пушки.

Цзя-Хэн Уквар, рядовой 8-го Нешамерского мотопехотного полка, ехал в одной из шестнадцати орудийных башен бронетранспортёра «Орион». С его языка в любое время дня и ночи срывался непрекращающийся поток молитв и проклятий; он уже так охрип, что с трудом мог говорить. Каждый раз, когда он пытался поспать — в один из тех редких периодов, когда его полку представлялась возможность отдохнуть, — перед глазами снова и снова проходили события последнего полугода. От недосыпания можно сойти с ума. Цзя-Хэн узнал это на собственном нелёгком опыте.

Его выбросило из башни, когда транспорт взорвался вместе с сотнями находившихся в нём солдат. Сознание он потерял меньше чем на минуту, а когда очнулся, лёжа на земле, у него не было больше сомнительной защиты, которую обеспечивали его товарищи и бронетранспортёр. Цзя-Хэн увидел дымящийся остов машины, которая годами служила движущимся укрытием для его взвода, а рядом валялось множество трупов.

Он остался один, вооружённый только пистолетом. Вокруг него взрывалась сама земля, ревели боевые корабли, снижаясь перед жёсткой посадкой, над головой полыхали и вопили титаны, мир сотрясался, словно в сейсмических толчках, а небо затянули непостижимые гибельные мороки. Он кричал изо всех сил, сам об этом не догадываясь — и не только потому, что его повреждённые голосовые связки почти не издавали звука. Как и тысячи людей с обеих сторон, он оглох, барабанные перепонки лопнули от чудовищного грохота орудийного огня, что вёлся над ним, вокруг него и по нему.

«Пожалуйста, пусть это закончится», — подумал он, и это была самая ясная мысль из всех, что приходили к нему за последние недели. Он сунул ствол пистолета в рот и нажал на спуск.

Его анима — то, что некоторые назвали бы душой, — покинула тело, вопя, прошла сквозь завесу, отделявшую материальный мир от нереальности, и тотчас же погрузилась в бурные волны варпа. Слабый огонёк души, что был когда-то Цзя-Хэном Укваром, познал последнее, что ждёт всё живое после смерти, и этим последним была боль. Боль распада. Боль души, что привлекает демонов, как кровь в тёмных водах привлекает акул.

Наконец судьба смилостивилась над ним. Сбылось его последнее желание: всё закончилось.

Варак'суул не повезло с происхождением. Насколько её племя придерживалось представлений о телесности, она была женского пола, ибо нерождённые обретают форму человеческих деяний и страхов. Как и большую их часть, её вызвало к жизни злодеяние, в её случае — измена, которая привела к кровопролитию.

И она была слаба. Варак'суул родилась из порочного удовольствия, которое получил убийца в глухом переулке давно мёртвого города в давно забытой империи на планете, погибшей столетия назад во мраке эры Раздора. Как и все из её племени, у кого не было постоянного питавшего их источника веры или поклонения, она появилась в варпе и набиралась сил целую вечность. С самых первых мгновений её существование было паразитическим и трусливым, она питалась мелкими страхами, таящимися в сердцах слабых людей, и пряталась от сородичей, которые иначе напали бы на неё и пожрали, чтобы умножить собственную силу.

Она недолгое время служила фрейлиной в Чертогах Желанной и Блаженной Слепоты. Это место, где правил Хранитель-изгнанник по прозвищу Бледный, было обнищавшим царством вдали от большого Дворца Удовольствий. Но даже в таком отдалении от взора Совершенного Принца в сердцах детей Слаанеш жили честолюбивые устремления, и они вели междоусобные войны при помощи лжи, ядов, искушений и тысячи других коварных приёмов. Варак'суул бежала из свиты Бледного и блуждала в дальних пределах Царства Хаоса — достаточно далеко, чтобы скрыться среди других падальщиков, но не настолько, чтобы развоплотиться.

И вот их призвали. Она ощутила непреодолимую тягу, зов её юного бога звучал подобно песне сирены. Он не просто манил, он тянул за самые нити её существования. Он влёк её на Терру, хотела она того или нет.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как она туда явилась, зубами и когтями проложив себе путь в холодную материальность, где в воздухе витали запахи страха и мольбы об избавлении, от которых у неё текли слюнки. За это время она успела отведать мозга пленников — лакала его шершавым языком прямо из разбитых черепов. Со всей грацией, на какую было способно её созданное по образу бога тело, она танцевала в бою, пронзая насквозь и человеческую, и сверхчеловеческую броню. Вместе с собратьями она упивалась ощущениями людей, распаляла их чувства и раздавала лживые обещания — и всегда, всегда они двигались вглубь. Названия стен и районов ни о чём ей не говорили. Она только знала, что в сердце всего этого железа и камня лежит дворец, а внутри дворца таится плотское тело создания, которое Пантеон насмешливо именовал Анафемой.

Но она не могла войти во дворец. Никто из них не мог. Желание овладеть им трепетало в её не вполне вещественной груди, словно злокачественная опухоль, пульсирующая пагубной жизнью, но каждый раз, пытаясь приблизиться ко дворцу, она наталкивалась на невидимую стену. Словно её отвергали. Никто из племени Варак'суул не мог преодолеть стену — такой плотной и бесполезной становилась рядом с ней реальность.

Даже Владыку Красных Песков стена отбрасывала всякий раз, когда он в ярости на неё налетал. Он был отвратительным, неестественным существом, смертным, возвышенным до бессмертия, и Варак'суул задумывалась порой, способны ли вообще этот Ангрон и его братья-примархи понять, какое омерзение они вызывают у истинных нерождённых. В сверхлюдях, стремящихся последовать за генетическими отцами по пути преображения, она и её собратья видели лишь новые заманчивые возможности, лишь жертвы, которым можно обещать вечность и обманом подчинять своей воле.

Но об этом она не слишком беспокоилась. Поохотиться на отчаявшиеся души можно и позже.

Один из недавно возвышенных смертных — тот, кто называл себя Магнусом, — выполнял волю Повелителя Перемен в глубинах измерения-лабиринта. Варак'суул была ничтожеством, не посвящённым в военные тайны, но и она ощущала движение энергий. Она чувствовала, как слабеет воля Владыки Людей, как нечто, бывшее прежде Его сыном, подтачивает Его силу. Благодарение богам, теперь щит Императора сокращался быстрее — уже не день ото дня, а час от часу. Отталкивающее поле по-прежнему медленно разъедало её плоть, и всё же она — и её родичи — подбирались ближе, ближе.

Когда орда бросилась в атаку, к стене устремилась волна смертных, а Варак'суул, как и многие тысячи демонов, осталась позади.

Она смотрела, как люди и сверхлюди магистра войны несутся вперёд. Смотрела, как они роятся у стены. И всякий раз, чувствуя, что щит отступает, она делала шаг вперёд.

Принцепс Улиенна Грун, хозяйка «Гончей» по имени «Хиндара», сгорбилась в своём троне, имитируя размашистый ход другого своего тела — богомашины. Перед ней склонилась над рычагами Отеш, ведшая титан рысью, тряска от которой выворачивала душу. Химмар — мёртвый, они оба умерли, она заперта с их трупами в кабине — водил на ходу руками-орудиями то в одну, то в другую сторону.

— Вижу цель, — сказал он, глядя на экран ауспика. И хотя это сказал Химмар, Улиенна слышала свой собственный голос и чувствовала, как слова выходят из её рта.

«Я разговариваю сама с собой, — подумала она, — потому что Отеш и Химмар умерли несколько недель назад».

— Новый курс проложен, мой принцепс, — доложила Отеш.

Они бежали вслепую. В глаза-окна «Хиндары» не было видно ничего, кроме огня, — мир снаружи погибал. Несмотря на то что кабина была хорошо изолирована и экранирована, грохот стоял почти невыносимый. Вся эта входящая информация ошеломляла чувства Улиенны, перегружала сенсорные системы. Принцепс сосредоточилась на одном-единственном мигающем топографическом экране, пытаясь извлечь максимум пользы из того небольшого количества данных, которое она могла воспринять. На изрытой земле перед Дельфийской стеной кишели миллионы воинов орды.

Чем ближе они подходили к стене, тем чаще вспыхивали мелкие схватки, предвещавшие большую битву. Вот «Грозовая птица» снижается по спирали и врезается в крепостной вал. Вот другой титан взрывается сверхновой, так близко, что на многострадальные щиты «Хиндары» сыплются его обломки. Вот полчища астартес, многие тысячи их, несутся по усеянному щебнем Королевскому тракту; ещё больше карабкается по самой стене, используя крюки и шанцевый инструмент. Но сюрреалистичнее всего выглядела гора стреляных гильз у подножия стены, лавина пустых боеприпасов, что непрерывным звякающим потоком сыпалась от стенных орудий.

— Десять, — крикнул Химмар. — Девять.

Грун направила «Хиндару» вперёд, сгибаясь под ураганом встречного огня. Свет прожекторов пробивался сквозь пыльный воздух и освещал ближайшие бронетранспортёры и танки.

— Первые катера уже на бастионах, — сообщила Отеш, вглядываясь в помехи на экранах внешних пиктеров «Хиндары». — Первые титаны почти у стены.

Вот только это были не первые катера и не первые титаны. Обломки летательных аппаратов дымились в пустоши. До стены добрались счастливчики, кому повезло уцелеть под беспощадным огнём, который обрушила на них имперская артиллерия.

— Пять, четыре, — отсчитывал Химмар.

Улиенна изо всех сил старалась не обращать внимания на грохот попаданий по щитам и трясущуюся землю под ногами. «Хиндару» отремонтировали и перевооружили несколько дней назад, когда они встретились на передовой с машинами техобслуживания Аудакс, и вес обеих рук придавал уверенности, но это служило слабым утешением по сравнению с творящимся вокруг концом света. Грун услышала отвратительный электрический треск — слетел ещё один пустотный щит. Где-то на задворках её сознания «Хиндара» зарычала, как пёс, будто обвиняя её в том, что должна нестись сломя голову всё дальше в безумие.

— Один, — сказал Химмар. — Ноль.

«Хиндара» снова рыкнула на хозяйку, мысленно делясь своим отвращением, и по коже Улиенны побежали мурашки, а перед глазами всё поплыло. Заряд статики прошёл через подлокотники трона в её пальцы. Потом всё закончилось: они прорвались.

— Мы прошли сквозь их пустотные щиты, — подтвердил Химмар. — Из-за трения потеряли один слой наших щитов.

Ей не требовалось отдавать приказ перезарядить щиты. Химмар и так уже этим занимался.

— Держитесь подальше от Дельфийских врат. Пусть подъёмными воротами занимаются подрывники. А мы найдём кого-нибудь из наших «Разбойников» или «Владык войны» и усилим их своей огневой мощью.

— Есть, мой принцепс, — в унисон ответили оба мёртвых модерата. Или, возможно, она сама за них ответила. Неважно. Она взглянула на астартес, которые в беспорядке штурмовали стену, представила себе тысячи защитников, ждущих их на разных уровнях укреплений, а потом сосредоточилась на текущей задаче.

От Каргоса осталось немного. Иногда он пытался припомнить что-то или хотя бы почувствовать, но всякий раз находил в своей душе только ярость. Казалось бы, что может быть ужаснее, но он не ужасался. Если он вообще что-то чувствовал, так это чистоту. Ничто так не очищает душу, как ярость. Ничто так не питает чувство собственной правоты, как гнев.

Он находился в «Лэндрейдере». Это он точно помнил. По крайней мере помнил ощущение, что заперт внутри. Тесноту. Тьму. Но прежде всего — такой грохот, словно весь мир вне корпуса танка рушился. Этот грохот был больше чем просто звуком, он захлестнул все пять его чувств.

Он помнил, какую гордость испытал, когда опередил нерождённых. Почему-то это казалось важным. В этом была доблесть. Пусть хотя бы вначале живые противостоят живым. Человек против человека, легион против легиона.

Он помнил, что сказал проповедник перед тем, как гусеницы танка пришли в движение.

«Последний вздох войны между смертными».

Да. Вот в чём дело. Инзар так говорил, словно наслаждался этой мыслью, словно уходило время чего-то примитивного, чего-то, что лучше просто забыть.

Потом взревел двигатель. «Лэндрейдер» рванулся вперёд. Они приближались к Дельфийской стене, и всё вокруг стало красно-чёрным. Что там ещё? Он помнил… Погоди-ка… А помнил он, как добрался до стены? Как лез по ней? Как дрался за бастион? Разве он всё это помнил?

Нет. Не помнил. Но…

Стоп. А может, он прилетел на боевом катере? На одном из множества «Громовых ястребов», исполосовавших небо хвостами огня и дыма после того, как их подбила противовоздушная оборона…

Да. Никакого «Лэндрейдера» не было. Они прилетели на катере.

Правда ведь?

Он не знал. Всё это забрали у него Гвозди. Но он знал…

…ничего, он не знает ничего, пока самозабвенно рубит направо и налево, режет, кромсает, убивает.

Каргос бьётся ради своей жизни, ради увеселения бога войны и ради того, чтобы следовать за своим отцом по пути кровавой божественности, ибо всё иное означает проклятие. Назад возврата нет. Есть только Путь, шаг за шагом, труп за трупом.

Он не задумывается об этом сознательно. Истина ему не дорога. Но она ведома ему, он знает все истины, и они его изменили. Все истины искажённого мира обосновались на задворках его разума, и когда его захлёстывает волна адреналина и инстинктов, вместе с ними в его вены вползают истины.

***

Зефон сражался рядом с Анзараилом, окружённый немногими выжившими из Высокого Воинства. Их клинки дымились — силовые поля сжигали оставшуюся на стали кровь. Эта война во всём отличалась от тех, что они вели в славные дни Великого крестового похода. То были времена, когда они парили на реактивных струях прыжковых ранцев и давали волю самым разрушительным из воссозданных заново алхимикатов эры Раздора. Воистину, они были ангелами — самой смертью, нисходящей с небес на огненных крыльях. Здесь же, на земле, они сошлись меч к мечу, кулак к кулаку. И врагам не было конца.

— Простите меня за эти слова, сэр, — передал по воксу Анзараил в разгар битвы, — но это совсем не похоже на радостное воссоединение.

Всё началось с грома дальнобойных орудий. Когда орда атаковала, обе стороны открыли огонь, который мог бы уничтожить город. Одни титаны изрыгнули в сторону стены тучу ракет, другие уничтожили приближавшиеся снаряды и ответили собственной обжигающей яростью. Стена сотряслась под ногами защитников, когда батареи открыли огонь по пустошам. И она всё ещё тряслась — Дельфы уже почти сутки обстреливали неприятеля, хотя тот уже вплотную подобрался к защитникам. Немногие оставшиеся орудия палили, приданные им механизмы автоматического заряжания лязгали, и вся стена непрерывно дрожала.

Сколько десятков тысяч нападавших убил первый залп? Сколько титанов разорвало на части канонадой? Сколько боевых и десантных катеров, сколько военных транспортников уничтожили в небе? Масштаб потерь ошеломлял, подсчитать их было невозможно, да и бессмысленно. Даже с помощью своей эйдетической памяти Зефон не мог обработать и малую часть этой информации. И это был только пролог. Всего лишь смехотворный пролог к моменту, когда орда достигнет стены.

Нападавшие бросили в атаку все силы, что у них были, не задумываясь о тактике, а может, и не нуждаясь в ней. Они стаями налетали на прыжковых ранцах, как неистовые берсерки-самоубийцы. Они спускались в боевых катерах и транспортниках, оставляя глубокие борозды на валах, и вырезали защитников сразу же после жёсткой посадки. Они затмили небо десантными кораблями и громадными фигурами переродившихся титанов. Они приходили с пустошей, с топорами и мечами карабкались по Дельфийской стене, взбирались по курганам из собственных мертвецов или по кучам пустых гильз, вылетевших из каналов для отвода отработанных боеприпасов. А когда изменники добирались до парапетов, стена защитников в красном керамите встречала их сомкнутыми щитами и разящими клинками.

Для Зефона это началось, когда ходячая геенна, что раньше была «Владыкой войны», воздвиглась над ним, будто горящее чучело. Умирающий от ран титан, в огне с головы до когтистых ног, состоял более из плоти, чем из священного железа, и двигался не так, как подобало титану. Плавно работали связки, вены и мускулы, одевшие металлический скелет. Он ухватился за стену гигантскими ручищами из металла и костей, нагнулся и раскрывал, раскрывал свою железно-телесную пасть, пока из неё, словно кровавый язык, не вывалилась аппарель, а потом изрыгнул свой груз — Пожирателей Миров — прямо на стену. И всё это время тварь хохотала — смех раздавался и из вокс-динамиков в её морде, и из глотки. Она хохотала, даже сгорая дотла.

Зефон стоял в первом ряду. Он поймал цепной топор Пожирателя Миров плоской стороной клинка — и с этой секунды всё, что происходило на стене, превратилось в насилие над чувствами. Он больше не ощущал, но претерпевал всё, что приходилось видеть, слышать и обонять. Простой солдат потерял бы рассудок из-за одного только воздействия на чувства. С тысячами людей так и случилось.

Второй Пожиратель Миров добрался до верха стены через полсекунды после того, как Зефон убил первого. Ангел ударил рукоятью меча по лицевому щитку изменника — раз, другой, третий. Керамит вмялся. Треснул. Разлетелся на куски. Пожиратель Миров издал этот их рык, в котором звучал голос бога, схватил Зефона за горло и нанёс удар ножом, зажатым в другой руке. Кровавый Ангел отбил вибрирующее лезвие ребром наручей; сжав рукоять меча двумя руками, он до половины вогнал клинок под ключицу противника. Он едва успел вытащить оружие, прежде чем Пожиратель Миров упал с рассечёнными сердцами.

И всё же защитники сохраняли какое-то подобие порядка. Солдаты Имперской Армии взбирались на задние парапеты, бросали оттуда гранаты и прошивали лазерными лучами воздух над головами бьющихся астартес, метя во вражеские ряды. Когда линия оказывалась прорвана, когда Кровавых Ангелов оттесняли или убивали на месте, кустодии вводили в бой резервы, чтобы сдержать напор орды.

По воксу передавали новости о Сангвинии. То он появлялся на южной стене и отражал там сапёрную атаку, то на западной — вёл людей на абордаж титана типа «Властитель», то на северной — воодушевлял разбитых защитников и возвращал потерянные позиции, то на восточной — охотился за офицерами противника, пикируя на них с высоты, пронзая копьём и снова взлетая, удостоверившись, что жертва убита.

Кто знает, что из этого было правдой? Каждый воин на стене был заперт в клетке собственной войны. После начала битвы Зефон видел Сангвиния лишь однажды — мимолётное золотое видение высоко в небе, которое безнадёжно преследовали несколько предателей с прыжковыми ранцами. Примарх заложил вокруг них петлю и снёс всех троих за три же секунды, затем взмахнул крыльями и взлетел так высоко, что выжившие не смогли за ним угнаться.

Анзараил упал, сцепившись с заливающимся смехом легионером из Детей Императора, а люди в обрывках брони принялись колоть силовыми ножами по соединениям между пластинами его доспеха. Несущий Печаль освободил брата и протянул руку, помогая встать; прошло меньше минуты, и Анзараил отплатил ему — убил Пожирателя Миров и помог упавшему Зефону подняться на ноги.

Сангвиний исчез, вернулся в царство вокс-сообщений, которые уже стали похожи на легенды. Зефон продолжал сражаться с холодной головой, несмотря на то что его плоть терзал жар. Обычно к этому времени изо рта у него шла пена, он почти терял контроль над собой от изнурения и жажды крови. Но сейчас он оставался хладнокровным и здравомыслящим, он держался, страдал и бился.

Любая битва — это последовательность отдельных боёв, и этот эффект ещё усиливается, если речь идёт об осаде. В ста метрах от линии столкновения воины могли стоять в фаланге в полной боевой готовности, до сих пор не обагрив мечи кровью, зная, что не должны расстраивать ряды и оставлять свои позиции незащищёнными. А в ста метрах в другом направлении воины дрались за свои жизни — дрались уже часами. Но потом течение войны изменилось. В бой вошли свежие части, чтобы сменить уставших защитников. Те, кто сражался часами, обнаружили вдруг, что могут насладиться недолговечным спокойствием, отдохнуть и собраться с силами перед следующей неизбежной атакой.

Даже фалангиты Старой Земли, что сражались с тесно сомкнутыми щитами, за считаные минуты доходили до полного упадка сил. Эти древние битвы, продолжавшиеся часами, в действительности разделялись на десятки мелких схваток, которые прерывались, чтобы участники могли закрепиться на местности, продвинуться вперёд, отступить, передохнуть, восстановиться. И это правильно. Так человеческое тело могло положиться только на собственную мускулатуру. В эпоху окопной войны и огнестрельного оружия битва превратилась в чудовищно долгое состязание в стремительных ударах и атаках, перемежающихся периодами ожидания, которые могли длиться несколько дней или даже месяцев, пока не представится возможность для наступления. Чтобы взять город, всё ещё нужны конвои, которые отправлялись за линию фронта в бронемашинах, чтобы пополнить запасы, и эти рейды могли продолжаться неделями. Боевые действия стали спорадическими, а не постоянными.

Но на Дельфийской стене страдали даже астартес. Толчея не давала сосредоточиться. Зефон ничего не видел, кроме бешеного, ошеломляющего движения со всех сторон, под всеми углами. Он чувствовал, что мышцы, которые всё ещё оставались плотью, а не металлом времён Тёмной эры, вот-вот сведёт судорога. Хронометр на краю визора отсчитывал время неровными скачками и в обоих направлениях. Просто ещё одна вещь, которая потеряла всякий смысл.

Повсюду сновали трэллы в одеяниях легиона и серебристых нагрудниках. Они сгибались, приседали и пробирались между своими господами, Кровавыми Ангелами; некоторые оттаскивали трупы, чтобы повелителям было куда поставить ногу, другие стреляли между плечами сражавшихся легионеров, поливая солдат магистра войны лазерным огнём.

Казалось, каждый атом вокруг приобрёл зримость и вибрировал в безустанном движении. Зефон слышал всё, буквально всё — тысячи звуков, сливающихся в рёв океана, и ни один нельзя было отделить от других. Клинок лязгал о клинок, грохотал болтерный выстрел, но сотни тысяч звуков, раздававшихся одновременно и непрерывно, становились белым шумом, которому не было конца. Ноздри заполняла вонь горелой брони и орудийного дыма, такая плотная, что почти заменила собой воздух. Каждый вдох приносил с собой аромат фицелина. Каждый выдох приносил вкус бесчисленных химикатов, применявшихся в деле всеобщего разрушения. В те редкие моменты, когда он видел что-то, кроме ближайшего врага, перед глазами мелькала дуэль титанов рядом с укреплением. Богомашины разили друг друга зазубренными клинками, и кулаками, и молотами, и палили орудийными залпами малой дальности, дым от которых скрывал их от Зефона, прежде чем тот успевал определить, за какую из сторон сражался каждый титан — не говоря уже о том, кто побеждал.

Так оно и шло.

Машины Легио Игнатум отражали каждую атаку на подъёмные ворота, закрывавшие арку Дельфийских врат. В ход пошла такая огневая мощь, что пустошь изрыло до степени полной эрозии; теперь её, насколько хватало взгляда, покрывали холмы и овраги, по которым надвигалась орда магистра войны.

Принцепс титана «Иракундос» Шива Макул изо всех сил старалась прореживать ряды пехоты и бронетехники, но она помнила приказ Великого Ангела: Игнатум здесь, чтобы убивать вражеских титанов. Врата должны устоять.

Они сражались без всякого пехотного прикрытия; для титанов такой способ ведения войны представлял опасность. Так они становились уязвимы, и несколько богомашин Игнатума уже стояли неподвижно — их взяли на абордаж воины орды, и сейчас экипажи сражались в тесноте между искусственными костями своих титанов.

Их главным преимуществом была Дельфийская стена за спиной, цитадель над вратами и батареи орудий на них, способные пробивать пустотные щиты. Первой жертвой «Иракундоса» пал воинственный «Разбойник» Легио Интерфектор, который вышагивал далеко впереди собственной манипулы, жаждущий славы или ведомый неразумным машинным духом. С сорванными щитами и дырявой от лазерного огня гордой красно-чёрной геральдикой, «Разбойник» был уже на три четверти мёртв. «Иракундосу» даже не пришлось открывать дальний огонь. К тому времени, как задира подошёл вплотную, из повреждённых соединений его рук сыпались искры, а из десятка глубоких ран хлестало масло и другие жид кости. «Разбойник» Игнатума шагнул вперёд, встретил противника перед вратами, обошёл его, чтобы добраться до задней части корпуса, где броня тоньше всего, и прикончил из перегруженного лазерного орудия.

Но шли часы, и охота становилась труднее. Шива увидела, как рухнул «Гильгамеш», наполовину стёртый из бытия залпом варп-ракет. Она увидела, как «Оптима Диктат» погиб в схватке с другим «Владыкой войны», с унизительной медлительностью выпотрошенный цепным кулаком соперника. Псы Аудакса набросились на «Магна Экцельсиор», свалили её с ног целой сетью «медвежьих когтей» и отдали на растерзание ксеносам с другого плана бытия (эвфемизм, который быстро выходил из моды в среде Механикус; большая часть экипажей теперь называла их нерождёнными, некоторые даже употребляли слово «демоны»).

«Иракундос» держал оборону до самой смерти, последовавшей от рук «Воинствующей немезиды» по имени «Дева копья». Шива этого не ожидала; погибель пришла к её титану, как и к многим другим, с предельного расстояния, когда манипулы собрались вместе и скоординировали сектор обстрела. Через 6,61 секунды после того, как слетел последний слой пустотных щитов «Разбойника», титан поразил снаряд сотрясательной пушки «Девы копья», уничтожив его голову и значительную часть надстройки над левым плечом. Когда богомашина лишилась команды, её стабилизаторы стравили давление, отключились и просели. Труп титана накренился вперёд, с грохотом обрушился на землю и тихонько догорел, уже наполовину похороненный в кратере, вырытом попаданием вражеской артиллерии.

Никто не позаботился о том, чтобы записать это в марсианские или терранские архивы, но после падения погибли не все. Выжившего звали Местол Вурир, и служил он дьяконом-машиновидцем средней руки в иерархии Адептус Механикус, а также пожизненным слугой и союзником благородного Легио Игнатум. С ногами, зажатыми в обломках внутренностей «Иракундоса», он прожил ещё почти два часа. Вурир лежал там, страдая от мучительной боли и вознося молитвы Машинному богу, которому всегда верно служил, умоляя Омниссию не оставить его.

В последние сто восемь минут своей жизни (между молитвами, конечно) Местол тщетно пытался сдвинуть обломки с ног, потому что дышать становилось всё труднее. Он не знал, умрёт он из-за отказа органов, когда его аугметические сердце и лёгкие не смогут больше поддерживать жизнь в изломанном теле, или от потери жидкостей — крови, реагентов и смазочных масел, — которые вытекали из размозжённых ног.

Но в обоих этих предположениях он оказался неправ. Случайная искра из горящей проводки титана подожгла озерцо растекавшегося прометия, а дьякон не мог уползти от огня. Пламя охватило его и пожрало вместе с остатками внутренностей «Иракундоса». В отличие от скитариев с их бинарным блеяньем, его голос остался почти человеческим, и он мог кричать. И он кричал.

Новая нога Архана Лэнда до смерти его раздражала. Не до буквальной смерти, но иногда человеку можно простить небольшую гиперболу в подходящем контексте. И Лэнд, в гуще войны между полубогами, прихрамывая на бионическую ногу, которая плохо приживалась и всё реже соглашалась подчиняться, чувствовал, что контекст у него самый что ни на есть подходящий.

Также ему пришлось узнать кое-что, о чём он предпочёл бы не знать всю свою жизнь: первобытный ужас, который пробирает тебя, когда ваши ряды дрогнули. Архан понял, что переломный момент, когда чаша весов начинает клониться к проигрышу и появляется риск отступления, страшнее, чем открытый бой.

Пока вы держите оборону, ты можешь положиться на товарищей, которые сражаются рядом так же упорно, как и ты, и на солдат за спиной, готовых поспешить на помощь в случае нужды. Даже в самом страшном хаосе это безотчётно успокаивает.

Но если ваши ряды расстроились, ты теряешь даже эти драгоценные остатки уверенности. Ты больше не можешь положиться на мужчин и женщин рядом — если они вообще ещё живы. Становится очевидно, что враг сильнее. Ты можешь потерпеть поражение. Ты можешь погибнуть. И наверняка погибнешь, если останешься на своей позиции и позволишь себя окружить. Что же делать? Остаться и умереть? Или отступить и бросить тех немногих, кто выжил и остался в строю? Если они увидят, что ты бежишь, они тоже побегут, из точно такого же благоразумия или из точно такой же трусости, и разложение пойдёт дальше. События складываются в цепь, и каждое неумолимо следует из другого по мере того, как защитники один за другим покидают рассыпающиеся ряды.

Силы магистра войны прорывались снова и снова. Поначалу их отбрасывали Кровавые Ангелы, потом — объединённые отряды кустодиев и людей. Лэнд представления не имел, как астартес в передних рядах ухитрялись хотя бы видеть, что происходит. Он сосредоточился на стрельбе в просветы между сражавшимися Кровавыми Ангелами и принялся распылять на атомы Пожирателей Миров, Гвардейцев Смерти и кто знает сколько простых солдат в цветах полков, верных магистру войны. Когда Зефон и другие спотыкались о кучи трупов, он с Эристесом и другими трэллами оттаскивал мертвецов подальше, туда, где их сжигала команда огнемётчиков. Трансакта-7Y1 прикрывала его без всяких просьб. Магос твёрдо решил взять её с собой на Марс, если им каким-то чудом удастся выжить.

Многие из тех, кого они тащили, на поверку оказывались живыми. Целая серия неприятных открытий: каждый раз, когда труп начинал шевелиться, Лэнд подпрыгивал от неожиданности. Некоторые были уже одной ногой в могиле, других так чудовищно покалечило, как это могло случиться только с теми несчастными, кто оказался достаточно глуп или фанатичен, чтобы вступить в бой с астартес. Они стонали, метались и звали на помощь, пока Лэнд тащил их в тыл. У многих ещё оставалось достаточно сил, чтобы ударить его или попытаться застрелить, — таких либо он сам отправлял на тот свет атомным зарядом в лоб, либо трэллы приканчивали штыками. Примечательно, что лишь немногие из них были настолько в себе, чтобы заметить команду огнемётчиков, поджидавших их у заднего парапета; такие дрались и молили о пощаде. Архан оттаскивал их к огненной смерти, ни на протон не чувствуя себя виноватым.

Он весь обливался потом. Вонь собственного разгорячённого тела преследовала его, пока он тащил, стрелял и — говоря начистоту — прятался и убегал много часов подряд. Как и другие люди, он выбился из сил задолго до того, как астартес начали выказывать первые признаки усталости. Когда прозвучал приказ выдвинуться первым резервам, Лэнд от изнеможения упал где стоял. С окровавленных губ сталактитами свисала слюна. Мышцы дрожали от утомления, слишком глубокого, чтобы его анализировать.

Он лежал не двигаясь, а мимо него — и, разумеется, над ним — пробегали солдаты из резерва, пока Трансактa-7Y1 не помогла ему встать, когда пересменка закончилась. Техноархеолог поднялся на ноги, и они побрели к тыловым укрытиям, которые приспособили для отдыха. Трэллы Зефона были с ним, им тоже разрешили отдохнуть. Бесчисленных раненых несли по Королевскому тракту через открытые врата Вечности в Санктум. Кустодии и Сёстры Безмолвия руководили десятками отрядов Имперской Армии, выходивших из Святилища, указывая им, к какому участку осаждённой стены отправляться.

— Мы сражаемся уже целую вечность, — с усталым удивлением сказал Лэнд.

Трэллы кивнули; на их лицах, как и у других солдат, лежавших вповалку повсюду вокруг, выражалось мрачное изумление тем фактом, что они ещё живы.

Трансакта-7Y1, чьё лицо, естественно, было скрыто шлемом, заметила, что прошла вовсе не вечность. Она передала ему точные данные о минувшем времени.

— Почти, Тэшка, — беззлобно вздохнул Лэнд. — Почти вечность.

Не прошло и часа, как они вернулись на передовую.

Над всем парил Владыка Красных Песков. Взмахивая ободранными крыльями, он снова и снова устремлялся на Санктум Империалис. Каждая попытка заканчивалась тем, что его отбрасывало назад в небеса, и в ушах отдавался смех богов, потешавшихся над его неудачей.

Ангрон проревел то, что на протяжении грядущих столетий определило его легион. Он прорычал свой обет в небеса, едва ли отдавая отчёт в смысле собственных слов. Слов, что эхом прозвучали в криках всех живых Пожирателей Миров. Слов, принятых невежественными защитниками за бред берсерков и убийц.

— Кровь для Кровавого бога! Черепа для Трона из Черепов!

Он был сильнее всех. Он знал это инстинктивно, как хищник, что охотится на своей территории, знает, что превосходит остальных живых существ. Но эта сила его ограничивала. Более слабые нерождённые продвигались вперёд, просачивались сквозь швы незримого щита. Владыка Красных Песков видел, как они, эти меньшие сущности, наступают вслед за войском людей. Но сильнейших всё ещё отталкивала ненавистная сила.

У стены сражались сотни тысяч душ. Он жаждал их крови. Он бы упивался ею, кидал пригоршни черепов себе в глотку, купался бы в оборванных жизнях, если бы только мог прорваться сквозь щит. Если бы только их отец достаточно ослабел…

+Нет, не «если».+

Хорус?

+Не «если», брат. «Когда».+

Инзар предавался безумию осторожно. Он бился в первых рядах, но бился с холодком, выставляя вперёд Пожирателей Миров и Гвардейцев Смерти, чтобы они встречали грудью самые нетерпеливые клинки. Сам же он занимался тем, что добивал упавших Кровавых Ангелов. Стена под ним непрерывно сотрясалась. Артиллерия всё ещё палила по пустоши, рявкая на надвигавшуюся орду, выводя из строя титанов, полки и танки, которые ещё не подошли слишком близко к стене. Несмотря на превосходящие силы магистра войны, он подозревал, что взятие врат Вечности потребует несколько больше времени, нежели о том трубили — да так горячо — его более слабые умом сотоварищи.

Капеллан должен сохранять спокойствие и не поддаваться соблазну забыть обо всём, кроме битвы. Инзар зашёл так далеко не для того, чтобы погибнуть в последние дни.

Эта разновидность войны, эта безжалостная молниеносность сверхлюдей, убивавших друг друга быстрее, чем за ними мог уследить глаз человека, была пагубна даже для физиологии астартес. Инзар, как полевой командир Несущих Слово, хорошо знал пределы возможностей своего организма и других космодесантников. Первостепенным достоинством генетической матрицы астартес была не сила, а выносливость. Именно благодаря способности превозмогать трудности они побеждали врагов, превосходивших их численно или технологически.

Но здесь это не имело значения. Обе стороны воевали с одинаковой скоростью, с одинаковой свирепостью и с совершенно одинаковой выносливостью. Преимуществом не обладал никто, и шансы были равны.

В давке Инзар с трудом мог пошевелиться. Он никогда не мог похвастаться безупречным владением крозиусом, но сейчас любое мастерство стало фикцией, нереальным воспоминанием из давно минувших битв. Как и все остальные, сейчас он мог только сцепиться с врагом — с врагом настолько близким, что мог слышать его прерывистое дыхание сквозь решётку шлема, — и резать его ножом. В толчее передовой воины душили друг друга, кинжалами выпускали друг другу кишки — там просто не было места, чтобы размахивать топорами или мечами.

Его первичное и вторичное сердца бились двойными толчками, усиливая кровоснабжение переутомлённых мышц и насыщая их кислородом. Он ощущал органы в груди так, как никогда раньше: примитивные органические насосы, благодаря которым он жил. Дыхание вырывалось сквозь сжатые зубы, и тот же животный звук доносился от каждого воина рядом с ним. То были нежеланные звуки и ощущения, напоминавшие о собственной смертности. Кончина казалась неизбежной — он не знал лишь, прошьёт его пуля или пронзит меч.

Пожиратели Миров, кто бы сомневался, рвались в драку. Гвардейцы Смерти и Тысяча Сынов почти не уступали им, хотя и не до такой степени теряли голову. Даже стаи Повелителей Ночи пикировали с небес, пронзительно крича, и с идиотским бесстрашием бросались на клинки Кровавых Ангелов.

И только Инзар с другими Несущими Слово, что находились повсюду в гуще орды, озаботились тем, чтобы в первых рядах шли люди.

Дураки вроде Каргоса (и каким же полезным дураком оказался Плюющийся Кровью!) хотели воевать по-старому, легион против легиона, но те дни давно прошли. Это было намного важнее, чем потакать идиотским предрассудкам вроде гордости легиона.

Люди, которые входили в войско магистра войны — на каждого астартес с обеих сторон приходилось по сотне солдат, культистов, призывников, — были самой опасной его частью. По отдельности они ничего не значили. Кровавые Ангелы убивали, убивали, убивали их без конца; их убивали даже Пожиратели Миров, которые в своём массовом умопомешательстве расправлялись с оказавшимися перед ними смертными, чтобы добраться до Кровавых Ангелов. Никого не интересовали цвета их мундиров и миры, откуда они прибыли; это был просто бесконечный поток безликих существ. Кровавые Ангелы проламывали им черепа и с размаху швыряли о землю. Инзар видел, как сыны Сангвиния отрывали им конечности, вспарывали животы, топтали и вышибали из них дух. Но поток плоти не спадал. Если одного разрывали на части, как по волшебству появлялись ещё трое мужчин и женщин, которые тыкали Кровавых Ангелов штыками и орали на них — Инзар уже не разбирал в общем гвалте, на каком диалекте готика.

Разумеется, никто не рассчитывал, что простые пехотинцы прорвут оборону. От них требовалось умирать. Эти бедняги едва ли наносили защитникам какой-то урон, но они их замедляли. Изматывали. Само мясо человеческих тел отягощало лоялистов, забивало зубья цепных мечей, утяжеляло конечности, истощало силы благодаря одному только количеству тех, кого нужно убить. Инзар усмехнулся под лицевой пластиной своего капелланского шлема, когда впервые увидел, как воин из IX легиона тщетно пытался стряхнуть нескольких солдат, а люди цеплялись за его руки и грудную пластину, сковывая движения, пока Каргос не разрубил его голову пополам.

Поначалу трупы в беспорядке валялись на поверхности стены; потом покрыли её ковром; теперь они лежали в несколько слоёв. Нападавшие и защитники спотыкались о них, астартес перемалывали мертвецов своими сабатонами, сражаясь по щиколотку в ошмётках трупов. Не осталось надёжной опоры для ног — кровь тысяч убитых хлестала ручьями, впадала в общий поток, текущий по каменной кладке, хлюпала под ногами воинов. По поверхности кровавого моря, словно блестящая ледяная корка, плавали стреляные гильзы. Они украшали груды мертвецов, как вульгарные дымящиеся драгоценности.

Это была непревзойдённая бойня. Это было великолепно. Душа Инзара пела, и песнь её возносилась к бурному небу. Он взглянул вверх, откуда на побоище жадно взирали сияющие, как aurora borealis, лики богов. Они были истиной, а что может быть прекраснее истины? Разве приятие и исповедание истины не считаются высшими добродетелями? Разве истина — не та фундаментальная идея, к которой стремятся все души?

«Так вот и кончится мир. Не всхлипом, но огнём. Мы взяли колыбель человечества, и очистили её, и обратили в маяк, и священный труд правоверных воспламенил его».

Терра пылала в бесконечной ночи космоса. Пантеон пришёл, как и было предсказано.

«Скоро, — пообещал он богам. — Скоро».

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ. Затерянный в мире между мирами

Вулкан

Статуя из призрачной кости разлетелась на куски, обломки лица и торса загремели по богато украшенному полу. Осколки цвета чернёной слоновой кости слегка дымились. От изваяния осталась лишь пара стройных чужацких ног в отвратительно элегантных башмаках; от обрубков тоже шёл дымок.

В зале на вершине шпиля наступила тишина, и Вулкан обернулся, но не стал поднимать молот. Пять разбитых статуй всем своим видом доказывали, что это бесполезно.

В другом конце помещения стоял Магнус, равнодушно глядя поверх Невозможного города — в сторону Императорского Подземелья, подумал Вулкан. Громадная фигура заговорила, не утруждая себя взглядом на него.

— А теперь ты должен сказать: «Зачем эти трюки, Магнус? Почему ты не хочешь встретиться со мной лицом к лицу?»

Вулкан уже набрал в грудь воздуха, чтобы произнести именно эти слова, но теперь просто выдохнул.

Магнус продолжил с улыбкой в голосе:

— Судьба безжалостна к своим жертвам. Даже сейчас ты не понимаешь ситуацию. Ты придержал язык и решил не произносить предсказанные мною слова, но не догадался, что я сделал предсказание именно для того, чтобы заставить тебя промолчать. Вот какова сила пророчеств. Они дают власть манипулировать людьми. Здесь у тебя нет свободы воли, дракончик. Ты можешь только играть предназначенную тебе роль.

Наконец Алый Король обернулся к брату. Перламутровые крылья затрепетали, и Вулкану тотчас же пришёл на ум Сангвиний. Ангел никогда не давал проявиться в полную силу тому блистательному, что в нём было; он почти стыдился своего великолепия и чистоты. Но князь-демон так и лучился самодовольством, в восторге от возможности покрасоваться и расправить пёрышки.

— Что теперь, Вулкан? — лицо Магнуса преобразилось, в знакомых чертах брата проступила циклопическая чудовищность того, во что он превратился. Изменчивый, текучий, вечно в движении.

— Теперь…

— Позволь мне, — перебил Магнус. — Теперь ты скажешь, что никогда этого не хотел. Что у меня была возможность принять предложение отца и я упустил её в последний момент. Я вижу это по твоим глазам, ибо они ведут рассказ в созвучии с судьбой. А сейчас ты крепче ухватишься за рукоять той игрушки, которую сюда притащил. Видишь? А теперь с тяжёлым сердцем сделаешь шаг вперёд, уверенный, что должен прикончить меня, как раненое животное. Видишь? И всё это время ты будешь верить, что сможешь одолеть меня, успеешь убить до того, как я уничтожу щит Императора.

В следующий миг, когда Прометеец двинулся вперёд, алые черты Магнуса скривились в усмешке.

— А теперь ты думаешь, вправду ли я здесь, или ты только уничтожишь ещё одну статую, если замахнёшься на меня этим своим молотом.

Но Вулкан покачал головой.

— Ты хоть слышишь, каким высокомерием веет от твоих слов? Или тварь, которая владеет твоей душой, не позволяет тебе даже такой вольности?

Глубокий гортанный смех Алого Короля напоминал рычание чудовища. Вулкан отважился сделать ещё несколько шагов.

— Ты всегда был таким занудой, Вулкан. Ты самый скучный из нас, самая яркая твоя черта — недостаток воображения. Я говорю о судьбе и свободе воли, проникаю мыслью в тайны Творения, а ты бросаешься дешёвыми оскорблениями в тщетной надежде ранить мои чувства. Я ведь зря трачу своё время, правда? Ждать, что ты поймёшь меня, всё равно что ожидать от камня, что он уразумеет принципы поэзии.

Владыка Змиев чувствовал, как вокруг него движутся потоки энергии. Он ощущал лёгкое, подтачивающее силы прикосновение чужой воли, ощущал, как демон вытягивает метафорические нити из далёкого щита Императора.

— Ты в тупике, — сказал Вулкан, шаг за шагом приближаясь к нему. — И ты — всего лишь плохая копия Магнуса Красного.

Чудовище не переставало улыбаться.

— Я и есть Магнус Красный.

— Ты был им, — допустил Вулкан. — Но теперь от него остались одни пороки и слабости, раздутые и выставленные напоказ. Мой брат никогда не сказал бы тех слов, что сказал ты. Возможно, он думал об этом порой, когда был слишком опьянён собственным сиянием. Ослеплённый гордостью, Магнус мог быть тщеславным, особенно когда воображал себя смиренным. Но он никогда не сказал бы ничего подобного. Мой брат Магнус мог быть каким угодно, но он редко бывал злобным, и никогда — мелочным. До того как мы покончим с этим, ответь мне. Осталось ли в тебе достаточно от Магнуса, чтобы сожалеть о заключённой сделке?

Он взмахнул молотом. Алый Король исчез — если он вообще там был. Вулкан мог бы задержать удар, но зачем? Он позволил молоту обрушиться на стену из призрачной кости, пробив дыру, сквозь которую виднелся сводящий с ума эльдарский город.

Потом он развернулся. Магнус был там, как Вулкан и предполагал. Демон присел посреди зала, лениво выцарапывая на полу рунические мандалы своими чёрными когтями.

— Сожаление, — произнёс князь-демон. Он прекратил своё занятие и принялся сжимать и разжимать длинные когти. Вулкан слышал, как натягиваются сухожилия — звук был такой, словно на старом деревянном корабле натягивали паруса. Демон полузакрыл единственное око в тихом нечеловеческом восторге. — Я могу творить и уничтожать жизнь с помощью энергий, недоступных твоему восприятию. Я бессмертен, время не властно над моими прозрениями. Я вижу прошлое и будущее. В потоке бесконечных откровений нет места сожалениям.

И снова Вулкан приблизился к существу, что прежде было его братом. Что ещё он мог сделать? Если такова игра Циклопа, придётся следовать правилам.

— Значит, немного в тебе осталось от Магнуса, если ты не сожалеешь о своём рабстве. Простого «нет» было бы достаточно.

Он остановился в нескольких метрах от демона вдвое выше него ростом и задрал голову, чтобы посмотреть тому в лицо. Он заметил, как черты чудовища исказились в чём-то похожем на раздражение.

— Ты насекомое, Вулкан. Ты настолько слеп к собственной незначительности, что не можешь даже приблизиться к пониманию того, как бесконечно ты неуместен в космическом миропорядке.

— Я здесь не для того, чтобы пререкаться с тобой, Магнус. Я здесь, чтобы убить тебя.

— Тебе не понять…

— Хватит! Довольно разговоров. — Устремившись к демоническому князю, Прометеец швырнул в него молот. На лице твари мелькнуло удивление, и на секунду Вулкан увидел не самодовольное исчадие, а создание, которое, скрючившись от усилий, что-то бормотало, водило когтями по воздуху и чарами вызывало к жизни таинственные потоки света и звука. Впервые он заметил, как нечеловеческое лицо Магнуса потемнело от напряжения.

Вулкан успел только подумать: «Теперь я тебя вижу, теперь я знаю, что ты на самом деле делаешь», и видение исчезло, его место снова занял надменный демон.

Урдракул не коснулся Магнуса; он врезался в невидимую стену перед ним и, вращаясь, отлетел назад. Вулкан подбежал к гигантской фигуре демона и выхватил молот из воздуха. Он замахнулся, и сочленения доспехов завыли от напряжения, в то время как он сам зарычал от усилия.

В этот раз удар достиг цели. Магнус разбился на осколки красного стекла; на пол пролился поток зазубренных рубинов. Вулкан, не обращая на них внимания, снова врезал туда, где только что находился его брат. Осколки хрустели под ногами, превращаясь в облачка пыли, пока он наугад размахивал молотом.

Его удары встречали только воздух. Вулкан сражался с пурпурным дымом, вдыхал его пепельный запах, замах — и мимо, ещё один замах — и снова мимо. Он закрыл глаза, прислушался к шороху крыльев и снова взмахнул оружием.

Отдача сотрясла его до костей, но ни на секунду не удержала его от следующего удара, и ещё одного, и ещё. На обоих братьев сыпались искры, пока Вулкан пробивался сквозь кинетический барьер, и каждый удар звучал звоном разбитого колокола. Чем дольше он бил по щиту, тем более видимым тот становился: сперва — как лёгкая рябь теплового миража, потом — как надтреснутое красное стекло. И за этим рвущимся барьером, согнувшись, бормотал заклинания владыка-демон.

Магнус оскалил зубы, его лицо исказила ненависть.

— Ты мне надоел, дракончик.

Вулкан размахнулся, и мир взорвался светом. Он не поразил ни призрачную кость, ни тело демона, ни кинетический барьер, созданный волей брата. Его удар обрушился в ничто, потому что там ничего не было.

***

Вулкан вывалился на обжигающий открытый воздух. После прохлады Паутины первый глоток этого воздуха опалил гортань, как кипяток. Вдохнув второй раз, он почувствовал на языке вулканический пепел. Третий вдох перенёс его домой.

«Я всё ещё в Паутине. Я там, а не здесь. Сюда я никак не мог попасть».

Он стоял под звёздами, такими знакомыми, что больно было смотреть. На горизонте над чёрной потрескавшейся поверхностью застывшей лавы виднелась гора Смертельный Огонь. Он оказался на Ноктюрне. На своей родной планете.

Вулкан побежал, и его ноги выбивали фонтаны камешков из бесплодной земли Ноктюрна. Он выкрикнул имя брата, но ответа не последовало. Он взмахнул молотом — а что, если это ещё одна иллюзия? — и снова его удар упал в пустоту.

— Магнус! — закричал он в простор, звёздам. — Брат!

Бег привёл его к пропасти, к одному из множества безымянных шрамов на поверхности Ноктюрна. Из расщелины на него жарко дохнуло сердце родного мира.

«Меня здесь нет. Я в Паутине. Моё стремление определяет путь».

Вулкан шагнул вперёд. И полетел — он летел из пламени в лёд, летел сквозь холодный колючий воздух, пропитанный неотвязным химическим привкусом фосфекса.

Он с силой врезался в землю и катился, грохоча, пока не остановился. Под ним расстелилось ложе из трупов; саваном им служил керамит, в который они были облачены, когда их убили.

Вулкан с трудом поднялся и занёс молот над головой. Вокруг него простирался океан зелёной с золотом брони времён Великого крестового похода… Брони жестоко разбитой, обнажившей истерзанную чёрную плоть. Он стоял на равнине из тел своих мёртвых сынов.

«Исстван».

«Паутина. Я в Паутине».

Он размахнулся, и молот опустился между двумя убитыми Саламандрами. Тремя ударами Урдракула он пробил землю; под ней открылась пустота. Не космическая тьма и не кипящие волны варпа, а настоящая пустота, край, где заканчивалась иллюзия. Вот где она была, прямо под тонкой коркой земли.

Он бросился туда, размахивая перед собой молотом.

Удар пришёлся по толстой железной стене и проломил металл. Вулкан вытащил оружие из вмятины, развернулся… и понял, что уже был здесь. Это место являлось ему в нестерпимых воспоминаниях, наполнявших сны. Он находился в машинном чреве военного корабля «Сумрак», в лабиринте, который построил его брат Конрад, владыка VIII легиона.

Здесь он был пленником, и Кёрз мучил его в угоду собственной прихоти. На один безумный миг мороз прошёл по его коже: что, если он так и остался в этом лабиринте? Что, если вся война после Исствана была всего лишь плодом слабости его истерзанного разума?

«Нет. Паутина. Я в Паутине».

Он снова обрушил молот на стену, разнес её на куски, потом таким же образом разрушил следующую стену. За ней снова оказалась пустота. Где-то в пустоте, он слышал, Магнус распевал фразы на языке, который не имел ничего общего с готиком.

Вулкан ринулся в ничто.

Башни больше не было. Вулкан очутился на колоссальном мосту из призрачной кости, что перекинулся через бесконечный туман. Он не знал, существовала ли когда-нибудь башня в реальности, или она была ещё одной иллюзией Магнуса, или частью стихийного символизма, присущего этой чужой реальности. Это не имело значения. Он вернулся.

Или это тоже иллюзия?

Нет. Сцена казалась столь безнадёжно одинокой, что просто не могла быть иллюзорной. Созданию, которым стал Магнус, доступно было почти неограниченное могущество, но его переполняла гордыня. По собственной воле он никогда не предстал бы перед Вулканом таким.

Алый Король стоял на коленях. С опущенной головой он выговаривал заклинания сквозь расшатавшиеся клыки. Единственный глаз был крепко зажмурен, из уголков текла кровь. Он скорчился посередине моста, когтистые пальцы тряслись, пока он рисовал в воздухе магические знаки чертами мертвенного света. Потоки психической силы тянулись из пальцев демона и исчезали, соединяя Магнуса с отцом узами, которые Вулкан не понимал и не хотел понимать.

Он направился к коленопреклонённой фигуре, не пытаясь скрываться. От его шагов по призрачной кости шёл низкий, почти мелодичный гул.

— Сейчас всё закончится, демон.

В ответ Магнус рассмеялся. Получился слабый и усталый смешок.

— Ты так смело бросаешься словами вроде «сейчас», будто понимаешь, что они означают. Думаешь, ты страшно спешил сюда, дракончик? Время в этих стенах движется рывками, и ты проблуждал дольше, чем тебе казалось. От Палатинского сектора осталось только пылающее воспоминание. Наши силы уже осаждают Санктум.

Впервые в голос Вулкана закралась неуверенность.

— Ты лжёшь.

— Случается, и всегда по веским причинам. — На надтреснутых зубах Магнуса поблёскивала слюна. — Но не здесь и не сейчас. Твои драгоценные защитники вот уже сутки истекают кровью на этой стене. Скоро займётся вторая заря.

Прометеец выдохнул. Здесь, в самом сердце Нигде и Никогда, он смотрел на Магнуса и пытался не думать об ужасающих потерях, которые, должно быть, понесли защитники стены. Целый день отражать нападения на врата Вечности… Столько часов вести борьбу против невообразимой угрозы… Даже по некоторым расчётам Дорна они теряли укрепление в первые же сутки.

И всё же надежда оставалась. Как бы он ни сожалел об упущенном времени, стена стояла, и Император удерживал нерождённых на расстоянии. То, что защитники дожили до зари второго дня, означало, что они уже совершили чудо. На сердце у примарха стало легче при мысли об их непокорности.

Он засмеялся, и Магнус ощетинился:

— Тебя забавляет мысль о собственной неудаче, дракончик?

— Нет, о твоей. — Вулкан жестом обвёл туманное не-место вокруг них. — Я внезапно понял то, что было очевидно с самого начала. Ты проиграл. Вот почему ты делаешь своё чёрное дело здесь, в отдалении, а не у самого портала в Паутину. Ты не можешь туда попасть, правда?

— Я могу противопоставить мою волю отцовской везде, где захочу.

— Но ты мог бы атаковать отца прямо у портала. Проложить себе путь силой и закончить всё это. Вместо этого ты прячешься здесь и творишь свою слабеющую магию. — Вулкан улыбнулся. Он больше не спрашивал. — Ты не можешь найти портал в Тронный зал отца.

— Это место скрыто от меня. — Слова колдуна прозвучали нежеланным признанием.

Всего несколько раз в жизни Вулкан оказывался более осведомлённым, чем его брат, и это был один из них. Но сейчас это его вовсе не утешало.

— Паутина подчиняется стремлению. То, как ты пройдёшь по этому пути, зависит от твоего упорства и силы духа. Мне это сказал Малкадор.

— Старый дурак.

— Тогда почему я здесь, а ты заблудился? — Вулкан склонил голову; его красные глаза смотрели безжалостно. — Ведь однажды ты уже разгромил это место, когда пробивал себе путь. Ты знаешь, как прорваться через него, но не можешь управлять им. Теперь, когда ты служишь силам, которым оно призвано противостоять, оно сопротивляется тебе сильнее.

Магнус огрызнулся:

— Позволь сказать тебе…

— Ты не скажешь ничего, что мне нужно услышать, и не знаешь ничего, что я хочу знать. Ты приговорён к смерти, Магнус. Я не дам тебе уничтожить щит отца.

Алый Король пристально посмотрел на брата, и его жемчужно-белые зубы обнажились в улыбке. Единственный воспалённый глаз зажёгся весельем.

— Тогда тебе нужно было убить меня пару часов назад.

Вулкан сходится с Магнусом в Паутине

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Вина

Сигнал пришёл не с Дельфийской стены, а из самого Санктума. Залы последней крепости заполонили тысячи беженцев, раненых бойцов и последних защитников. Ханумараси, воин-гиканат, был одним из немногих кустодиев, оставшихся в Святилище, и он слишком хорошо знал, как случилось, что его собратьев осталось так прискорбно мало. Он проходил по залам и галереям из светлого мрамора с прожилками золота кинцуги[9], и каждый покой, прежде исполненный суровой тишины, теперь кишел немытыми людьми. Ему понадобилось совсем немного времени, чтобы привыкнуть к вони гноящихся ран и нужды.

Пока он совершал обход, к нему подходили уцелевшие гражданские, спрашивали, какие новости из разных частей Дворца, просили о помощи, которую он не мог им оказать. Некоторые даже умоляли отвести их к Императору — просьбы настолько умопомрачительно бредовые, но вместе с тем вполне понятные, что он даже не знал, как ответить. Ханумараси старался отказывать мягко, но решительно.

Он шёл по залам за несколько часов до рассвета второго дня и чувствовал стыд от того, что проходит перед усталыми глазами людей Императора в повреждённых доспехах. Об этом никто не говорил вслух, но все кустодии знали, что их долг — заботиться, чтобы Империум представал перед врагами Императора и Его подданными абсолютно несокрушимым. Война изменила это, она извратила и омрачила всё, что раньше было в порядке вещей. Ханумараси было стыдно, что он больше не являет собой образ имперского совершенства, и эти последние выжившие видят истину его истерзанных войной аурамитовых пластин.

Он вошёл в Ризницу Красного Железа; теперь в помещении, где находился Великий Архив договоров с Марсом, ютилось несколько сот семей. Здесь хранился Пакт Двух Королевств — документ, которым скрепили прочнейший союз между двумя мирами в самом сердце Империума. В дальней части зала выстроились другие, более личные клятвы, имевшие огромную важность, — например, взаимные присяги между орденами Легио Титаникус и Императором как воплощённым Омниссией. Здесь висели бесценные знамёна времён Долгой Ночи, и пергаменты в герметичных стазисных витринах, и цифровые записи на гололитических экранах. Всё это имело громадную, жизненно важную ценность — но теперь для напуганных людей всё это было не более чем мусором.

Шаги Ханумараси, ступавшего по полу из иномирного оранжевого песчаника, не отдавались больше гулким эхом. Негромкие голоса сгрудившихся в зале людей сливались в ровный шум, в котором тонул звук его шагов, а их общий запах не слишком отличался от запаха скотины в стойле.

— Золотой господин, золотой господин! — послышался слабый голосок.

С тихим рычанием сервоприводов Ханумараси обернулся, снова почувствовав укол стыда за то, как пощёлкивали сочленения доспехов — ещё один признак, что в бою их повредили. Оказалось, его звала маленькая девочка. Как и все остальные здешние жители, замарашка. Вряд ли в стенах Санктума осталась еда, а вода выдавалась по строгим нормам, которые рассчитывали адепты, специально обученные распределять ресурсы. Никто из беженцев не смывал с себя грязь и пот войны с тех пор, как попал сюда, а некоторые жили здесь уже несколько месяцев. Им ещё повезло, что до сих пор не случилось ни одной вспышки чумы.

— Да, малышка? — Гиканат уже научился смягчать голос, когда приходилось разговаривать с людьми. Низкие голоса кустодиев заставляли смертных чувствовать себя неловко и пугали многих детей.

Ханумараси узнал эту девочку. Когда её семья несколько недель назад прибыла в Санктум, она тут же спросила, где находится Тронный зал Императора. Она хотела увидеть своего властелина. Кустодий не слишком хорошо умел лгать, но, разумеется, не хотел ей говорить, что до Тронного зала Императора отсюда много километров и, чтобы добраться туда, нужно долго спускаться под землю. Как и многие урождённые терране, ребёнок видел Санктум и думал, что крепость размером с небольшой город — это и есть личные покои Императора.

Девочка смотрела на него большими глазами. Этим утром у неё не было вопросов.

— Тут что-то странное, золотой господин. Моя семья что-то нашла. Вам нужно посмотреть.

Ханумараси незаметно напрягся. Его скрытый шлемом взгляд скользил по залу, отмечая детали. Прицел переходил с одного лица на другое. Он не видел ничего подозрительного.

— Что это, малышка?

Она завернулась в грязную робу, как в шаль, и пошла к дальней каменной стене, к которой жалась её семья. Скорее всего, беженцы её кровной линии не знали, что нашли пристанище под знаменем Легио Лисанда во всей красе его яркой геральдики. Они хотя бы умели читать? А даже если бы и умели, какое им дело? Они соорудили навес и разложили свои жалкие пожитки там, где нашлось свободное место. Рядом с дверями в вестибюль, отметил про себя Ханумараси.

Кустодий обогнал ребёнка — своей широкой поступью он покрывал расстояние быстрее, чем девочка с её крохотными шажками. На полпути к нему стали подбираться беженцы, словно нищие, просящие подаяния. Они знали, что неразумно так близко подступать к кустодиям, но иногда эмоции брали над ними верх — особенно над теми, кто недавно попал в Санктум.

Гиканат сделал то, что и всегда, — активировал своё копьё. Поднимать его или направлять на беженцев не потребовалось — окружавшее остриё силовое поле мерцало, будто ленивая маслянистая молния, и угрожающе гудело. Это всегда помогало отпугнуть смертных.

Но не сейчас.

— Назад, — приказал он, не трудясь в этот раз умерять голос. Руки просительными жестами поглаживали его броню, пока он проходил мимо; они даже смогли несколько замедлить его шаг. Кустодий слышал, как ногти скребут по золоту. — Все назад!

Это помогло — совсем немного. Ему едва хватило пространства, чтобы дойти до семьи. Беженцы тянулись за ним, толпились вокруг, но он не обращал внимания; он смотрел только на незапертую дверь в вестибюль. Вокруг трещин и стыков на белом дереве вились мухи.

— Отойдите, — приказал он семье. Те оказались достаточно благоразумны, чтобы без лишних слов послушаться.

Ханумараси вышиб дверь и занёс копьё для удара. В вестибюле, растерзанные и сваленные кучами на мозаичном полу, валялись десятки трупов. Некоторые ещё кровоточили. Голые, мёртвые — должно быть, здесь погибло больше сотни семей.

С копьём наготове гиканат развернулся, уже передавая по воксу, когда беженцы из Ризницы Красного Железа набросились на него. Хватило двух слов — двух слов, которые услышали все кустодии в Санктуме:

— Они внутри!

Нерождённые просочились в умы измождённых людей, опустошили их, вселились в тела… И наконец, раз делались с теми, кто устоял против одержимости. Теперь они сбрасывали фальшивую плоть с костей — нужда притворяться людьми отпала.

Открытие Ханумараси нисколько не поразило его. Он был первым, но другие кустодии уже обнаруживали похожие сюрпризы во внешних покоях Санктума. Демоны прорывались в реальность по всему Святилищу — одни раздирали остатки слабеющего щита Императора и прокладывали себе путь силой, другие проявлялись во плоти, изменяя тела подходящих марионеток.

По всей последней крепости взвыли сирены. Нерождённые, которые пировали на Терре и предвкушали скорый конец войны, обернулись в сторону Санктум Империалис, будто паломники, что молятся, обратившись лицом к священной стороне света.

Сигиллит поднял глаза к потолку пещеры. Лаборатория, которую триллионы граждан Империума представляли себе похожей на тронный зал короля из волшебной сказки, стала центром лихорадочной деятельности. Малкадор стоял у выхода, рядом с Серебряной дверью. Как и Вулкан за несколько дней до того, он разглядывал изображение, выгравированное над первоначальными вратами Вечности, и размышлял о его сомнительном сходстве с реальностью.

Учитывая все обстоятельства, последние два столетия не слишком-то походили на эти великолепные рельефы. Даже самые преданные из его соратников не знали, каким загнанным и отчаявшимся лорд-регент порой ощущал себя. Великие планы всегда встречали непреодолимые препятствия, а мечта Императора была поистине величайшим планом, которому встретилось невообразимо серьёзное противление.

— Они внутри.

Малкадор повернулся и кивнул Диоклетиану Коросу, последнему трибуну. Кустодий навис над Сигиллитом, прилаживая на место шлем, скрывавший его черты.

— Я знаю. — Старик вздохнул. — И мы не сомневались, что до этого дойдёт.

Кустодии и последние Сёстры выходили в открытую дверь. Малкадор чувствовал, как Диоклетиану хочется последовать за ними.

— Оставь здесь символические силы, — сказал он воину, — а сам веди остальных защищать Санктум. Очистите верхние залы, насколько сможете, а потом готовьтесь принимать выживших с Дельфийской стены. Нам понадобятся все, кто сумеет добраться до Санктума.

Неожиданно его голос задрожал.

— Когда надежды больше не будет, закрой врата Вечности. Те, кто останется снаружи…

Регент откашлялся. Час пробил, враг стоял у ворот, но нужные слова почему-то не шли с языка.

— Сигиллит? — осторожно спросил трибун Корос.

— Когда надежды не останется, ты закроешь врата Вечности. Это всё.

Но Диоклетиан медлил. Малкадор редко замечал такое за золотыми воинами.

— Как нерождённые проникли внутрь? Девятый подвёл нас на стене? Или Восемнадцатый — в лабиринте?

Мог ли он ответить на этот вопрос так, чтобы ответ удовлетворил одного из Десяти Тысяч, вернейшего из верных? Кустодии требовали от всех соответствия стандартам, которым никто, кроме них самих, не мог соответствовать. И менее всего примархи — пантеон возвеличенных людских слабостей. Неудивительно, что Легио Кустодес презирали их.

— Иди, Дио. Хорошей тебе смерти.

Золотой воин сотворил знак Единства, костяшки стукнули по нагрудной пластине.

— И тебе, старик.

Архан Лэнд бежал.

Когда пришёл всеобщий приказ к отступлению, он схватил Шенкая за пряжку на грудной пластине и потащил. Волна ксеносов с другого плана бытия, наводнившая укрепления, ознаменовала конец его карьеры храброго и исполнительного солдата.

Последний из трэллов Зефона отступил от существ, материализовавшихся на стене. Он возился с перезарядкой, что-то бормоча, и в потоке энохианской чепухи слышалась нарастающая паника. Трансакта-7Y1, безо всяких видимых признаков страха, подняла руку к своему визору и постучала по нему, пытаясь хоть немного восстановить чёткость изображения.

— Не смотрите на них! — выпалил Лэнд, всё ещё дёргая Шенкая за пряжку. — Вы оба, не смотрите! Пошли!

Они пошли. Трое людей и скачущая псайбер-обезьянка присоединились к людскому потоку, что валил сломя голову с Дельфийской стены.

Королевский тракт представлял собой дорогу ошеломляющих пропорций. Он строился для парадов с участием титанов и стотысячных полков, чьи знамёна развевались пред величием врат Вечности. При всей относительной молодости Империума (и в самом деле, что такое два века, если говорить об империи?) весь тракт по мере подъёма к Святилищу украшали сотни статуй учёных, путешественников и генералов — живая история, отлитая в бронзе. Многие изваяния изображали ныне живущих отпрысков Империума.

Тут была и статуя Архана Лэнда. Он никогда её не видел, и, если честно, ему казалось глупым быть увековеченным для потомства в виде банальной статуи. Слава — это когда люди узнают твоё имя по текстам, а лицо — по статуям. Люди могут прославиться красотой, или остроумием, или даже просто богатством, и вывод из этого простой — слава ничего не стоит. Признание — это когда целые сферы жизни людей меняются благодаря твоим деяниям и открытиям. Архан Лэнд предпочитал славе признание.

Сказать, что за много часов до второго рассвета он был измождён, означало на порядок преуменьшить бесконечные спазмы мышц. Ему казалось, что каждую минуту последних суток он сражался вопреки физическому истощению, доводившему до бреда. Ночью — на пике этого состояния — Архан засыпал на долю секунды, пока моргал, а когда открывал глаза, каждый раз оказывалось, что мир прыгнул на мгновение вперёд. В горле першило от порохового дыма, каменной пыли и криков — его просто никто бы не услышал, если бы он не кричал. Руки так тряслись от неимоверной усталости, что он не мог как следует прицелиться и в последние часы только и делал, что неопределённо тыкал оружием, молился и стрелял. Его намного чаще, чем других, отправляли в укрытие отдохнуть и прийти в себя, пока две армии сверхлюдей в какой-то сотне метров от него разрывали друг друга на куски.

Пока они бежали от стены, его новая нога (бесполезная дрянь, а не нога) постоянно отказывала. Споткнувшись в третий раз, он упал и неуклюже покатился вниз по ступеням Королевского тракта, из карманов полетели инструменты и всякая мелочь. Трансакта-7Y1 и Шенкай подхватили его и повели, поддерживая с двух сторон. Мимо сплошным потоком шли гражданские и солдаты, отступая по тракту к бело-золотой громаде врат Вечности. Сапиен скакал рядом с хозяином, беспокойно озираясь расширенными глазами. Обезьяноподобный не имел никакого представления о том, что происходит, но когитатор в его маленьком черепе полагал, что текущая ситуация не может считаться оптимальной ни для какой формы жизни.

Паника имела свой запах. И особое ощущение. Лэнд осязал её, чувствовал её вонь в тяжёлом дыхании бегущих. Это было нечто большее, чем истощение, и не имело ничего общего с трусостью — просто примитивная аура животной воли к жизни.

Архан не знал, найдётся ли у него что возразить на давешние угрозы Зефона. Он честно старался защищать слуг Кровавого Ангела, но теперь с ним осталась только треть от прежнего числа его подопечных. В бесконечном движении первых рядов, истреблявших друг друга с рассвета минувшего дня, он почти сразу потерял из виду Зефона и Анзараила. То же случилось в ярости битвы с тысячами трэллов IX легиона — разлучённые со своими хозяевами, они помогали тем Кровавым Ангелам, кто оказался рядом. Даже мысль о том, что в керамитовой свалке на стене можно найти одного-единственного воина или отдельный отряд, казалась нелепой. Всё перемещалось, всё постоянно менялось.

Вчера погиб Эристес. Это был один из первых случаев, когда силы магистра войны прорвались сквозь ряды защитников в тыл. Один из кустодиев — Лэнд так и не узнал, как его звали, — возглавил контратаку, поведя несколько сотен гражданских и солдат в прорыв, чтобы Кровавые Ангелы не попали в окружение. Медленно, ценой огромного количества жизней, орду оттеснили назад к стене, уничтожили их плацдарм и восстановили линию защиты.

Когда люди впоследствии отходили в тыл (цепные мечи Сынов Хоруса сильно уменьшили их число), Архан постарался оттащить столько убитых и раненых, сколько смог… и, подхватив второй труп, вдруг осознал, что тащит Эристеса. Руки марсианина по локоть запятнала кровь трэлла. Цепной меч глубоко вошёл в грудную пластину и вгрызся в плоть под ней. Эристес был абсолютно, на сто процентов мёртв.

Трансакта-7Y1 накрыла его руки своими неуклюжими металлическими ладонями и разжала его хватку на окровавленных одеждах оценщика. Скитарий выдала скороговорку кода.

Лэнд смотрел на труп, на открытые глаза мертвеца, и чувствовал, будто его каким-то образом предали. Он с запинкой ответил:

— Но я защищал его.

Трансакта-7Y1 признала, что да, так оно и было; да, он сделал всё, что было в его силах; и нет, он не виноват.

На переживания времени не оставалось. Шафия и Шенкай оттащили тело к поджидавшей в тылу кремационной команде сервиторов. Они вернулись спустя пару минут, с сухими глазами и оружием наготове, опустошённые усталостью.

Когда первый день перешёл в ночь, умерла Шафия. Не сказать, чтобы было темно — небо кипело от эфирных фантазмов, да ещё и один за другим взрывались перегруженные реакторы, вспыхивали залпы энергетических орудий, извергали пламя огнемёты, и всё, что могло гореть, горело. На всей протяжённости стены было светло, будто при жутком дневном свете.

Шафию убили, когда их атаковало подразделение Пожирателей Миров с реактивными ранцами. Их самоубийственный прыжок через первые ряды сражающихся закончился между десятками солдат из резервных отрядов и второй, третьей и четвёртой волной Кровавых Ангелов, ожидавших вызова на передовую. Сотни Пожирателей Миров погибли, но прежде они обратили мощь своих огнемётов на резервистов и склады боеприпасов, с готовностью жертвуя собой ради того, чтобы в тылу защитников распространились пожары.

Какое бы алхимическое варево ни булькало в резервуарах их огнемётов, оно горело яростнее, чем любая прометиевая смесь из всех, что знал Лэнд. Жидкое пламя, будто одержимое какой-то лихорадочной жизнью, перепрыгивало с одного солдата на другого, насмехаясь над законами физики, и поджигало тела с первого же прикосновения. Вода только усиливала его. Химические супрессанты не имели никакого эффекта. Люди сгорали за секунды и превращались в замершие в агонии статуи из пепла.

Шафия стала одной из них. Шенкай закричал: «Мама!» и направил на неё ручной огнетушитель, который висел на его поясе с инструментами для обслуживания брони Зефона. Трансакта-7Y1 сбила трэлла с ног и прижала к земле, чтобы он не подходил ближе к адскому пламени в форме человека. Вокруг них металась и вспыхивала пылающая скверна, перескакивая с солдат на слуг и скитариев. Даже на расстоянии она полыхала так свирепо, что зачерняла кожу и поджигала одежду.

Лэнд подбежал к ним секунду спустя и уронил всего в нескольких сантиметрах от лица Шенкая нечто, похожее на гранату. Вместо того чтобы взорваться, «граната» издала тонкий, как звон в ушах, писк и спроецировала вокруг них трёхметровый силовой купол. Пламя, обжигавшее барьер, рассыпалось яркими вспышками — поле превращало всё тепло и кинетическую энергию в свет. Вокруг них сотнями сгорали люди, некоторые — на расстоянии вытянутой руки, а они отсиживались в своём пузыре, приглушавшем звук и преломлявшем свет. Всё это время Лэнд чувствовал, как Шенкай содрогается от беспомощных рыданий, но вслух он больше не кричал. К счастью, мерцание купола не давало увидеть, как его мать превращается в пепел. Архан решил, что это непредусмотренное, но, безусловно, весьма полезное свойство.

К тому моменту, как последний Пожиратель Миров испустил дух, свидетельством злодеяний XII легиона стал целый музей фигур из пепла. Когда всё закончилось, Лэнд подобрал проектор. В излучателе не осталось энергии, и как его починить, техноархеолог не знал.

— Я нашёл его в гробнице Энкар-Туна, — тихо сказал он. — В Восточной Фарсиде.

Шенкаю было всё равно. Трэлл обходил пепельную статую, которая несколько минут назад была его матерью. Черты Шафии сохранили душераздирающую чёткость: она обхватила голову руками, безмолвный крик исказил лицо. Женщина умерла, пытаясь сбить пламя с волос. Архан Лэнд задумался, какие же химические свойства смертоносного огня сделали возможной такую сохранность, и, что редко с ним случалось, почувствовал укол вины за своё любопытство.

Потом стена снова затряслась, и тысячи фигур из пепла рассыпались в скорбном единстве. Омерзительный прах в воздухе заставил выживших закашляться. Даже по прошествии часов Лэнд ещё ощущал его в глотке. При мысли, что это вкус людей, он чувствовал нечто большее, чем некоторый дискомфорт.

Сейчас, сбежав со стены и неуклюже взбираясь по ступеням Королевского тракта, старик сделал ошибку — оглянулся. Он ожидал, что увидит позади отступающую армию и Кровавых Ангелов, доблестно — хоть и тщетно — защищающих стену в отдалении.

Но всё было не так.

— Они прорвались, — выдохнул он. Его спутники в ответ, соответственно, бессильно зарычали и выплюнули фразу на скит-коде.

За ними летели голоса смерти — всех форм, какие она принимала в этой войне. Механическое жужжание суставов дредноута. Грохот болтеров. Вой цепных мечей, прерывающийся гортанными руладами, когда зубья впивались в мясо. Не поддававшиеся описанию звуки, которые издавали неуместные в реальности существа. Хор голосов, вливавшихся в единую песнь Терры.

Крылатые демоны пикировали на поток отступающих, выхватывали тех, кому не повезло, и уносили их, чтобы пожрать или сбросить на других беглецов, словно живые бомбы. Демон утащил солдата рядом с Шенкаем — его исчезновение отметил замирающий крик, — и Архан хотел было остановиться, чтобы пристрелить похитителя. И он бы сделал это, скорее подчиняясь инстинкту, чем желая быть героем, если бы Трансакта-7Y1 не схватила его и не потащила вперёд, как только обнаружила заминку.

Похищенный вернулся к ним — правда, уже без головы. Он рухнул с небес на нескольких солдат и сбил их с ног. Если бы у Лэнда была привычка держать пари, он поставил бы на то, что от столкновения и падения сломались не одна конечность и не один позвоночник.

Смешавшись с потоком, они бежали по мраморной площади, которая отмечала половину пути по Королевскому тракту. К рёву двигателей, чудовищ и всему прочему присоединился завывающий гул антигравитационных систем, когда над головами пронеслись «Лэндспидеры» и гравициклы. Кровавые Ангелы мчались к Санктуму. Пожиратели Миров рвались вперёд, чтобы обогнать их. Невозможно было понять, кто это, с такой скоростью летели машины.

Они пробежали между ногами «Разжигателя войны» по имени «Малакс Меридиус», сквозь вызывающее зуд в дёснах силовое поле в его гигантскую тень. Слева поднялась нога титана, громадная, словно башня из скрежещущего металла. Конечность проплыла мимо с ужасающим, божественным грохотом, будто над ними пронеслось звено десантно-штурмовых катеров. Людей окатило животным жаром титана, они задыхались от вони священного хрома. Несколько мгновений Лэнд боролся с крайне неприятным ощущением тошноты и снова падал, потеряв представление о том, где верх, где низ. Похоже, нельзя пройти между ногами ходячего собора, каждая размером с жилой шпиль, без того, чтобы ваши чувства не пришли в некоторое расстройство.

Сотни солдат Имперской Армии уже виднелись впереди на скалобетонных баррикадах — последних линиях защиты перед вратами Вечности. Они занимали места на огневых позициях, прислушиваясь к выкрикам выживших офицеров или кого угодно, кто повышал голос, пытаясь восстановить дисциплину. Многие просачивались мимо этих позиций и бежали дальше, в Санктум.

«Почти добрались», — подумал Лэнд. Глупая мысль, пресная в своей очевидности. Он всю жизнь закатывал глаза, когда слышал, как люди изрекают подобные банальности. А теперь он и сам мыслил, как эти люди.

Врата Вечности во всей своей адамантиево-керамитовой славе возвышались более чем на километр у них над головами. Первые лучи бледной зари окрасили их оранжевым, и чем ближе их группа подходила, тем выше казалось сооружение — оно почти доставало до осквернённого неба, где исполинские когтистые лапы подгоняли облака и…

«Не смотреть вверх».

Старик снова споткнулся, и снова Шенкай с Трансактой подхватили его. С каждым шагом от бионической ноги исходили волны ярко-красной боли, отдававшей в позвоночник и тазобедренные суставы. Лэнд подозревал, что хирургические швы примитивного имплантата (место, где мясо соединяется с металлом, если уж выражаться грубо) на грани инфицирования.

Рядом с ними и поверх голов воздух прорезали лазерные лучи, пахнуло озоном. Они со всех ног бежали между копьями яростного света, зная, что каждое может убить, но если остановишься, ты тоже всё равно что мёртв.

Они добрались до первой баррикады и повалились на землю, чтобы перевести дух, пока вокруг занимали позиции Кровавые Ангелы и солдаты.

«Вот и всё, — понял Архан. Ещё одна раздражающе банальная мысль. — Вот и всё. За спиной врата».

— Знаете, — сказал он, отдышавшись, — думаю, мы сейчас умрём.

Шенкай проверил свой болтер и улыбнулся без малейшего веселья. Трансакта, перезаряжая очередную новую винтовку, которую она недавно подобрала, признала, что да, в текущей ситуации прекращение существования кажется наиболее вероятным исходом.

Взъерошенный Сапиен скакнул к ним в укрытие, задрав кверху свой скорпионий хвост. Его механическое чириканье не добавило к беседе ничего особенно весомого, и всё же его встретили с одобрением.

Отступая с головы до ног в слизи, которая служила нерождённым кровью, Нассир Амит чувствовал горечь на языке. Как будто не сплюнул кислоту. Какая-то небольшая часть его разума, всё ещё слишком человеческая, сетовала на несправедливость происходящего. Они продержались так долго — до рассвета второго дня, а ведь всё говорило о том, что битва закончится за несколько часов! Легион сделал невозможное, но этого оказалось недостаточно.

Что за бедствие постигло Санктум? Как нерождённые смогли проникнуть в его стены, когда буквально все и каждый из них наводняли собой небо, пустошь и саму стену?

Поскольку Амит остался одним из немногих уцелевших за эти сутки капитанов, на него легло командование постепенной эвакуацией. Первым и единственным приказанием, которое отдал ему Сангвиний, было разделить эту ответственность с другими выжившими офицерами.

— А где будете вы, сир?

— У Врат. — Голос Великого Ангела в воксе казался неверным и слабым. — Я отхожу к Вратам. Мы продержим их открытыми столько, сколько сможем. Поспеши, Нассир.

Амит отступил вместе с последними оставшимися от его 5-й роты воинами. До того как Секуторы добрались до Терры, их ряды насчитывали сто пять душ. На рассвете вчерашнего дня у него оставалось пятьдесят восемь воинов. Этим утром он отступал с последними пятнадцатью.

Силы легиона требовалось разделить, и Амит на ходу отдавал магистру связи Галлену множество приказов и решений, которые тот передавал далее. Шлем Галлена и гололитический проектор на его наруче были оснащены специальным интерфейсом, который позволял подключаться к имперской вокс-сети и преобразовывать имеющиеся в наличии тактические данные во входящие и исходящие потоки. В последние недели прибору не многое давалось из-за помех от пепла и пыли, а потом и от загрязнившего небо варпа, но для того, чтобы передавать приказы Амита по всей протяжённости стены, его диапазона хватало.

Приказы эти звучали предельно ясно в своей простоте. Половина отрядов легиона спешно направлялась в Санктум, чтобы оказать кустодиям помощь, о которой те просили. Существовала опасность, что по пути они подвергнутся нападению, поэтому некоторые отделения назначили в арьергард, чтобы они, насколько могли, замедляли продвижение врага по Королевскому тракту.

Половина оставалась на стене. Им приказали сражаться и умереть. Ни при каких обстоятельствах они не сумели бы сдержать орду — защитники были заведомо обречены, но каждый меч и каждый болтер на стене выигрывали время для тех, кто продвигался к Святилищу.

Никто из отрядов, рот и капитанов, которых он приговорил остаться, не возразил и даже не промедлил с ответом. Они только подтверждали по воксу получение приказов и прибавляли короткие клятвы держаться как можно дольше или пожелания Амиту и остальным удачи в Санктуме. Так благородно принимали свою судьбу эти несколько тысяч Кровавых Ангелов, идущих на верную смерть.

Нассир сам хотел остаться. Галлен видел это в глазах капитана и, с обычным для Секуторов презрением к формальностям, приказал выжившим воинам их роты силой тащить доминиона Амита к вратам, если тот попытается впустую загубить свою жизнь. Отходя от стены, Секуторы взяли с собой «Носорог», и командир вместе с магистром связи ухватились за внешние поручни, не переставая раздавать указания по ходу разворачивавшегося отступления.

Долгое время Королевский тракт оставался одним из последних мест на Терре, не затронутых войной. Но через считаные минуты после того, как объявили отступление, он превратился в привычное поле боя. Амит смотрел, как оно проносится мимо их громыхающего «Носорога», который задрал нос, преодолевая громадные ступени. Передовые отряды магистра войны уже прорвались через стену в огромных количествах и наводнили тракт. Сама идея линии фронта стала иллюзией; теперь друг с другом сражались изолированные группы воинов, банда с бандой, свора на свору. Теперь одна линия превратилась в миллион — где двое воинов стояли лицом к лицу с обнажёнными мечами, не желая пропускать друг друга, там и проходил фронт.

На миг в уме Нассира промелькнула безрадостная мысль, что он мог просто остаться на стене и умереть. Он и так всё равно мёртв. Как и все остальные. Если Кровавые Ангелы будут защищать Санктум от нерождённых, орда магистра войны захватит стену. Если они попытаются удержать стену, Санктум будет потерян. Если захотят удержать и то и другое, то потеряют всё.

Амит повернулся к великим Вратам. Они возвышались над ним во всём своём чудовищном великолепии, и на секунду он задержал взгляд на барельефе Императора, изображённого в миг триумфа, с копьём в руке, снисходительно взирающим на коленопреклонённых противников Великого крестового похода.

Что до самого Расчленителя, ему вспоминалось больше уничтоженных цивилизаций, чем покорённых, но он давно понял, что имперские художники и ремесленники не слишком склонны к правдивому воссозданию действительности.

Амит организовал какой-никакой временный командный пост у первых баррикад. Он собрал защитников и отправил выживших солдат выше, к Вратам. Каждый раз, когда он слышал, что кустодии говорят о вторжении демонов или что один из оставшихся на стене Кровавых Ангелов рапортует об окружении, ему невыносимо хотелось уйти, отправиться назад или вперёд, на стену или в Санктум, и будь проклято это ожидание между небом и землёй. Как вышло, что он теперь несёт ответственность за то, куда пойдут тысячи других людей? Он капитан, а не генерал!

Укрепление всё ещё держалось, несмотря на все проломы и на орду, наводнившую стену. Оно удерживало титанов магистра войны на расстоянии от пустотных щитов Санктума — к счастью, потому что стоило «Владыке войны» преодолеть стену, как всей пехотной обороне Королевского тракта пришёл бы конец.

Амит бросил попытки настроиться на вокс-волну Легио Игнатум. Пусть умрут с честью, в присмотре они не нуждаются. Даже на расстоянии слышался грохот сражавшихся на пустоши за стеной богомашин.

Галлен спустился к первой линии баррикад. Магистр связи распределял боеприпасы между Кровавыми Ангелами, пополнившими ряды смертных защитников. Внимание Амита приковала приближавшаяся к ним первая волна предателей. Легионеры Девятого и солдаты, оказавшиеся в голове отступающей колонны, прошли дальше за баррикады; капитан распорядился, чтобы большая часть их продолжала путь, кроме наименее пострадавших, которым он приказал укрепить линию.

— Продержитесь сколько сможете, — крикнул он достаточно громко, чтобы его услышали на всех баррикадах из мешков с песком и обломков скалобетона. — Пусть они налетят на нас. Задержите их. Потом отступайте, сохраняя порядок.

Ему ответил хор подтверждений. По сравнению с другими его план хотя бы имел преимущество простоты. Орда приблизилась настолько, что танки обеих сторон начали стрелять, ионизируя воздух красными, цвета головной боли, и синими, цвета мигрени, лучами. Ослепительные вспышки лазерных пушек и волкитных орудий оставляли ожоги даже на сверхчеловеческой сетчатке.

Неожиданно для себя Амит обернулся и посмотрел на врата Вечности. Его взгляд снова задержался на лице Императора, монарха, взиравшего на гибель своей империи. Всё казалось таким ясным, каждая деталь отчётливо выделялась в свете слабеющего солнца…

«Идущие на смерть приветствуют тебя».

— Почему вы улыбаетесь, сэр? — поинтересовался Галлен.

Нассир снова повернулся к орде и крепче сжал в руках оружие.

— Так, вспомнил кое-что из прошлой жизни.

Каргос режет и кромсает и убивает. Они уже близко, так близко, всё почти кончено. Они берут стену, и потом они бегут. Потом он держится за борт «Лэндрейдера». Танки ползут сквозь пролом в стене. Танки. Воины. Демоны. Пока это струйки, но скоро они станут волной. Дорога под ногами белая и длинная и ведёт к славе. Вот что он знает, и не помнит, чтобы когда-то знал что-нибудь ещё. Королевский тракт тянется вперёд. Каргос зальёт его кровью, кровью, кровью для Кровавого бога.

Впереди баррикады. За ними Врата.

Грохочут болтеры, визжат волкитные бластеры, и Каргос спрыгивает с «Лэндрейдера» прямо за баррикаду. Кровавые Ангелы умирают, и это хорошо. Вот что делают Кровавые Ангелы: они умирают, когда он рубит и режет их, и кровь плещет на его броню. Он носит их пролитую жизнь как медали, и Кровавый бог смотрит. Это тоже хорошо.

«Расчленитель», — думает он, и эта мысль такая ясная, яснее всех других, такая ясная, как будто не его.

Кровавые Ангелы встают перед ним и умирают, потому что они не такие быстрые, потому что они дураки, они умирают, и кровь льётся во славу бога, в которого они не верят. Они умирают, и души летят в варп, в челюсти к бого-тварям, что ждут там.

Даже те, кто молится Богу-Императору — от их смиренности Каргос скрипит зубами, — даже их души отделяются от тел и попадают не в тёплые объятия их ложного бога, а в пасти демонов, которые хохочут, и рыгают, и давятся этим урожаем.

«Расчленитель, — думает он. — Расчленитель».

Он разворачивается, он не старается больше прорвать линию, он с боем идёт вдоль неё. Кровавые Ангелы опять умирают. Люди опять умирают. Некоторые Ангелы пробуют ранить его, и у них получается, они ранят его, но боль — это для смертных, боль — это слабость выходит из тела, боль — это хорошо, боль — это удовольствие, потому что боль — это война, а война — это когда течёт кровь и мышцы отрываются от костей.

«Расчленитель. — Снова чувство, что мысль не его, она попала в ум откуда-то сверху. — Расчленитель. Расчленитель».

С ним другие, так много других, как будто на свете остались только Пожиратели Миров и красные штуки с бронзовыми мечами, которые притворяются Пожирателями Миров, и Каргос бежит, прыгает через баррикады и убивает защитников, которые там прячутся. Лавина его братьев катится вместе с ним, и кто-то смеётся, пьяный от обещаний бога войны и горя, кто-то кричит, а кто-то рыдает от выбросов эмоций, плохо переработанных больным мозгом.

Проповедник ещё с ним, и проповедник говорит, что Санктум — это храм, что он будет Собором Лоргара, а у Каргоса нет на это времени, нет у него времени на причитания проповедника, на его колхидское гроксово дерьмо.

«Расчленитель».

И да, он уже близко, он убивает женщину кулаком в лицо, и мужчину локтем в шею, и ещё одного топором Кхарна, что называется Дитя Кровопролития. Кхарн был его братом, Кхарн был его капитаном, Кхарн был лучшим из них, и…

— Расчленитель!

…и Амит поворачивается на рык, в котором слышится его имя. Мир — красная пытка, и Каргос ничего не видит, кроме Амита, но больше ничего не нужно, только Амита ему сейчас и нужно видеть.

Лицо его брата по цепи знакомо, но и незнакомо: оно выражает не боль и не скорбь, но смесь того и другого. Каргос больше не помнит таких чувств, но они у Амита на лице, и Каргос знает, что это из-за него.

Завывают двигатели, и Каргос знает этот вой, это вой прыжковых турбин, и приходят Кровавые Ангелы, и всё рвётся на куски и разлетается. Он убивает Кровавых Ангелов, потому что они на пути, и его братья убивают Кровавых Ангелов, и он кричит, чтобы Расчленитель сразился с ним.

Амит бьётся, но не стремится к нему и даже не пытается уйти от него. Он сражается и убивает так, будто Каргоса не существует, будто другие схватки значат для него больше, и Каргос снова рычит, выкрикивает имя и прозвище брата по цепи, и он уже так близко, так близко, и неважно, что Амит умрёт с топором в спине, если кровь Амита потечёт по земле, а череп будет прикован к керамиту XII легиона. Кровавый бог хочет душу Расчленителя, Каргос это чувствует, и гладиатор даст ему эту душу.

Два Пожирателя Миров с обеих сторон от Каргоса умирают, не от клинка или болта, они просто исчезают, просто перестают существовать, и Каргос не понимает, пока не видит старика с археотековым оружием. Оно снова стреляет, и воин справа от Инзара растворяется в воздухе, пронзительно вопя, как не должен вопить ни один астартес, как будто легионер Детей Императора наслаждается тем, что его уничтожают.

Между Каргосом и Амитом стоят слабаки, и поэтому они умирают, он разрубает их пополам — один скитарий, и Дитя Кровопролития рассекает его кабели до кишок, и один трэлл IX легиона, и он напрочь отрубает молодому мужчине руку.

Инзар с ним, и один из слабаков — мелкая тварь с тощими конечностями и фальшивым мехом — прыгает на Инзара, впивается своим шипастым скорпионьим хвостом в соединения между пластинами его доспеха, и Инзар хватает одной рукой голову твари, и сжимает, и механические и органические части её черепа хрустят под пальцами проповедника.

Старик с уничтожающим оружием визжит, как ребёнок, потому что скитарий, и трэлл, и обезьяна мертвы или всё равно что мертвы, но это ничего не значит, ничто не имеет значения, потому что он наконец прорубил себе путь к Амиту, и их мечи скрещиваются, и они снова лицом к лицу, совсем как раньше.

— Назад, — выплёвывает Амит, но это не Каргосу, это людям, потому что нерождённые осквернили Санктум, и его защитникам нужна каждая винтовка и каждый клинок, чтобы спастись, но они не понимают, что уже мертвы. — Сохранять порядок! Назад!

Лицом к лицу с братом по цепи, и теперь очередь Каргоса выплюнуть слова:

— Sanguis extremis.

Амит показывает клыки, совсем как в ямах.

— Меньше слов, больше дела.

И случается то, что всегда происходит на арене. Всё разбивается, всё превращается в тысячу алых мгновений, которые позже он едва ли вспомнит.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ. Потери

Если Каргос в тот день сражался яростно, то Амит бился расчётливо.

Вокруг них Кровавые Ангелы и Пожиратели Миров крошили друг друга десятками, но для двух гладиаторов война сузилась до них самих и оружия в их руках. Нассир знал, как дерётся его брат по цепи, лучше самого Каргоса. Гвозди давали апотекарию силу, но забирали у него память, тогда как Расчленитель помнил каждый удар, каждую секунду, проведённую вместе с ним в ямах.

Для Плюющегося Кровью, когда его грызли Гвозди Мясника, каждый бой становился боем против незнакомца. Он полагался на силу и скорость в ущерб опыту — и эта тактика всякий раз оправдывала себя, не мог не признать Нассир. Но даже с теми, с кем Каргос сражался уже сотни раз, он всегда бился как впервые.

Амит заранее знал, под каким углом будет направлен каждый удар и какую силу Пожиратель Миров в них вложит. Он знал, какие выпады стоит блокировать, какие — парировать или отклонять, от каких лучше уйти в сторону или отскочить. Этот новый жуткий топор Каргоса служил опасным обстоятельством, но апотекарий орудовал им так же, как тремя предыдущими, и Амит понял это в первые мгновения.

Сдерживаться, блокировать удары, ускользать от них — всё это шло против инстинктов Кровавого Ангела. Его создавали не для бескровной битвы. С мышечной памятью Амита и его вековым военным опытом трудно было не броситься в атаку, увидев, что противник открылся, но он слишком хорошо знал быстроту Каргоса, чтобы рисковать.

А у того уже шла пена изо рта. Нассир знал это, потому что пол-лица его брата по цепи виднелось из-под разбитой личины шлема. Ворчание превратилось в рык, в рёв, в вой, что звучали после каждого неистового удара, рубившего один лишь воздух. Совсем как на арене, Каргос жаждал контакта — чтобы лилась кровь, чтобы кулаки припечатывали плоть. Иначе Гвозди впивались в мозг, подгоняли его, наказывали за неудачу.

Нассир отвёл лезвие наручем и уклонился от другого размашистого выпада. Утомить врага он не сможет — Гвозди не позволят. Скорее Пожиратель Миров сотрёт руки до бесчувственной кости, чем машина боли в мозгу позволит ему осознать пределы своей выносливости. Амит выжидал удобный момент, когда его собственная усталость и вызванное Гвоздями раздражение Каргоса придут в равновесие. Однако, если он прождёт слишком долго, уже неважно будет, в какое исступление придёт Каргос и насколько примитивной станет его техника. Силы Кровавого Ангела всегда иссякали быстрее.

Он рубит и рубит, рассекая воздух, и хриплое дыхание вырывается из его рта, а Расчленитель не дерётся — делает что угодно, только не дерётся. Каргос слышит рык и нечленораздельные проклятья, это он, это же он рычит как побитый волк?

Он рубит, он рубит, он рубит, ещё, ещё, в его слюне кислота, он чувствует, как она выделяется из железы Бетчера, наполняет рот, он издаёт очередной вопль и чувствует её тепло на подбородке. Расчленитель как призрак, он трус, он не здесь и не там, и Дитя Кровопролития жаждет, он чувствует, что топор едва не выпрыгивает из рук, он жаждет крови или нового хозяина, который его не подведёт, и Гвозди щиплют и кусают и…

Сверлят, сверлят, они сверлят, они сверлят его мозг, и Амит смеётся, а Гвозди сверлят и сверлят, отчего его мозг должно быть кровоточит и…

Амит тянется за топором, нет, не за топором, за цепью, он хватается за неё, и Каргос сильнее, но Амит хватает цепь и…

Он не может дышать. Он не может освободить скованную цепью руку. Его собственная цепь душит его, словно рабский ошейник, и он не может дышать. Это ничего — он астартес, он может выжить и не дыша, но кости и связки в его шее щёлкают и хрустят, и звук такой, будто ломается сухая ветка и…

И он видит. Каргос видит то, что всегда было в Амите. Он видит то, что оживало в душе его брата по цепи каждый раз, когда они выходили на арену. Когда Амит добирается до его лица, под маской совершенства он видит хищника, и клыки сверкают, как белоснежные ножи. Он чувствует, как брат приникает к его щеке и впивается в неё, и запрокидывает голову. Он слышит неправдоподобный мокрый звук рвущейся кожи, и хлещет кровь, и Амит выплёвывает кусок лица своего брата.

Каргосу не больно, хотя он знает, что боль придёт потом, когда Гвозди оставят его в покое. Тогда будет много боли.

И в глазах Амита нет ни насмешки, ни веселья, ни даже триумфа, только царственная ненависть пылает в этих светлых глазах, и по сравнению с ними брызги крови Каргоса кажутся такими яркими… Потом он снова кусает, он опять кусает его, в этот раз клыки смыкаются на носу и на другой щеке, и звук похож на скрип гравия. Вместе с кожей Кровавый Ангел отрывает хрящи и кости.

И в этот раз Амит глотает. Он глотает плоть своего брата и вбирает в себя вкус его крови. Каргос чувствует обнажённой костью утренний холодок и думает, даже сквозь туман Гвоздей он думает, что же осталось от его лица…

В следующую ужасную секунду приходит звук-ощущение — резкий треск, похожий на скрип и на выстрел одновременно, и Каргос шатается, потому что это трещит его позвоночник. Он слепо тянется вперёд, пальцы шарят и находят нож у Амита на поясе и вытаскивают и бьют через плечо брата в его грудную пластину. Нож скребёт и рубит и скользит по керамиту, пока не находит сочленение и не вонзается в него. Мясо кровит. Течёт кровь. Амит отступает.

Каргос свободен. Свободен. Шею больше не давит, и он хватает топор и с криком разворачивается, чтобы положить этому конец. Его встречает удар слева в остатки лица, слышится хруст. Кулаки Амита — как разряды молнии, они окрашивают его чувства мазками ослепительной боли, буквально лишающей зрения, и Каргос ощущает, как суставы челюсти со щелчком смещаются, как череп сминается, словно жестянка, и чувствует холодный воздух и кислотную слюну на изуродованном лице.

Клинок Амита вонзается в его кишки и высвобождается быстрее, чем Каргос успевает вздохнуть. Он шатается, но не падает, хотя внутри у него что-то разорвалось, он это знает. Ноги слабеют, и он поднимает Дитя Кровопролития, взмахивает им, но Амит отражает удар, и меч Ангела снова входит в живот Каргоса, но в этот раз он тянет лезвие вверх, прежде чем вытащить. Лицом к лицу, глаза в глаза… это самый интимный момент в жизни Каргоса, момент близости без всякой чувственности, только они двое и вогнанный в тело клинок, что их соединяет, и…

…всё…

…замедляется.

— Я же сказал тебе жрать дерьмо, предатель, — выдыхает ему в лицо Амит.

Кровавый Ангел отстраняется. Каргос не преследует его. Ноги не слушаются.

Проходит время. Или так кажется. Может, проходит, а может, и нет. Грохот войны затих. Каргос лежит на земле. Он смотрит на Амита. Теперь его зрения вполовину меньше; он понимает, что лишился глаза. Всё, что он видит, красное.

Гвозди больше не кусают. Будто они выжгли себя изнутри, взорвались у него в затылке и не способны больше распространять свой яд.

Вот сейчас. Сейчас настанет миг истинного братства. Их взгляды встретятся, и они осознают, как далеко зашли. Без слов они поведают друг другу всё, что привело их к этому роковому моменту.

Но прекрасных братских объяснений не случается. Амит опять бьётся — он схватился с другим Пожирателем Миров. Он сражается в войне, вместо того чтобы посвятить себя одной-единственной дуэли. Каргос смотрит на него и булькает через имплантированный в горло вокализатор. Требует, чтобы Амит обратил на него внимание. Но Амит продолжает воевать.

И вот уже Амита нет. Вокруг слышен топот. Каргоса несколько раз пинают. Он может встать, точно может, просто теперь, когда Гвозди его покинули, нужно для этого собрать все силы.

Пожиратель Миров поворачивает голову. Его повреждённый позвоночник, точно удар молнии, пронзает боль. Он смотрит на истерзанные останки псайбер-обезьяны, на её череп, который Инзар размозжил своей железной хваткой. Странная, безобразная маленькая тварь.

Он снова поворачивает проломленную голову. Над ним мечутся дерущиеся, совершенно неузнаваемые фигуры. На него брызжет тёплая кровь.

— Инзар, — пытается позвать он. — Я ещё могу его одолеть. Помоги. Помоги мне встать.

Фигуры разделяются, и одной из них оказывается Инзар. Каргос тянет руку — чтобы встать; ему нужна помощь проповедника.

Но проповедник только рассматривает его сквозь линзы своего шлема-черепа. Он не подаёт Каргосу руки. Он наступает Каргосу на грудь.

— Ты так же жалок, как Кхарн, — размышляет вслух Несущий Слово. — Можешь порубить на куски кого угодно на этой планете, кроме того единственного, кого хочешь убить.

— Брат, — пытается выговорить Каргос. — Помоги мне встать.

То ли у него не получается, то ли Инзар не обращает внимания. Несущий Слово убирает ногу и поворачивается к возвышающемуся над ними Санктуму.

— Уже так близко.

— Инзар…

— Не произноси моё имя своим поганым ртом, слабак.

— Проповедник!

Но он кричит впустую. Инзара уже нет.

— Медик… — бормочет Каргос. — Апотекарий…

И начинает смеяться.

Лэнд и остальные бежали, но далеко уйти не удалось — только до следующей баррикады. Солдаты Имперской Армии уже оставили свои позиции и отходили к третьему и четвёртому редутам, всё ближе и ближе к Вратам.

Шенкай весь побелел. Юноша с видимым трудом прижимал ладонь к обрубку, которым заканчивался бицепс другой руки. С одной стороны его одежда потемнела от вытекшей крови. Алая жидкость ещё сочилась между его слабеющими пальцами, но уже намного медленнее, чем прежде, когда она била энергичными толчками.

Лэнд помог ему сесть и сам опустился рядом на корточки. Своими грязными пальцами он взял Шенкая за подбородок и заглянул тому в глаза.

— У тебя гиповолемический шок[10], — сказал он. Трэлл кивнул, но Архан видел, что тот не понимает слова и не узнаёт его.

Трансакта-7Y1 повалилась рядом с ними и с запинкой проскрежетала что-то на скит-коде.

Лэнд поблагодарил её — разумеется, скитарий была права — и потянулся за баллоном с цементом для брони, закреплённым на обвязке легионного слуги.

— Я собираюсь прижечь рану, — сказал Архан трэллу, которого била дрожь, — а потом… Слушай, Шенкай, просто держись. Просто держись.

Магос направил свой древний пистолет, настроенный на максимальную мощность, вверх и выстрелил. В небо ушёл заряд, способный разнести на атомы «Носорог». Пробормотав «извини», Лэнд прижал обжигающе-раскалённый ствол к обрубку руки Шенкая. Мясо зашипело, и юноша закричал — Архан воспринял это как хороший знак, учитывая обстоятельства.

— Почти закончили, — пообещал он. И добавил, потому что для молодого слуги это была новая информация, и настолько же истинная: — Мы почти добрались. Уже почти у Врат.

Техноархеолог размазал по прижжённой культе цемент для брони, отчего кровотечение полностью прекратилось. Лэнд выдохнул и повернулся к Трансакте-7Y1.

Тэшка не смогла удержать биомеханические кабели, заменявшие ей тонкий кишечник. Несколько петель выпало ещё по пути от первой баррикады. Из её внутренностей неверными струйками текла кровь необычных, священных оттенков. Тот Пожиратель Миров… тот, что выкрикивал имя Амита… Он почти убил её.

Лэнд грубо выругался по-марсиански.

Трансакта-7Y1 возразила, что не верит, будто такой акт возможен чисто физически. Потом добавила, что знает это и что пошутила. Она осведомилась, находит ли Лэнд шутку смешной.

Архан не улыбнулся. Старик смотрел через плечо на сто сортов ада, приближавшихся по Тракту, тогда как их едва сдерживали горстки окружённых защитников.

Трансакта сообщила, что, по её взвешенному мнению, лучшей тактикой для него было бы оставить её и уйти.

— Я тебя не брошу. — Лэнд неоднократно слышал и читал в различных художественных произведениях, как эти слова произносили болваны с симметричными чертами лица, и всегда находил их немыслимо банальными. Но теперь, когда они слетали с его собственного языка, он верил в них всей душой.

Скитарий возразила, что он ставит под угрозу свои и без того призрачные шансы выжить, и добавила, что умирает и что если Лэнд умрёт рядом с ней, это ничего не изменит. Она также испытывала значительную боль, но не стала об этом упоминать. Ей не хотелось усиливать эмоциональную нестабильность своенравного техноархеолога.

— В нашу первую встречу, — сказал Архан, — ты спасла мне жизнь.

Трансакта признала, что да, это правда, и что с тех пор он составлял ей довольно приятную компанию, поэтому она не сожалеет о своём поступке.

— Я бы назвал первенца в твою честь, — добавил магос, — но я терпеть не могу детей.

7Y1 указала, что он также находится в крайне преклонном возрасте, далеко за пределами оптимального для размножения периода.

— Ну да. Тоже верно. Вставай же. Мы дойдём. Мы дойдём, Тэшка. Я тебя починю, нужно только взглянуть, что с тобой.

Старик встал сам и неловко напрягся, чтобы поднять бесчувственного Шенкая. Хромая нога тут же подвернулась.

Нет, ему не справиться. Даже в расцвете сил он, тощий как палка магос, вряд ли бы смог поддерживать вес мускулистого юноши, который ежедневно тренировался, готовясь к войне. И всё же Лэнд снова попытался его поднять, а когда не получилось — попробовал в третий раз.

После третьей неудачи марсианин осел, застонав от усталости.

— Омниссия, — начал молиться он, — это твой самый преданный слуга Архан Лэнд…

За баррикаду нырнула группа солдат — все грязные, как черти, и все переводили дух перед последним броском к Вратам.

— И мои молитвы не остались без ответа, — закончил он.

Солдаты в нервном замешательстве уставились на старика.

— Меня зовут Архан Лэнд, — заявил марсианин, — и я очень важный человек. Возможно, вы обо мне слышали. Мне нужно, чтобы вы помогли донести моих друзей до Санктума. — Он замолчал, потом спохватился: — Пожалуйста.

Двое подняли Шенкая, и Архан, улыбаясь, обернулся к Тэшке.

— Пошли, упрямый ты скит. Ещё немного. — Улыбка магоса увяла. — Тэшка? Тэшка?

Трансакта-7Y1 не ответила.

Почему после этого Лэнд сделал то, что сделал, он и сам до конца не знал, и если бы кто-то спросил его об этом, он бы всё отрицал. Но Архан прижал к груди её закрытую шлемом голову и поцеловал в металлический лоб. Спрятанный в его одежде дозиметр предупреждающе щёлкнул.

На Архана упала тень, и с ней пришло гудение силовой брони. Он вскинулся, нашарил свой пистолет, навёл — всего лишь на Кровавого Ангела, который небрежно отбросил оружие в сторону.

Зефон получил несколько новых ран, от которых должны были остаться шрамы, а его лицо лоснилось от крови. Лэнд никогда не видел Несущего Печаль настолько убитым усталостью и болью — даже в те времена, когда они вместе странствовали по Имперской Паутине. Честно говоря, даже вскрытым на хирургическом столе он выглядел получше.

Воинство Кровавых Ангелов спускалось с небес перед вратами Вечности, отходя от наступающей орды.

— Иди, — приказал Зефон. — Это конец, Архан. Беги к Вратам, пока ещё есть время.

— Зефон. — Он произнёс его имя с тупым безразличием. Над головой визжали лазпушки, а пустотные щиты преломляли их лучи. В воздухе стоял запах грязного озона.

— Архан, — настойчиво проговорил Кровавый Ангел. — Друг мой. Врата. Идём, пока ещё есть возможность. Мы больше не можем их удерживать.

— Зефон, — повторил Лэнд так же безучастно.

Несколько секунд он не знал, что сказать. А потом — во второй раз за неделю и всего лишь во второй раз за все шестьдесят лет своей взрослой жизни — он разрыдался.

— Зефон, они убили мою подругу! И мою обезьяну!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. Бич Девятого Рода

Бич Девятого Рода позаимствовал форму и материальность из ангельских останков. Их плоть стала его плотью, их броня — его бронёй. Мясо и керамит почернели и переплавились в нечто иное, но вся телесная оболочка демона была плодом жатвы, снятой со скорбных полей, где покоились Кровавые Ангелы. Эти нивы принесли обильный урожай.

Но своё оружие существо добыло прямо из варпа. Плеть и топор появились в руках демона, стоило ему только сжать когти в кулаки. Иссохшаяся и изорванная плеть, сверкающий в лучах отравленного рассвета топор.

Щит Малодушного бога не давал демону и его соплеменникам подобраться к Санктуму, но полусмертная марионетка из Паутины почти добилась успеха. Возможно, всё же стоило смириться с возвышением этой твари, Магнуса. Не восхвалять и, избави боги, не доверять ему, но смириться.

Демон сделал первый шаг по исчерченному золотыми прожилками мрамору Королевского тракта, направляясь к Дельфийским вратам, и возвестил о своём прибытии меньшим родичам. Когда-то это был рык, от которого трескался камень, рёв, переполненный гордыней. Теперь он куда больше походил на голос живого существа — натужный вой, исходящий из вибрирующих мышц гортани. Демон научился скромности. У него не оставалось выбора.

Меньшие сородичи разбегались от него. Их собственная связь с реальностью пока не укрепилась, ведь аура Малодушного Бога была низвергнута совсем недавно. Бич чуял высоко в небе ещё одного возвышенного смертного — Владыку Красных Песков, всё ещё бьющегося об остатки воли своего лживого отца. Это не имело значения. Чудовищу не требовалась помощь какого-то полусмертного самозванца. От поступи демона мрамор тускнел до черноты гранита, алхимия не-реальности превращала золотые прожилки в кровь.

Некоторые из смертных выкрикивали хвалы, когда он проходил мимо. В прежних воплощениях это позабавило бы его, в самых давних он был бы даже польщён. Но теперь демон небрежными движениями убивал молящихся — просто на случай, если в их славословиях таились насмешки.

На то, чтобы явиться здесь, потребовалось могучее усилие воли, и от шкуры демона всё ещё исходил дымок эфирных испарений. Позади него, словно послед от противоестественных родов, скакали более мелкие кровопускатели, оседлавшие меднобоких чудовищ с единственным рогом во лбу, какие то ли рождаются, то ли выковываются только во владениях бога войны.

Демон расправил крылья, чувствуя, как те хрустят и пощёлкивают в суставах. Они казались непривычными и неуклюжими — какими, собственно, и были. В этом воплощении он ещё не летал, а в своей минувшей инкарнации потерял крыло — в ту ночь, когда сполна отведал стыда.

Он снова огласил воздух по-звериному мощным и по-звериному бессловесным предостерегающим воем хищника. Первый взмах топора превратил в щебень три статуи — акт бессмысленной злобы, который тем не менее принёс толику удовольствия. Здесь находился Санктум Малодушного Бога. Здесь всё закончится, и перед тем, как всему придёт конец, Бич Девятого Рода насытится вдоволь.

На стене ещё воевали ангелы — редеющие отряды, что отчаянно сопротивлялись ордам демонов, до того многочисленным, что те затмевали небо. Королевский тракт заполняли люди и прикрывавшие их отступление ангелы. Толпы смертных так и просились под топор. Со всех сторон сражались друг с другом ложные божки с телами из металла — люди называли эти штуки титанами.

Славная будет охота!

Демон содрогнулся от холода материальности, коснувшегося его разгорячённой кожи, и повернулся к подъёмным воротам, которые закрывали пасть Дельфийских врат, точно стиснутые зубы. Он мог бы очистить укрепление от всего живого десятком взмахов своих влажных от варпа крыльев, но те были ещё слабы и недоразвиты, перепонки слишком тонки, вены пока не перекачивали по ним то, что заменяло существу кровь. Прежняя сила ещё не вернулась, и путь к ней лежал через кровопролитие.

Бог войны хотел крови IX легиона. Вот почему он отправил сюда своего опозоренного чемпиона, посулив, что в финале охоты его ждёт искупление.

Ведь превыше всего этот демон желал именно искупления.

Титан типа «Владыка войны» по имени «Обероза» пошатнулась, когда из её внутренностей высвободился цепной кулак. Из выпотрошенного корпуса посыпался дождь механических обломков, давя пехотинцев магистра войны, что суетились у её ног. Она знала, что уже мертва, но в её последние секунды команда не потеряла управление. Два «Разбойника», вскрывшие её нутро, отступили, чтобы великанша не достала их силовым кулаком оставшейся руки, но экипаж и не смог набрать достаточный импульс для последнего удара.

Одним безнадёжным выдохом она продула реактор и заглушила его, а затем с чудовищной медлительностью повернулась и сумела сделать ещё три шага по направлению к Дельфийским вратам, пока движущий свет не покинул её машинную душу. Титан падал, словно ослабевший человек: сначала подогнулись колени, потом он переломился в поясе. Убийцы кружили вокруг него, «Разбойники» поливали огнём хладеющую сталь корпуса, но лишённый энергии реактор так и не взорвался. Когда «Обероза» наконец рухнула, задуманное она исполнила в полной мере. Труп «Владыки войны» раздавил пехотинцев у подъёмных ворот и перекрыл проход грудой мёртвого металла. Там он и остался — ещё один павший титан Игнатума, верный до самой смерти и, несомненно, после неё.

Место «Разбойников», развывшихся из вокс-динамиков, заняли «Гончие» Легио Аудакс. Среди них была и «Хиндара» вместе с манипулой из полудюжины Угольных Волков, которые запускали свои гарпуны в обломки и изо всех сил старались оттащить препятствия с дороги.

Оставшиеся стенные орудия сосредоточили огонь на ближайших к арке титанах и солдатах. На участках стены, перешедших в руки орды предателей, воины в цветах мятежных легионов закладывали в автозагрузчики снарядов взрывчатку или затыкали их телами погибших.

Ка'Бандха горящими глазами наблюдал за всем происходящим. За отчаянием смертных, за полной бесполезностью их трепыханий. Он с хрустом расправил крылья и перелетел через одну из «Гончих», испытав мгновенное раздражение от осиного жужжания потревоженных пустотных щитов.

Бич ринулся к подъёмным воротам пятном размытого огня, равнодушный к тому, что мог испепелить в своей яростной атаке. Демон рвался сквозь врата, его топор не подчинялся законам физики — лезвие не рубило металл, оно разрывало ткань реальности. Он пробил дыру, разодрал вширь и пролез сквозь неё. Пехота последовала за ним; людишки визжали, молились и хохотали. Жалкие, ничтожные твари. Они думали, что всё это ради них. Ради их желаний. Ради их заслуг.

Прорвавшись сквозь первые подъёмные ворота, Бич оказался прямо под Дельфийской цитаделью, и автоматическая система защиты тут же обстреляла его из сотен бойниц. Когда-то, во тьме времён, защитники замков лили через подобные отверстия кипящее масло или сыпали горячий песок. Сейчас на пехоту, идущую вслед за Бичом, изливали свой гнев тяжёлые болтеры и волкитные орудия. Демон не обратил на это никакого внимания.

Он уже пробивался через третьи ворота.

У демона не было вокса, и он ничего не знал о планах легионеров. Их мольбы о том, чтобы Бич проделал дыру пошире, в которую могли бы пройти танки и титаны, не достигали его слуха. И даже услышь он их, в какой безумной вселенной Ка'Бандха стал бы делать работу смертных за них? Если они так слабы, что не могут войти сами, пусть себе гибнут снаружи. Кровавому богу нет дела до того, откуда льётся кровь. Неважно, принадлежит она поклонникам или врагам.

Волкитные лучи полосовали эктоплазменное тело Бича, и кровавый пот, выступивший на его шкуре, воспламенялся, как прометиевое топливо. Однако демон ни секунды не медлил и не колебался, стремясь к кровопролитию, которое начнётся, стоит ему преодолеть преграду. Когда он наконец продрался сквозь листы искорёженного металла, то снова издал рык, который мог бы исходить из глотки одного из давно вымерших тираноящеров, владевших некогда девственными континентами Старой Земли.

Он оказался внутри.

Перед ним простирался мраморный проспект, где сражались десятки тысяч смертных, а в самом конце его зияли врата Вечности. Демон почувствовал, как гнев и жажда бога-покровителя тянут его к открытым створкам, через которые жалкие человечишки бегут в Санктум.

Но между ним и Вратами в толчее врагов сражались тысячи Кровавых Ангелов, и кровь их была обещана богу войны.

Они уже бежали к демону. Одни возвращались с Королевского тракта, чтобы лицом к лицу встретить новую, большую угрозу; другие спрыгивали со стены и атаковали его сзади. Существо ощущало, что меньшие из титанов и танки удвоили свои усилия в разбитых вратах и что к нему подступают ревностные, праведные души Кровавых Ангелов.

В этот раз, когда он напомнил о себе набухшим небесам, в его рёве звучали эмоции. В этом звуке была и ярость, и решимость, но больше всего — радость. Искупление совсем рядом.

«Пусть же оно свершится».

Орион умер так давно, что успел позабыть, каково это — быть живым. Он так долго ощущал холод, что уже и не помнил, что такое тепло.

Даже мёртвые устают, и Орион сам служил тому доказательством. И хотя его утомление было не физическим, а умственным, всё же то, что осталось от его тела, саднило. Пробуждённый дредноут мог функционировать без обслуживания самое большее несколько недель. Орион не спал и сражался без всякого ухода вот уже четыре месяца. Он плавал в ледяной молочно-белой жидкости своего амниотического резервуара, которой отчаянно требовалась очистка, чувствуя, как его кожи касаются частицы и органические отходы. Несколько внутривенных кабелей забились сгустками крови. Корпус, в который его заключили, уже несколько недель отвечал на команды с задержкой — то ли механизм испытывал затруднения, подчиняясь его мысленным импульсам, то ли сам он слишком устал, чтобы поддерживать чистую когнитивную связь. В любом случае результат одинаков.

Трупы — грязные вещи. Его медленно отравляли яды собственных выделений.

Никто из его братьев не видел этого. Они вместе сражались со стороны подъёмных ворот, обращённой к тракту, и оберегали Дельфийские врата от наземных атак. Другие Ангелы видели только дредноут «Контемптор», который поставил ногу на груду вражеских тел и сеял опустошение среди нерождённых с помощью своей штурмовой пушки «Кхерес». Они слышали искусственный гром его боевых криков — механический гул, лишь отдалённо напоминавший собственный голос Ориона. Они не видели полуживого мертвеца внутри, не видели, как он свернулся, точно эмбрион, в грязной жидкости, как немо открывался его рот, когда мысли превращались в звуки и движения. Он воевал среди братьев — и всё же был отделён от них грязным холодом своей ложной утробы.

Труп вздрогнул. Его губы задвигались.

— За Ангела и Императора! — вскричал дредноут. Он развернулся, поводя орудиями из стороны в сторону; огонь дульных вспышек освещал его бронированный корпус. В их отряде осталось чуть больше двухсот Кровавых Ангелов, и они сражались с нерождёнными постоянно сжимающимся замкнутым кругом. Пушки «Контемптора» без умолку трещали, в клочья разрывая брызжущую ихором плоть демонов, рассекая их пополам, вспарывая и расчленяя их тела.

Что бы ни происходило в Санктуме, дела шли всё хуже. Перебравшееся через стену воинство нерождённых росло, и не только в числе, но и в размерах. Невозможно было уследить даже за долей того, что здесь творилось. Над головами проносились существа из теней. Земля сотрясалась — иногда до того сильно, что защитников сбивало с ног. Твари, что не поддавались описанию и иногда даже наблюдению, появлялись и исчезали, и появлялись снова, и резвились, и дрались, и убивали — и порой, недостаточно часто, они умирали. Каждые несколько секунд броню Ориона пытался пробить очередной меч. Братья убивали демонов, которые орудовали этими клинками, хотя всё чаще и чаще ему приходилось заботиться об этом самому — при помощи орудийного ствола или собственной необъятной ноги.

Мертвец ощутил обратную связь, лёгкую пульсацию в тех местах, где раньше были руки. Осторожно пробираясь между телами, дредноут отступил в сердце круга Кровавых Ангелов. Там всё ещё жалась кучка трэллов и слуг-киборгов.

Труп вздрогнул. Его губы задвигались.

— Перезарядка, — приказала боевая машина, опускаясь на одно колено под протестующий скрип изношенных суставов.

Слуги подтащили к дредноуту ящики с боеприпасами и принялись за работу. На секунду, когда от орудий отсоединили пустые контейнеры, он ощутил странную свободу и вместе с тем уязвимость, но затем успокаивающий вес новых снарядов вернулся на место под звук щелчков фиксации. Мгновения тянулись невыносимо медленно, и через повреждённые слуховые рецепторы он слышал, как сражаются и умирают его братья. Так как сенсоры постепенно отказывали, все звуки казались призрачными и неясными через броню и амниотическую жидкость.

Один из трэллов стукнул кулаком по керамитовой пластине. Труп вздрогнул. Дредноут поднялся на ноги.

Орион не чувствовал себя бессмертным. Люди из экипажей титанов рассказывали сказки о том, каково вселяться в тела богомашин, которые они пилотировали, — как-де они ощущали гигантские металлические конструкции собственными плотью и кровью. Орион не испытывал подобной связи со своим корпусом. Он просто мертвец в холодном гробу. Пушки «Кхерес» не казались ему руками, а корпус — телом. Рёв, что исходил из вокс-динамиков, был его эмоциями, переработанными машинным духом в слова — довольно точно, но несовершенно. Он не ощущал вещественности мира. Он был живым трупом в сердце боевой машины, которая убивала, когда он приказывал убивать.

Труп вздрогнул. Его губы задвигались.

— Мы — гнев Ангелов! — раздалось из вокс-динамиков дредноута. — Мы — смерть предателей! — Он зашагал туда, где шеренга защитников прогнулась, на ходу запуская обе пушки. Орудия ожили и завращались с двойным металлическим гулом, прогреваясь, а затем застучали при отдаче, пока очереди снарядов превращали нерождённых в пар.

Строй сломался. Демоны прорвались внутрь круга, самые быстрые уже добрались до группы трэллов и сервиторов. Орион развернулся, и его пушки снова застрочили, превращая иномирных тварей в эфирную слякоть. Он шагнул вперёд, безразличный к их клинкам, и его металлические ноги погрузились в месиво варп-материи, что пятнала красный цвет его корпуса.

Земля снова зашлась ходуном, да так сильно, что компенсаторы в суставах ненадолго заело. Труп воина корчился в амниотической жидкости, открывая и закрывая рот; он пытался различить хоть какие-то данные на виртуальном экране. Он видел/ощущал неприятеля повсюду — слишком много врагов, они подбирались к его корпусу со всех сторон. Казалось, каждое сотрясение Королевского тракта рождает всё больше этих тварей.

«Братья, — подумал он. — Братья, ко мне». Но слова застряли где-то между мозгом и вокс-динамиками, и в результате вышел только яростный рёв.

Однако они пришли. Несколько братьев отогнали тварей от его корпуса и дали время на то, чтобы восстановить контроль над оболочкой. Сердце наполнилось признательностью — сильнейшее чувство из всех, что он ощущал за последние дни.

Труп вздрогнул. Его губы задвигались.

— Я благодарен вам, — произнёс за него дредноут, но, говоря это, он уже снова сражался, и пока его корпус отбрасывал последних атакующих противников, он уже разворачивался, чтобы встретить лицом к лицу новых врагов.

Ангелов неумолимо оттесняли, круг защитников сужался с каждой потерянной жизнью. Они сгрудились вокруг запаса патронов и оружия, когда вокс затрещал непрерывным потоком сообщений от других отрядов, оставшихся, чтобы сражаться и умереть.

Орион смотрел сквозь подъёмные ворота, где титаны Легио Игнатум собрались, чтобы защищать проход от богомашин магистра войны. Его зрение представляло собой многоуровневый виртуальный экран, с помощью которого в мозг транслировались данные пикт-линз, эхолокатора и импульсы ауспик-сканера. Он вспыхивал каскадами ощущений всякий раз, как в пустоши падал титан.

И сейчас экран вспыхнул невообразимо ярко, когда что-то ударило в подъёмные ворота с другой стороны. Что-то, что не должно было здесь находиться, что-то, что прокладывало себе путь, а его шкура пылала неестественным пламенем.

Орион дрался на Сигнусе-Прайм. К началу той кампании он был мёртв и похоронен в этом гробу уже почти столетие, и в перерывах между битвами его пробуждали к жизни крайне редко — но он был на поверхности Сигнуса-Прайм, когда легион постиг первые горестные истины о войне Хоруса.

Он уже знал, что происходит, пока топор прорубал подъёмные ворота, и мгновенно узнал демона, который показался следом за адским оружием. Вокс разрывался от изумлённых, предостерегающих, непокорных голосов сотен воинов, и все они повторяли одно и то же имя.

— Ка'Бандха, — прозвучало из вокс-динамиков дредноута вслед невысказанной мысли Ориона. Труп вздрогнул. Боевая машина подняла орудия и открыла огонь.

Он стал первым Ангелом, которого убил демон. Топор ударил его с такой силой, что разрубил корпус, и дредноут рухнул на мрамор Королевского тракта. Когда оболочке пришёл конец и на мостовую потекли масло и жидкость из искусственной утробы, сквозь трещины в броне показался труп. Системы жизнеобеспечения в его разрушенном гробу перестали работать, без них изуродованное тело могло только беспомощно подёргиваться; открытый воздух жёг его, как кислота.

Орион умирал почти минуту, впервые за столетие глядя в небо собственными глазами и давясь воздухом, которым он не мог больше дышать. Его смерть технически могла считаться мертворождением, потому как он скончался при рождении, наполовину выброшенный из своей искусственной матки-гроба. Таковы уж чудеса имперской технологии.

Демон выпивал жизнь из всех, кого убивал. Вокруг его головы кружили души — нимб, видимый каждому из его рода, корона, вызывавшая зависть. С каждым ударом топора он отнимал жизнь ангела и чувствовал, как его тело распирает от новообретённой силы.

Души самых героических Кровавых Ангелов бились в его ауре и, распадаясь, становились частью его самого. Бич чувствовал, как рассыпаются в пыль их сознания и пустоту его естества наполняют их воспоминания. Он вспоминал войны с чужаками, в которых никогда не сражался. Помнил почести, которых не заслужил. Он пылал — даже, можно сказать, дымился — праведным гневом живого оружия человечества. Шаг за шагом Ка'Бандха вершил свою месть легиону, который видел его поверженным несколько земных лет назад. В своём прожорливом бешенстве он жаждал их жизней. Он не мог покорить Вечность, не вернув себе полную силу.

Он сокрушал ангелов голыми руками, сжимая их, пока раздавленное мясо не начинало лезть из трещин в керамите. Он растирал копытами по земле раненых, которые в последние секунды жизни всё ещё надеялись прикончить его болтерным огнём. Он убивал с каждым шагом, не просто поглощая души, но глотая целиком тех ангелов, которые в приступе дурацкой храбрости подбирались к нему слишком близко. Некоторым хватало ума держаться подальше, но и до них дотягивалась плеть и, захлёстывая в кольца, подтаскивала ближе к нетерпеливо сжимавшимся когтям.

Крылья уплотнялись, становились сильнее. Когти твердели, и Бичу больше не казалось, что они сломаются при первой же попытке их во что-то запустить. Он слизнул кровь с пальцев и ладоней, наслаждаясь вкусом предсмертного отчаяния воина, которого убил последним. Звали смертного Арманд. Шестьдесят лет доблестной службы — не только империи невежественного человечества, но и Кровавому богу, которому, сам того не зная, служит каждый воин.

Как они могли этого не знать? Всякая капля крови питала Отца Войны. Где, как не здесь, они могли просто поднять головы и увидеть лица, зубы, улыбки, что заполняли бурлящие небеса от горизонта до горизонта! Все их здешние деяния питали Пантеон. Даже если они победят, они проиграют.

Впоследствии о битве за Санктум Империалис расскажут легенды — и, как во всех таких историях, в них смешаются правда и ложь.

Зефон услышит множество историй — во времена, когда у IX легиона останется только память об отце. Он услышит рассказы о том, как Великий Ангел защищал врата Вечности, и будет знать, что в них правда, что — миф, обязанный своим существованием идеализму, а что — пропаганда, служащая целям рассказчика. Лишь изредка он возвысит голос, чтобы подтвердить что-то или опровергнуть, что бы ни говорилось в истории. Намного чаще он будет терпеливо слушать и запоминать эти новые рассказы и недосказанности. Потом, когда настанет время, он отправится на покой в стазисный склеп на борту боевой баржи «Инвиктрикс».

В стазисе не видят снов, но в годы, последовавшие за войной, Зефону они будут сниться постоянно. В этих видениях услышанные им рассказы станут смешиваться с истинными воспоминаниями, балансируя на грани между правдой и вымыслом. После пробуждения он, разумеется, прогонит эти нежеланные отголоски сна, но с годами это будет всё труднее.

Зефон очень мягко поправит рассказчика лишь в одном случае — если тот скажет, что Сангвиний выжидал. Он будет частенько слышать такое вперемешку с историями о том, как Великий Ангел бросил вызов всей орде магистра войны в одиночку, — что звучит великолепно, но вместе с тем неправдоподобно и невероятно.

С тихим рычанием сервоприводов чёрной брони он подастся вперёд и скажет, что нет, Великий Ангел не стоял перед вратами Вечности и не смотрел, как Бич Девятого Рода прокладывал себе путь по Королевскому тракту.

После такого рассказчики неизбежно становятся слушателями. Вот и его собеседники яро возжелают узнать, что же всё-таки произошло, от того, кто сражался рядом с Великим Ангелом. Зефон обычно предоставит слово кому-нибудь, кто знает правду, и лишь в редчайших случаях он сам разъяснит истинное положение вещей.

«Что, — спросят слушатели, — случилось на самом деле?»

И Зефон скажет:

— Схватка была быстрой. В этом старые легенды не лгут. Человек и демон нанесли друг другу едва ли пять ударов. Но тварь, о которой мы говорим, пришла не за нашим отцом. Его имя не Бич Великого Ангела, он — Бич Девятого Рода. Он пришёл за нами.

Зефон сделал шаг назад, отбросил пустой пистолет и выхватил болтер из рук павшего брата. Он быстро оглянулся на Архана Лэнда, который ковылял к Санктуму в потоке раненых солдат и ополченцев. Снова повернувшись к тракту, он открыл огонь поверх голов отступавших братьев, целясь в Пожирателей Миров, что преследовали их по пятам.

На баррикадах перед вратами Вечности находились сотни Кровавых Ангелов, которые помогали выжившим добираться до Святилища. В воксе непрерывно бубнили, перебивая друг друга, голоса. Те, кто был внутри, сообщали о нападениях по всей территории Санктума; те, кто оставался снаружи, твердили одно и то же имя — то, которое Зефон видел в архивных данных о Сигнусе-Прайм. Он не прошёл Сигнус-Прайм. Он тогда сидел на Терре в своём увечном изгнании. На немногих имевшихся пиктах трудно было что-либо разглядеть из-за эфирных помех. Крылатые силуэты. Отрывки аудиозаписей, на которых какое-то существо рычало угрозы, хлопая громадными крыльями. Из таких отрывков и рождаются легенды.

И всё же он узнал демона, как только увидел резню, которую тот устроил на Королевском тракте. Чудовище охотилось на Кровавых Ангелов, и только они падали под ударами его топора. На людей демон не обращал внимания — те спасались бегством или становились жертвами воющих тварей из свиты монстра.

Кустодии требовали закрыть врата Вечности, а Зефону по должности не полагалось соглашаться или противоречить. Он услышал среди других голос Диоклетиана и на секунду снова оказался в Паутине, сражаясь с ордами нерождённых вместе с Арханом Лэндом, Коросом и кустодиями, когда пало Безумие Магнуса.

— Нет, — произнёс рядом с ним Великий Ангел. Сангвиний взмахнул мечом, отрясая с клинка кровь демонов. Примарх обращался не только к Зефону, он говорил с каждым Кровавым Ангелом в пределах слышимости и с каждым кустодием в зоне действия вокса. — Держите врата открытыми так долго, как только сможете. Я с ним разберусь.

Пообещав это, Сангвиний взмыл в небеса.

Меж зубами скрипел керамит, перемолотый и перетёртый так, чтобы его можно было проглотить. Каждый кусочек бронированного мяса имел особый вкус плоти IX легиона. Каждая смерть пресекала множество путей. Этот воин не добьётся первенства. Этот легионер не будет более убивать божьих детей. Этот офицер не станет героем. Пантеон, ненадолго и ненакрепко единый, упивался этими прерванными судьбами, но Ка'Бандху они не заботили. Для демона добытые души и пролитая кровь Ангелов служили платой за искупление.

Дворы четырёх богов многое позаимствовали у древней терранской аристократии. После Сигнуса Ка'Бандха приполз к подножию Трона из Черепов, раненый и намеренный вынести все насмешки бога войны. Он мог выдержать злорадство сородичей, отмечая тех, кто громче прочих хохотал в тени создателя, и запоминая их имена, чтобы расправиться с ними, когда пройдёт время позора. Каждый смешок, каждая ухмылка только подзадоривали его.

Но он не был готов к презрению. Повелитель не высмеял его, подобно своим придворным. Он не набросился на него в гневе, как это случилось с Бескрылым, с изгнанником Скарбрандом, посмевшим в глупости своей поднять топор на самого Кровавого бога. Облачённый в рунический доспех Кхорн, чья голова упиралась в окованные цепями небеса, рассматривал своего побеждённого чемпиона, что принёс вонь поражения в его священные владения в самых тёмных безднах варпа.

Ни наказаний. Ни насмешек. Ка'Бандха чувствовал, как взгляды прежних прислужников, словно черви, сверлят его распростёртое израненное тело. И там, перед придворными в обличьях тысяч различных тварей и чудовищ, Кровавый бог щелчком бронированных пальцев отринул опозоренного рыцаря.

Реальность превратилась в ничто, и когда он снова обрёл форму, двор Медного Повелителя был уже далеко.

Ярость, что поддерживала его существование и делала его самим собой, остыла, и нелегко было разжечь её вновь. Он прятался от собственных бывших прихвостней в глухих уголках владений Кровавого бога, где тени сливались с бесформенными эмпиреями. Там, в Смутных Пределах, он питался жалкими душами тех, кто погиб бесславно и чьей смерти никто не заметил. Только милость бога войны могла помочь ему возродиться. Оружие его пропало, броня раскололась, крылья были слишком искалечены, чтобы взлететь. Скрываться от сородичей казалось мудрым — в извращённом, животном смысле.

Иногда на него охотились. В Смутные Пределы врывались стаи хищников — те, кто раньше были ему равны, подзуживали своры меньших собратьев. Ка'Бандха прятался от погони, съёжившись в руинах воспоминаний о давно забытых городах-храмах. Он познал вкус унижения. И вместе с ним обрёл новое оружие, которое презирал прежде, когда полагался только на силу своей ярости. Ка'Бандха научился хитрости.

Он начал охотиться на охотников. Сначала он рыскал по воспоминаниям об умерших цивилизациях и ловил слабейших из своего племени. Раньше он постыдился бы поглощать мелких демонов — всё равно как человек постыдился бы драться с бродячей собакой за голую кость. Но после поражения на Сигнусе он стал так слаб, что даже эта скудная пища постепенно восстанавливала его силы.

Прошло безвременье — в тех местах время было всего лишь сказкой, которую рассказывали друг другу существа, не имевшие о нём представления. Ка'Бандха питал остатки своей силы и подбирал оружие, потерянное добычей. Это медленное обновление стало смыслом его существования.

Он прошёл долгий путь ко двору своего создателя, стараясь никому не попадаться на глаза, таясь на окраинах и в тёмных углах истерзанного войной царства Кхорна. Бывшие приспешники и равные — хотя, по правде, многие из них обладали большей силой, чем он, — глумились и угрожали, когда он встал перед троном того, кому прежде служил как чемпион. Доспех его в тот день состоял из разрозненных пластин, которые он снял с убитых демонов, — и хотя это были жалкие трофеи, Ка'Бандха бросил к подножию трона клинки и черепа тех, кто охотился на него в Смутных Пределах. Он пришёл не пресмыкаясь, словно жалкий неудачник, но со смирением охотника, выжженным в его сердце.

Демон не ждал второго шанса и не просил о нём. Он требовал.

— Я стерпел позор и выучил горький урок. Теперь позволь мне искупить свою ошибку или убей меня, ибо я по горло сыт стыдом и не вынесу, если он будет длиться вечность.

Кровавый бог выслушал его и дал задание из тех, какие некогда смертные цари поручали своим героям.

Пять сотен душ.

— Пять сотен душ из рода, что унизил тебя.

Это не могло быть испытанием. Он выполнит его за день. Даже за час, если силы восстановятся достаточно быстро. Злобная надежда поднялась в сердце демона.

— Пять сотен душ из рода, что унизил тебя, — повторил бог войны, а после добавил: — И ты возьмёшь их в присутствии Ангела Крови.

Демон пировал их телами, пил их кровь, как обжора, что заливает в глотку вино, поглощал их жизни, становился сильнее от их смертей. И вскоре побежали даже Кровавые Ангелы — они отступали к вратам Вечности или забирались в свои танки в попытках найти хоть какое-нибудь оружие, способное навредить ему. Но они бежали медленно, слишком медленно. Ка'Бандха был словно сама война, что обрела материальную форму. Тех, кто бежал, он настигал гигантскими скачками или подтаскивал к себе плетью. Те, кто оставался на месте, там и умирали.

Он слышал, как они зовут генетического отца — и как же сладостна их сдержанная паника! Как красноречиво эти «сверхлюди», претендующие на бессмертие, молили о помощи своего ангельского принца… Ка'Бандха истреблял легионеров на середине мольбы и чувствовал их боль, терпкую от отчаяния, когда души ангелов смешивались с его сущностью.

Демон не вёл счёт убитым так, как это делал бы смертный; он просто знал. Он чувствовал число душ всем своим существом, ибо каждая вливалась в его тело после того, как отлетала от плоти, беспомощная перед силами варпа. Тварь, отъевшаяся до своей прежней мощи, ни на миг не замедлялась и не останавливалась. Когда добыча бежала, он преследовал её; он сбивал врагов с ног и пропарывал топором глубокие траншеи, изливая свой гнев на землю и пожирая целые группы бескрылых ангелов. С его появления прошло всего лишь несколько земных минут, но он уже приблизился к цели. Он ощущал, как создатель смотрит на него с небес и как рьяно, ревниво ненавидят его меньшие собратья-кровопускатели.

Ангел, опустившийся перед ним, словно сошёл с полотна художника: распростёртые крылья впечатляли устрашающей красотой, а бледные, невозмутимые черты несли отпечаток воинственной безмятежности. И такой безмятежности было бы легко поверить, если не обращать внимания на ненависть, что горела в прекрасных глазах. Но Ка'Бандху не заботило фальшивое совершенство примархов. Он знал, что в крови его врага течёт страх неудачи, и чувствовал знакомый запах ангельского гнева.

Битва сосредоточилась вокруг них, словно само их присутствие притягивало всё вокруг. Кровавых Ангелов, посмевших напасть на владыку демонов, кромсали и утаскивали краснокожие дети Кхорна. Демонов, настолько безрассудных, что они бросались на Великого Ангела, уничтожала фаланга астартес, окруживших примарха.

— Демон, — произнёс Сангвиний мягко, будто не веря своим глазам. — Тебе так не терпится умереть во второй раз?

Ка'Бандха, для которого мир состоял из ярких мазков жизненной силы и обещаний кровопролития, увидел, что Ангел отягощён усталостью. Он ощутил запах изнеможения, испарявшийся с кожи крылатого врага вместе с потом. И алчущий крови усмехнулся, чувствуя, как рассеивается его тревога. Меж приоткрытых челюстей выскользнул язык и облизнул растрескавшийся обсидиан зубов. По сторонам пасти повисли нити слюны.

— Ты устал, Ангелочек Малодушного Бога.

Схватка началась на земле. Ангел и демон сошлись клинок с клинком, взмахивая крыльями, чтобы удержать равновесие.

— Однажды я уже убил тебя, — прорычал Ангел в звериную морду противника.

В ответ Ка'Бандха напряг мускулы глотки и пищевода, поднимая волну из своих переполненных кишок. Демон со смехом изверг поток крови поверженных сынов Сангвиния прямо в лицо их отцу. Ангел вынес боль и унижение, не отступив, чем привёл демона в ещё больший восторг.

— Я снова тебя убью, — поклялся Девятый примарх, изо всех сил пытаясь преодолеть сопротивление твари. Кровь с шипением испарялась с его доспехов и лица, скапливалась в уголках губ.

Ка'Бандха обнажил зубы, ярость ушла, уступив место насмешливой ухмылке. Тварь ожидала этих слов. Изречённые, они были встречены с радостью.

— В своём высокомерии ты ещё думаешь, что дело в нашей с тобой вражде. — Демон расхохотался лающим смехом. Кровавая слюна забрызгала и без того обагрённое лицо Ангела. — О чистейший, тщеславие твоего отца так ярко горит в тебе!

Демон не обладал даром читать по человеческим лицам, но черты его противника омрачило что-то похожее на боль — и всё же лик его остался прекрасным.

Ка'Бандха запрокинул свою горгулью голову, беззастенчиво готовясь нанести ею удар. Ангел отшатнулся, как и ожидал демон, и Бич использовал эти драгоценные секунды свободы, чтобы размахнуться и снести громадным топором разом и Кровавых Ангелов, и нерождённых, сражавшихся рядом. Он проделал в их рядах широкую просеку, не отличая своих от чужих. Сила влилась в него с болезненной судорогой, и существо развернулось как раз вовремя, чтобы его топор плашмя встретил клинок Ангела. И снова заклятые враги оказались лицом к лицу.

— Я здесь не ради тебя. — Пасть демона была создана не для того, чтобы выговаривать человеческие слова, а вид его клыков предопределялся эстетикой насилия, а не ходом эволюции. — Ты ничто. Мимолётный про блеск в огне времён. Ты пешка с милыми крылышками, что мнит себя королём.

Сангвиний глядел сосредоточенно, прищурившись от напряжения. Слова пролетали мимо него почти незамеченными, на лице и шее резко выделялись набухшие вены и сухожилия. Глотка Ка'Бандхи, покрытая слоем крови, уже охрипла от людской речи, но ещё больше слов клокотало в пасти с острыми, как ножи, клыками.

— Ты научил меня терпению, Ангел Малодушного Бога. Ты показал мне моё место. Я — зверь, который столетия спустя будет пировать останками твоих сынов. Я — рак, который будет разъедать твой род, пока последний из мужей твоей кровной линии не станет прахом на ветру Баалфоры.

В клинке примарха отражалось пламя горящего проспекта.

— Всякий раз, как ты осмелишься выползти из своей адской тюрьмы, я буду убивать тебя, демон.

Ка'Бандха заговорил сквозь стиснутые от напряжения зубы, и от его дыхания несло кровью астартес. Голос монстра истекал злобным сладострастием.

— Ты не сможешь защитить своих детей, когда тебя не будет рядом.

Под грязью, покрывавшей его лицо, Сангвиний побледнел ещё сильнее. Ка'Бандха заревел и отшвырнул Ангела. Примарх изогнулся в воздухе, избежав топора, но не хлыста. Сильного удара не вышло, плеть обвилась вокруг одного крыла, но демону этого более чем хватило. Ка'Бандха дёрнул за кнутовище и стащил противника вниз, на разломанный мрамор мостовой. Сангвиний упал с нечеловеческой грацией, уже готовый отрезать спутавшую его плеть.

Но Ка'Бандхе не было до этого дела. Он бросил плеть и, взмахнув крыльями, прыгнул прямо в центр Королевского тракта, куда лоялисты стянулись в наибольшем числе. Пожиратели Миров и другие полусмертные приспешники магистра войны громко прославляли его. Как будто их хвалы что-то значили для такого существа, как он, в такой момент, как сейчас.

Он приземлился в толпе Кровавых Ангелов и принялся похищать их у жизни взмахами своего топора, оглашая воздух рёвом карнозавра, поглощая их души и деяния. Чужие имена, лица и воспоминания насыщали его, угрожали затмить разум — и всё же чудовище убивало, пользуясь каждой драгоценной секундой.

«Ещё немного… — В разуме опозоренного чемпиона бушевал ураган беспокойных неприкаянных душ. — Ещё немного…»

Дважды Сангвиний налетал на него, рубил и терзал, и дважды демон освобождался от врага, отталкивая его или отбрасывая в сторону.

В попытке убежать Ка'Бандха снова взлетел, и в этот раз примарх взвился в воздух вместе с ним. Спустя всего пару секунд они оба рухнули на землю — стройная золотая фигура оседлала огромного демона, неустанно поднимая и опуская свой меч.

Демон сшиб Ангела обухом топора, но из глубины его существа уже вновь поднималось отчаяние. Эта схватка развивалась быстрее, чем на Сигнусе-Прайм, — никто не изрекал высоких слов и не стремился покрасоваться мастерством. Противники просто дрались, грубо и жестоко. Поднявшись на ноги, монстр взревел, набросился на ближайших Кровавых Ангелов и принялся раздирать их на куски. Их болтеры плевались в него огнём, мечи вонзались в его плоть, и воины умирали, служа примером бессильного гнева.

Ангел ударил исчадие снова, в этот раз с такой силой, что сбил с копыт. Словно охотничий сокол, весь крылья и острые когти, примарх наносил демону удары один за другим, пока тот пытался вырваться. Ка'Бандха прикрыл голову свободной рукой, но слишком поздно. Монстр заворчал, когда серебристое лезвие раскроило его морду до кости, лишив одного глаза. Ему не было больно — демон не испытывал боли в том смысле, в каком испытывают её смертные, — но стыд и ярость жгли не меньше.

Ка'Бандха слепо потянулся вперёд и по чистой случайности ухватился за ногу Ангела. Он поднял примарха в воздух, размахнулся и швырнул его в одну из статуй, стоявших вдоль тракта. Тварь даже не повернулась узнать, серьёзно ли ранен Ангел, — она могла думать лишь об одном: она свободна. Бич Девятого Рода убьёт ещё несколько жалких детишек Ангела и доберётся до открытых врат Вечности… И тогда бог войны наградит его, вернёт ему милость…

Он взмахнул крыльями, взлетел и метнул свой топор в тёмно-красный «Разящий клинок» IX легиона. Оружие пробило броню и вошло в сердечник танка. Реактор сдетонировал, выбросив столб огня вместе с несколькими новыми душами.

«Ещё совсем чуть-чуть…»

Демон уклонился от смехотворных лазерных лучей и разошедшихся веером ракет. Не вооружённый ничем, кроме собственных когтей, Ка'Бандха спикировал на ближайших к вратам Кровавых Ангелов. Когтей более чем достаточно.

Зефон оказался одним из тех, кого отбросило в волне ломающегося керамита, когда демон расчищал себе путь. Окровавленные крылья, словно рваные знамёна, возвещали о том, что он надвигается на врата Вечности. Когти длиной с копья пробивали красную броню и впивались в лакомую плоть. Каждая вырванная из тела душа убыстряла шаг чудовища, усиливала его натиск. Ему нужны были врата и кровь защитников врат. Тварь не желала биться с Ангелом в небесах, где у Сангвиния было преимущество в ловкости.

Легионеры атаковали демона с мечами, что ломались об его шкуру, и открыли по нему болтерный огонь, который отрывал от тела чудовища куски, но ни на йоту не замедлял поступь. Тварь когтила, и рвала, и давила, и выкручивала. Трещал керамит, лилась кровь. И ни на секунду демон не отводил взгляд от защитников Вечности. Чем занимались танки, титаны и примархи, значения не имело. Существовал только этот последний шанс.

Зефон обхватил рукоять меча двумя руками и нанёс мощный удар по голени существа — всё равно что пытаться пробить скалу. Генератор в рукояти засбоил, заискрил и выключился. На протяжении следующих двух секунд Зефон провёл ещё одну, столь же бесполезную атаку и полетел в сторону от шлепка одного из необъятных крыльев. Он покатился по широкой верхней ступени Королевского тракта и остановился вблизи от края. Одна из глазных линз разбилась. Ретинальный дисплей верещал, предупреждая о повреждениях доспеха и мышц.

«Будто я сам не знаю…»

Воин с трудом поднялся на ноги и подобрал валяющийся неподалёку меч, готовый снова бессмысленно броситься на чудовище вместе с другими братьями.

Сангвиний упал на демона с неба, словно молния из золота и серебра. Тварь старалась не обращать внимания, но потом — после нескольких ран, полученных от клинка Ангела, — монстр вынужден был замедлить своё продвижение, выплеснув свою боль и разочарование в очередном громовом рыке.

Он попытался схватить примарха когтями, не для того, чтобы растерзать, но чтобы стянуть того на землю. С третьей попытки демон всё-таки вцепился в Сангвиния и швырнул себе под ноги, на надтреснутый мрамор. Никогда ещё Зефон не видел, чтобы два создания столь неимоверного величия и мощи опустились до такой исступлённой драки. Они покатились по верхней площадке тракта, по бесценному иномирному камню, тыкая друг другу пальцами в глаза и молотя кулаками по броне.

Каждый раз, когда Великий Ангел вырывался на свободу, противник затягивал его обратно в драку. Когда демон снова устремлялся к вратам Вечности, Сангвиний в мгновение ока набрасывался на него — как белокрылый сокол, он кружил вокруг твари, осыпая её серебряными ударами. Рёв Ка'Бандхи превратился в вой, а вой — в звериные взрывы ярости и боли.

Демон потерял глаз — Зефон видел, как Великий Ангел раздавил его в кулаке и отбросил оставшуюся слизь. Несущий Печаль вместе с несколькими братьями подбежал к примарху, но Сангвиний напряжённым голосом через вокс наказал им держаться подальше.

— Пожиратели Миров, — прошипел он. — Задержите их.

Демон и Ангел вцепились друг другу в глотки: демон пытался задушить противника, Ангел же схватил врага за шею только для того, чтобы колотить его затылком о мрамор. Сангвиний, лицо которого потемнело от удушья, а с зубов свисали нити слюны, вздёргивал голову демона и с силой толкал вниз, снова и снова, ещё и ещё. Мрамор под черепом Ка'Бандхи сначала треснул, потом и вовсе разбился. Камень поддался, и, хотя того же нельзя было сказать о голове чудовища, этого оказалось достаточно: хватка кошмарных когтей ослабела на один долгий миг, и Ангел сумел освободиться. Зефон увидел, как его повелитель взмыл в небо.

Возможно, демон уже не мог оставить в покое своего врага, или он был слишком уязвлён для этого, или обезумел от крови. Ка'Бандха погнался за примархом, и зловонная жижа струилась из раненых крыльев.

Позже он пожалеет об этом.

Позже демон поймёт, что упустил последний шанс на ускользающую победу в миг, когда прекратил охоту на души IX легиона и позволил ярости и страху затмить разум.

Позже это будет уже неважно.

Зефону, по счастью, удалось увидеть, чем закончился поединок. Он смотрел, как Сангвиний спускается с небес, а демон взлетает ему навстречу. У примарха остались и копьё, и меч, и Ангел с надсадным криком метнул Телесто. Копьё попало демону в грудь и, пробив броню с плотью, погрузилось в тело, словно там ему и было место. С земли раздались громовые крики радости, и среди них звучал голос Зефона.

Демон заревел от негодования, точно загнанный зверь. Он наконец получил серьёзную рану и теперь лихорадочно пытался взлететь выше, почти напуганный, но жаждущий добраться до своего мучителя.

И Сангвиний дал раненой твари то, чего та желала. Зефон увидел, как примарх прижал к спине белые крылья и сам подлетел к демону. Пока чудовище с трудом набирало высоту, Ангел увернулся от тянущихся к нему когтей и нанёс удар сзади, настолько мощный, будто гнев самого Императора придал ему сил.

Он всадил меч между дьявольских крыльев. Клинок до рукояти вошёл в позвоночник демона, раздробив его, и вырвался из нагрудной пластины Ка'Бандхи. Остриё шипело от дыма украденных душ, засочившихся из раны, и монстр завис в воздухе на лишнее мгновение, словно отрицая законы реальности. Бич Девятого Рода поперхнулся, и месиво непереваренных душ хлынуло из отверстых челюстей.

Ка'Бандха наконец рухнул. Кошмарная тварь врезалась в стену Санктума и сползла по ней, оставив за собой след из демонической крови. Её крылья поникли, конечности не шевелились. Всё это время Сангвиний не отлетал от тела, одной рукой удерживая демона за шею, а другой — за рукоять меча, торчавшую из позвоночника врага.

Примарх мог бы отпустить чудовище. Зефон думал об этом все последующие дни, годы, десятилетия, когда уже носил чёрное и сражался за Империум, которого больше не понимал. Сангвиний мог просто позволить демону упасть, рухнуть на землю у врат Вечности.

Но Ангел закричал, вложив в свой крик не меньше ярости, чем если бы тот вышел из глотки демона, и швырнул умирающее чудовище на середину Королевского тракта. Труп приземлился в гуще надвигавшейся орды и безвольно покатился вниз по мраморным ступеням — будто павший монумент поражению, что потерпела сама ярость.

В последний раз Зефон видел Ка'Бандху, когда на того накинулись шайки меньших демонов, обдирая мясо с трупа. В этом зрелище не было ни утешения, ни воздаяния — слишком уж оно походило на старые ритуалы IX легиона, а Несущий Печаль не хотел признавать ни малейшего сходства между его родом и этим племенем.

Сангвиний опустился на землю у врат Вечности и припал на колено от слабости. Его лицо скрыли платиновые волосы, загрязнённые потёками крови. Сердце в груди билось неправильно — то чересчур сильно и быстро, то, напротив, слабо и медленно. Примарх чувствовал на плечах вес каждого часа войны. Слишком много накопилось этих часов, они сгустили его кровь, заполонили ум.

Он нужен везде и должен делать всё одновременно. Он старался, он делал что мог, час за часом, день за днём, неделю за неделей. Но этого всегда недостаточно. Им всегда нужно ещё. И он хотел, он правда хотел всё им отдать…

Орда увидела его слабость и ринулась к вратам Вечности. Предатели и демонические твари хлынули вперёд единодушно, покатились приливной волной.

Вокруг примарха сплотились ближайшие Кровавые Ангелы, окружили керамитовым кольцом, заслонили своими телами, давая повелителю столь необходимое время, чтобы восстать снова. Он слышал, как его сыновья бьются и как умирают, отдавая свои жизни, чтобы продлить его существование. Сангвиний вцепился в рукоять брошенного меча, и встал, и вступил в битву — на земле, пока натруженные мышцы спины сводило судорогой от окровавленных крыльев.

Сзади послышался грохот закрывавшихся без его приказа врат Вечности. Примарх почти касался створок — те двигались с помощью устройств, которые никто никогда не проверял. Вокс разрывался от голосов кустодиев, которые требовали, чтобы он отступил в Санктум, умоляли его помочь с очищением последней крепости от врагов.

«Ангел нужен Императору», — сказали они.

Врата должны быть закрыты.

Враги внутри Святилища превосходят их числом.

Все прочие голоса перекрыл голос Диоклетиана. Последний трибун приказал Ярчайшему отступить, словно примарх был обычным солдатом, а не сыном самого Императора.

Сангвиний смотрел на битву, развернувшуюся на всём протяжении Королевского тракта: тысячи его сынов ещё сражались на мраморных ступенях, тысячи оставались на Дельфийской стене. Солдаты Имперской Армии. Титаны Легио Игнатум. И его собственные Кровавые Ангелы. Десятки тысяч душ. Столь немногие добрались до Санктума — и всё же земля дрожала под запорными механизмами врат Вечности, принявшими решение за него.

Пожиратели Миров лаяли, и выли, и умирали у его ног за то, что осмелились помыслить, будто могут прикончить его. Нерождённые распадались и исчезали под его мечом. Врата продолжали движение, их двойные створки — каждая высотой с жилой шпиль — с тектоническим скрежетом медленно закрывались. Эти механизмы ещё никогда прежде не включали.

Сангвиний отступил. Шаг, другой — не бегство, но отступление с боем, и оно привело его в тень смыкающейся Вечности. Кровавые Ангелы, что находились рядом, отходили вместе с ним и оставили господина только тогда, когда он приказал бежать и помочь тем, кто борется с нерождёнными в Санктуме.

— Всё кончено, — выдохнул примарх.

Вот так и кончился мир — с грохотом закрывающихся дверей.

Великий Ангел стоял в сгущающейся тени, наблюдая за тысячами врагов, бегущих к вратам. Слишком поздно, они уже не успевали.

Мрамор Королевского тракта сотрясал шагами титан, одинокая «Гончая». Неровная поступь кричала об изношенных стабилизаторах, а клубы пара, вырывавшиеся из вентиляционных отверстий, обещали скорую детонацию реактора, если его немедленно не отрегулировать. В своём стремительном собачьем беге богомашина крушила под ногами воинов обеих враждующих сторон, не заботясь о последствиях. Она пригнулась и помчалась по парадной лестнице ещё быстрее, пошатываясь, но не сбиваясь с темпа.

Пластины брони носили на себе чёрный и потёртый красный цвета Легио Аудакс. На корпусе значилось имя: «Хиндара». И в этот момент Сангвиний осознал, зачем титан бежит.

«Гончая» остановилась невдалеке от врат, вогнала в суставы стабилизаторы и выпустила «медвежьи когти».

Гарпун ударил в створки со звоном похоронного колокола. Хорошее вышло попадание: когти пробили многослойную броню и вонзились в гравированное изображение Императора. Цепь натянулась с тем же звуком, с каким щёлкала плеть Ка'Бандхи, и «Хиндара» включила задний ход.

Левая створка врат прогнулась; теперь она закрывалась медленнее по сравнению с правой. «Гончая», натужась, тянула за свой конец цепи. У её ног торжествующе кричали воины орды.

Ангел взлетел на истрёпанных крыльях — он оборвёт цепь, у него есть время, время ещё есть, — но тут один за другим раздались ещё несколько громоподобных ударов — это в цель впивались другие гарпуны. Шакалы Аудакс явились всей стаей, целой манипулой, и все их копья пронзили одну и ту же дверь. Титаны подступили к жертве с уродливой волчьей гармонией, и цепи их натянулись до предела.

Створки замедлились.

Остановились.

Пять цепей. Он мог оборвать все эти пять цепей. Он…

…поднял светлые глаза и увидел пылающую звезду, что неслась вниз с укрытого варпом неба. Крылатую звезду, что голосом брата ревела его имя.

Ка'Бандха на воле

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Последние секунды жизни

Вулкан

Он лежал на мосту из призрачной кости, мучимый болью от сломанного позвоночника, повернув голову в ту сторону, куда упал молот. Рука всё ещё сжимала рукоятку, хотя оружие отделял от него добрый десяток метров. Из отрубленного запястья вытекала струйка крови.

Вулкану уже приходилось умирать. Боль угасания была знакомой — нежеланной, но и не страшной. Однако само ощущение, что его «я» удаляется по тёмному туннелю и память начинает растворяться…

Да. Это никогда не перестанет ужасать.

— Отважная попытка, — похвалил демон. Он шевельнул крыльями, самодовольный, как павлин, и гордый тем, что оказался способен на братоубийство.

Сердце Вулкана останавливалось. Дыхание замедлялось вместе с ним, становилось поверхностным, неглубоким; каждый вдох давался с трудом, но, как ни странно, ещё труднее было выдохнуть. Он решил, что в какой-то момент успел закрыть глаза, но на самом деле свет померк от кислородного голодания.

Магнус ещё что-то сказал, но Вулкан был уже слишком далеко и услышал только поток бессмысленных звуков.

Потом ничего не стало.

Он ударился о призрачную кость с такой силой, что треснул череп, и почувствовал, как по лицу зазмеилась обжигающе-красная трещина. Руки и ноги его дрожали, пока он вставал, опираясь на молот, как на костыль. Из сломанной челюсти выплеснулась кровь, и Вулкан сплюнул жизненную влагу на мост. Даже не прикасаясь к голове, он знал, что сквозь рану на лице видна кость. Прохладный воздух был как лёд.

Чуть поодаль на мосту тяжело дышал Магнус, и каждый его выдох сопровождался рычанием.

— Забавно, — проворчал владыка-демон, хотя, судя по голосу, его всё происходящее вовсе не забавляло.

Вулкан сделал три неверных шага вперёд, занося молот для удара. Однако подойти ближе ему не удалось. С громовым раскатом Магнус ударил крыльями воздух, и могучий порыв ветра снова опрокинул Прометейца на мост.

Он не мог добраться до молота — и всё-таки примарх пополз к нему, зная, что не доползёт, но попытаться должен.

Серповидное лезвие Клинка Ан-Нунурты вошло Вулкану между лопаток, пронзив хребет с неописуемым треском. Он не мог дышать, не мог двигаться, хотя старался изо всех сил. Владыка Змиев скрёб пальцами по призрачной кости, пытаясь уползти от оружия, что пригвоздило его к мосту.

Всё стало серым. А потом наступила тьма. И мир перевернулся.

Вулкан уронил окровавленный молот. Слизь, что служила Магнусу кровью, кипела на силовом поле оружия, пузырилась и испарялась. Она воняла чем-то, что давно умерло, но всё же каким-то образом продолжало двигаться.

«Так вот что течёт в твоих жилах, — подумал Владыка Змиев, глядя на брата. — Эта вонь… Эта мерзость… Как ты не чувствуешь?»

Демон прижал когтистую лапу к груди, где алая кожа почернела от удара Урдракула. Из пасти свисали нити слюны, цветом и густотой напоминавшей болотную воду. В единственном глазу чудовища пылало пламя негодования, пришедшего на смену остаткам веселья.

Не в силах более оставаться на ногах, Вулкан упал на колени. Нанесённые ему раны были шедевром мясницкого искусства. Он рухнул, обессиленный, и призрачная кость порозовела от крови.

Магнус встал над ним. Болотная слюна брызнула в глаза Прометейца. Он чувствовал, как кровь подступает к горлу, но не мог повернуть голову и откашляться. Примарх начал задыхаться.

Над ним возникла птичья лапа Алого Короля. Вулкан видел, как на ней извиваются мельчайшие варп-паразиты, как между перепончатыми когтистыми пальцами демона пируют червеобразные твари.

Потом когти опустились, и ничего не стало.

Вулкан отшатнулся. Его окровавленная кожа лоснилась от пота, прижатая к горлу рука не могла остановить поток крови, хлеставший на нагрудник.

Магнус зарычал, звериный в своём гневе, и его единственный глаз покраснел от разбухших капилляров. Для создания, которое не нуждалось в дыхании, Алый Король дышал тяжело. Его грудь поднималась и опускалась, как меха; на ярко-красной коже поблёскивали бусины влаги. Из ран на торсе сочились струйки психоорганической жидкости, что текла по его венам.

— Хватит! — крикнул демон. — Довольно!

Силы оставили Вулкана вместе с хлынувшим изо рта алым потоком. Магнус внезапно стал выше, и Прометеец не сразу понял, что стоит на коленях. В этот раз сознание ускользало быстро.

— Довольно, брат, — прошипел демон.

С последним словом мир потемнел, и ничего не стало.

Магнус отступил, выплюнув что-то на тизканском диалекте языка Просперо — свистящую мантру, которая могла оказаться как заклинанием, так и ругательством. Слова демона заставили призрачную кость под их ногами измениться — древний материал расцвёл пурпурными кристаллами, которые, в свою очередь, треснули, породив на свет множество диковинных насекомых. И эти членистоногие превратились в клёклую массу под ногами Вулкана, когда тот вновь двинулся на брата.

— Я вижу за тобой его тень, — бросил Магнус. — Вижу, как он дёргает тебя за ниточки, разыгрывая спектакль твоих смертей и воскресений.

Вулкан ничего не ответил: он ничего не мог ответить. Все клетки его тела одновременно воспламенились, их генетическая информация в один миг изменилась и придала им способность к самовозгоранию. Примарх сделал ещё пять шагов, всё медленнее и медленнее — живой факел, охваченный неестественным белым огнём. На шестом он упал, распадаясь, рассыпаясь углями в пламени.

Это была одна из самых болезненных смертей, что испытал Владыка Змиев, и не кричал он даже не из-за своей нечеловеческой стойкости — просто его лёгкие и голосовые связки сгорели.

И наконец, пришла тьма. О счастье, наконец-то ничего не стало.

Он смотрел, как колдун появляется из тумана и ступает на мост с видом безумного отчаяния, пахнущего паникой. Демон истекал кровью, его кожа утратила цвет от повреждений; казалось, с каждым разом он восстанавливался всё медленнее.

Всякий раз, когда Магнус пытался бежать, он исчезал в дымке Паутины — и возвращался секундой позже, крича от разочарования. Снова и снова существо взлетало в туман только для того, чтобы опять возникнуть над мостом.

Сейчас он спускался, глядя на молот в руках брата с необычным для себя опасением.

Вулкан атаковал раненое чудовище, отбил в сторону хопеш Магнуса и обрушил на бедро демона драконоголовый молот. Неживая плоть разошлась под навершием оружия совсем не так, как настоящая, и существо отступило с воплем, похожим на ослиный рёв. Прометеец услышал в этом крике боль; более того, он услышал страдание.

Невидимые нити энергии, тянувшиеся отсюда к Тронному залу Императора, вибрировали, истончаясь. Вулкан чувствовал, как воля Магнуса слабеет.

Сгорбившись и обливаясь слюной изо рта, Алый Король глядел на него с неприкрытой ненавистью.

— Задай себе вопрос, брат. Спроси себя, почему мы решили восстать? Почему мы разожгли в Галактике огонь войны?

Вулкан продолжал надвигаться в тишине.

Рык демона был полон усталости и муки. Словам примарха-колдуна недоставало даже той силы ненависти, что пламенела в его взгляде.

— Сколько ещё раз мне нужно тебя убить?

По выражению лица отступника Вулкан понял, что Магнус не ожидал ответа, хотя и жаждал его получить. В молчании он прошёл последние шаги, гадая, как всё произойдёт на этот раз.

Алый Король лишил брата дыхания, превратив воздух в лёгких Прометейца в янтарь. Второе заклинание запечатало губы жертвы, сплавив их вместе телотворческой магией.

Колдун пристально смотрел, как Вулкан задыхается на мосту из призрачной кости, и лишь когда стихли посмертные судороги, он отошёл от тела.

Для самого Восемнадцатого примарха последние минуты стали удушливо-красными. Затем пришла пульсирующая чернота, а потом снова ничего не стало.

Магнус отступал со сломанным клинком в руке, словно боялся отбросить его в сторону.

— Плану отца никогда не суждено осуществиться. Даже ты должен был это понять, пройдя свой путь в этом мире между мирами.

— Не убеждай меня, Магнус. Это казнь, а не суд.

Вулкан атаковал — и замер на месте. Конечности отказались повиноваться. Он стоял, даже не одеревеневший, а полностью обездвиженный, в ступоре столь полном, что не чувствовал, как бьётся его сердце, не ощущал молот в собственной руке. Все сенсорные пути между мозгом и телом оказались разорваны.

Магнус, на вид измождённый до предела, шагнул вперёд. Он взмахнул своим сломанным мечом — и тело Вулкана рухнуло, а голова откатилась в сторону.

Магнус взвыл и отшатнулся, прикрывая одной громадной рукой разбитое лицо, а другой, вытянутой, удерживая кинетический барьер. Колдун больше не шипел дерзости, но вызов по-прежнему ясно читался у него на лице. С одной стороны его череп — или то, что служило ему костной структурой, — исказился от последнего удара драконоголового молота. Удар, который мог бы уничтожить «Лэндрейдер», оставил всего лишь вмятину на голове Алого Короля.

— Ты не знаешь, — выдохнул отступник, — почему сражаешься.

Вулкан подбежал и взмахнул молотом, зарычав от усилия. На одиннадцатом ударе он почувствовал, что кинетический барьер дрогнул и ослабел. На девятнадцатом преграда лопнула. Высвободилось столько энергии, что по мосту из призрачной кости разбежалась паутина новых трещин. В последний момент Магнус отклонил молот отчаянным телекинетическим толчком.

— Ты даже не понимаешь, за что сражаешься!

Вулкан неустанно теснил демона, заставляя того бесконечно отступать и тратить энергию. Каждый выпад исчадию приходилось отражать телекинетическим противодействием. Последний достиг цели, сломав один из декоративных бивней на нагруднике Алого Короля.

Магнус вскрикнул, его эфирное тело раздулось. Разразившись оглушительной силы рёвом, он снёс брата с моста, швырнув в безжизненный туман. Пока Вулкан падал, смех Циклопа, резкий и натужный, становился всё тише.

Потом пришла неизменная, неподвижная бесконечность золотого тумана. За ней — тьма. А после ничего не стало.

Сожжение.

Обезглавливание.

Удушение.

Потеря крови.

Электрошок.

Распыление. Свежевание.

Алхимическая трансмутация.

Неконтролируемое разрастание клеток, из-за которого в теле Вулкана появилось столько злокачественных опухолей, что он умер за считаные секунды.

Всякий раз была боль, да такая, что смертный давно потерял бы рассудок; боль, способная свести с ума даже вечного. И случались минуты — годы, — когда мысли Вулкана становились такими хрупкими, что, казалось, ещё немного — и они разлетятся на части. Ниспосланный ему дар не проявлял милосердия к его разуму. Но Прометеец был рождён, чтобы вынести всё. Его создали — по собственному замыслу отца или под влиянием таинственных сил, вмешавшихся в процесс, — чтобы вынести то, что не смог бы вынести никто другой.

Всегда была боль. Потом тьма. Потом ничто.

А потом, после ничего, возникали мост из призрачной кости, долг перед далёким отцом и молот в руках.

Магнус с переломанными крыльями припал на колено. Его лицо превратилось в мешанину из трещин и ран.

— Хватит, Вулкан, — выдавил он сквозь сломанную челюсть. — Хватит.

Владыка Змиев обошёл поверженное создание. Сузив красные глаза, он наблюдал за врагом в ожидании малейшего движения. Демоническая кровь на молоте примарха дымилась, от неё пахло погребальным костром. Вулкан не верил в беззащитность брата и видел отражение своей осторожности в покрытом красными прожилками глазу Магнуса.

— Я чувствую энергии, которые ты вызвал, — сказал Прометеец. — Они истончились и ослабели, но всё ещё вьются вокруг нас. Ты ещё не оставил отца в покое.

Он ожидал услышать в ответ смех, но колдун только вздохнул.

— Ты имеешь дело с силами, которые не понимаешь. Если ты меня убьёшь, Императору, возможно, станет легче, но ты не освободишь его от Золотого Трона.

Голос Вулкана был словно лёд и железо.

— И всё же ты умрёшь.

— Ну так давай. — Магнус согнулся и подставил голову под карающий удар. — Спаси Императора. Пусть невежество восторжествует над истиной.

Вулкан помедлил.

— Ты можешь позволить себе ждать, дракончик? — Магнус медленно поднял голову. В его взгляде сверкнула именно та насмешка, какую ожидал Вулкан. — Куда подевалась спешка? Где же весь твой праведный гнев?

Зная, что это ловушка, и зная, что у него нет иного выбора, Вулкан поднял молот. Когда он опустил оружие, мир перевернулся.

В этот раз не было сплошной черноты. Он смотрел на планеты, вращавшиеся в глубокой тьме, планеты всех цветов и условий на поверхности, прекрасные в своей бесконечной сложности. Глядя на очередную планету, Вулкан не видел территорий, городов или ресурсов. Он видел геологическую жемчужину, сферу, созданную законами астрофизики и геоматематическими процессами, которые связали элементы воедино. Каждый сотворённый так мир уникален. Вулкан умел замечать в этом красоту.

Примарх летел сквозь пространство, спускаясь к одному из миров, пока тот не превратился в бескрайнюю дикую равнину под голубой дымкой атмосферы. Он сразу узнал этот мир.

— Просперо, — произнёс рядом Магнус.

Сейчас брат не был демоном. Алый Король обернулся тем же человеком, каким был раньше: красная, потемневшая от солнца кожа, тога из белого шёлка… От него пахло чернилами, хорошим пергаментом и ложью.

— Я подумал, что мы могли бы поговорить, — пояснил колдун. — В последний раз.

Вулкан напрягся, приготовившись…

— Нет, брат. — Магнус показал свои бледно-красные ладони, в которых не было никакого оружия. — Время остановилось. В Лабиринте Древних мы замерли, вцепившись друг другу в глотки, и не решено ещё, кому жить, а кому умереть. Здесь мы существуем между двумя ударами сердца.

Вулкан вгляделся в единственный глаз брата.

— Я верю тебе.

Магнус грустно улыбнулся.

— Давненько я не слышал этих слов.

Под ними вращался Просперо. Прометеец смотрел на дикие земли необъятного континента и далёкую серебристую искру — Тизку, единственный город на планете.

— Так говори.

— И ты будешь слушать?

Вулкан кивнул.

— Хорошо. Вот что ты должен понять, брат. Империум — это небылица, которую мы рассказываем сами себе, чтобы найти смысл в окружающей нас ужасной реальности. Мы говорим друг другу, что это необходимо. Что мы делаем то, что должно быть сделано. Что все другие варианты хуже. Но подумай о том, о чём мы молчим. Наш отец — тиран, и именно ты должен был понять это первым. Империум построен на лжи несостоявшегося бога и жестокости его притязаний. Разве милосердный монарх начал бы крестовый поход? Под властью Императора мы продолжали священную войну, которая полностью высасывала из миров ресурсы и стоила миллиардов жизней. Мы растрачивали чужие судьбы, словно те ничего не стоили, потому только, что один человек убедил нас в необходимости этого. Сколько цивилизаций мы разрушили, Вулкан? Сколько ассимилировали и лишили воли к жизни, заменив их устремления конформизмом? Сколько знаний мы уничтожили, потому что отец решил, что нам не позволено ими обладать?

Вулкан обдумал сказанное. Планета, несмотря на свою относительную астрономическую скорость, вращалась спокойно и даже сонно. Вдруг примарх осознал, что не ранен. На нём были доспехи, но безупречные — не то что жалкие остатки керамита, в которых он бился на мосту.

— Вот как он тебя заполучил, верно? — Вулкан знал ответ ещё до того, как задал вопрос. — Та тварь, что забралась в твою душу и отложила там яйца. То существо, которое дёргает тебя за ниточки. Оно обещало тебе знание? Оно убедило тебя, что при Императоре у просвещённости нет будущего?

Выражение лица Магнуса ответило лучше любых слов. Длинные красные волосы упали на глаза, и колдун отбросил их нетерпеливым жестом.

— Имперская Истина — ложь. Империю, которую мы построили, нельзя реформировать, её можно только уничтожить. С насилия она началась — насилием и закончится. Как ты не понимаешь? Лишь когда мы сметём фигуры с доски, то сможем начать сначала — с открытыми глазами, зная правду о мироздании!

— Ты так говоришь, будто это принципиальная позиция, — заметил Вулкан. — Будто это может оправдать то, что сделал Хорус и что сделал ты сам.

Алый Король резко повернулся к брату.

— Я? Что я должен оправдывать? Всякий раз, когда на меня нападали, я защищался. Всякий раз, когда меня пытались заткнуть, я делал всё, чтобы быть услышанным. Империум осыпал мой легион наказаниями, окутывал нас своим лицемерием, точно погребальным саваном. Мы лишь сопротивлялись.

Прометеец встретился взглядами с Циклопом и увидел в его глазу железную уверенность. Всё бесполезно — Вулкан знал это и всё же не смог промолчать.

— Посмотри на все ужасы, что вы навлекли на Терру. Эта резня, эти… мутации. Магнус, из-за вас, из-за тебя, человечество исчезнет с лица земли. Ты не можешь всерьёз думать, что делал всё правильно. Даже ты, брат. Даже ты, со всем твоим высокомерием, не можешь верить, будто всему происходящему есть оправдание.

— Необходимость оправдывает всё. И так действительно было необходимо. Без этой первичной силы, без этого Хаоса, наступила бы стагнация. Невежество вместо просвещения. Существование вместо жизни. Не я установил законы Вселенной, брат. Истина этой реальности меня не радует. Но я не закрываю на неё глаза.

Вулкан посмотрел на оппонента так, словно тот говорил на другом языке.

— Необходимость, говоришь? — Магнус кивнул, и Владыка Змиев продолжил: — Кто сказал, что это необходимость? Чуждый бог, который возвысил тебя и теперь требует, чтобы ты истребил собственный род?

Магнус сжал зубы, и мир перевернулся…

…но совсем чуть-чуть. Мир повернулся настолько, чтобы явить взглядам Тизку, Город Света. Мегаполис белых пирамид и серебряных шпилей горел у них под ногами, подожжённый адским огнём, что изливал на него с небес имперский флот. Золотые суда избранников Императора. Изящные чёрные охотничьи звездолёты Сестёр Безмолвия. Бесчисленные, цвета грозового неба, военные корабли Космических Волков.

— Разорение Просперо. — Единственный глаз Магнуса светился убийственной ненавистью. Ненавистью и горем. — Смотри, как наш брат Русс принёс смерть моему родному миру и моему народу. Скажи мне, Вулкан, смог бы ты сдержать гнев, будь это разорение Ноктюрна?

Вулкану не нужно было смотреть на орбитальную бомбардировку. Он читал отчёты, видел пикты и видеозаписи, говорил со многими кустодиями, которые принимали участие в наземной операции. Ничего из происходящего здесь ему не хотелось бы пережить во второй раз.

— Руссу солгал Хорус. Обманул его, чтобы заставить напасть на тебя.

— Я знаю. Это ничего не меняет.

— Но должно! Ты так ценишь истину и при этом охотно вверяешь себя человеку, который спланировал смерть Просперо. И когда флот Космических Волков появился в небесах, что ты сделал, Магнус? Разве ты попытался поговорить с Руссом? Разве ты использовал свою силу, чтобы предотвратить нападение? Или ты считал себя таким несчастным и гонимым, что поверил в худшие намерения Императора? Все свидетели утверждают, что ты томился в своей башне и принимал разорение как заслуженную кару, пока не решил наконец сразиться лично в последние часы, когда остановить бойню было уже невозможно.

Вулкан указал на смерть, что нисходила из верхних слоёв атмосферы: лазерные удары, десантные капсулы, инверсионные следы снижающихся не так быстро десантных кораблей.

— Зачем Императору приказывать уничтожить тебя и весь твой легион? Тебя не поражает масштаб этого недоразумения?

В ответ Магнус рассмеялся горьким, булькающим смехом. Он ткнул в противоположную от пылающего города сторону, отчего мир снова перевернулся и исчез.

Они вернулись в Паутину, но теперь оба оказались не на затерянном мосту. Они неслись по туннелям с закруглёнными стенами, огибали углы, на которые было больно смотреть человеческому глазу. А впереди летел огненный аватар, что прожигал себе путь сквозь туннели, бездумно разрушая их оболочку из призрачной кости, слепой и глухой к полчищам демонов, наводнявшим Паутину по его следам.

— Это сделал я, — сказал Магнус. — Я думал, что отец хотел наказать меня за то, что я уничтожил его Великий Труд. — Пару секунд Циклоп медлил, глядя на заполнявшее туннели воинство нерождённых, словно видел их в первый раз. — Но откуда мне было знать? Он не рассказывал о своём плане. Если бы он сказал мне…

Вулкан подавил желание сплюнуть, неожиданно ощутив во рту неприятный привкус.

— И снова ты видишь в других самое худшее, снимая с себя всякую вину. Зачем тебе нужно было знать о Великом Труде? Тебя предупредили, что не нужно играть с варпом. Как и нас всех. Но ты не мог устоять. Ты думал, что знаешь больше, что знаешь лучше. Но почему только ты жалуешься, что тебя не поставили в известность о планах отца? Почему Сангвиний не разъярён оттого, что не знал о проекте Паутины? Почему я не злюсь, что меня держали в неведении? Зачем тебе было знать?

Глаз Магнуса блеснул отражением горящего образа, что нёсся впереди. Его прежнее «я», на несколько лет моложе, спешило предупредить Императора о предательстве Хоруса. И оставляло за собой осквернённые развалины Паутины.

— Если бы я знал правду, я бы никогда не… сделал то, что сделал. Отец должен был сказать мне.

Владыка Змиев расхохотался, не в силах поверить своим ушам.

— Откуда отцу было знать, что ты нарушишь его единственный приказ? Ты не просто использовал варп вопреки его запрету, ты умножил силу своего псионического сообщения с помощью человеческих жертвоприношений! Никто из нас и подумать не мог, что ты способен на такое варварство!

Магнус медленно выдохнул. Красные пальцы сжимали складки тоги. Он произнёс слово силы, и мир перевернулся.

Они очутились в Тронном зале. Пылающий аватар материализовался перед учёными и техномагами, помогавшими Императору в его тайной работе. Портал в Паутину распахнулся и засиял болезненным светом — светом, который уже темнел за силуэтами приближавшихся демонов.

Присутствовавшие кустодии — их было совсем немного, ибо кто мог предвидеть внезапную гибель мечты Императора? — открыли огонь по огненному призраку. Тот пренебрёг их жалким сопротивлением, как не обратил внимания и на взрывы, которые вызвало в огромной лаборатории его прибытие. Он подлетел к Императору, будто некий дух из религиозных откровений прошлых веков, когда простодушные люди ещё верили в такие вещи.

— Я должен был предупредить его, — наблюдая за сценой, проронил Магнус.

— Нет, — мягко возразил Вулкан. — Ты думал, что должен был предупредить его. Ты верил в то, во что верил всегда, — что ты знаешь лучше, что ты должен действовать, что ты один понимаешь, как поступить. И пока ты ломился сквозь все преграды, в твоей голове ни разу не промелькнула мысль, что тебя обманули.

Колдун искоса взглянул на дракона.

— Почему ты говоришь так, будто я какая-то пешка в этой игре? И магистр войны, и Император знают, что я — самая важная фигура на доске для регицида.

Вулкана не тронули ни эти слова, ни разворачивавшаяся перед ним катастрофа. Его тон оставался терпеливым, как в дни до войны.

— Тобой владеет тщеславие, Магнус. Ты задыхаешься от высокомерия, не в силах понять, что твоё падение — твоих же рук дело. Все остальные, все эти сломленные чудовища Хоруса, по крайней мере, способны увидеть прутья своей клетки. Даже сам Луперкаль, загнанный в угол собственного разума, который теперь служит ульем Пантеону, в глубине души понимает, что им владеет чужая воля. И только ты ещё считаешь себя свободным.

Циклоп молча покачал головой. С этим движением мир перевернулся.

Они всё ещё находились в Тронном зале, но громадные машины стали темны и недвижимы — их уничтожили неведомые силы, и рабочую обстановку лаборатории сменила воинственность солдатской жизни. Места прозрениям больше не осталось — теперь в сокровенном помещении располагались казармы. Картина казалась ближе к настоящему — так выглядел Тронный зал, когда Вулкан видел его в последний раз.

Двое примархов одновременно и присутствовали в этом недавнем прошлом, и наблюдали за ним в своих настоящих воплощениях. Они смотрели на прежних себя у подножия Золотого Трона: Вулкан — непреклонный, но с выражением сострадания на сумрачном лице; Магнус — создание света, сиявшего сквозь все уровни реальности, видимые человеческому глазу.

— Здесь, — произнёс Магнус Настоящий, глядя на себя прошлого. — Здесь я сделал выбор. Ты видел, как Император поставил мне последнее условие. Ты слышал, как он пообещал дать мне новый легион, если только я оставлю Хоруса и присоединюсь к вам. Всего несколько недель назад, брат. Скажешь, ты забыл это?

Вулкан вздохнул. Он внезапно почувствовал усталость.

— Всё было не так, Магнус. Последний незапятнанный осколок твоей души ворвался в Тронный зал и молил о спасении. С тяжёлым сердцем отец отказал тебе. Вот что я видел. Вот что произошло.

Смех Магнуса прозвучал резко, словно насмешливый лай.

— И ты ещё говоришь, что это я обманут?

Вулкан слишком устал, чтобы поддаваться на провокацию. На колкость Магнуса Владыка Змиев ответил со всей серьёзностью:

— Эта… сущность, что пронизывает тебя, эта сила Хаоса, которую ты считаешь свободой, не болезнь, которую можно подхватить от прикосновения. Это пласт эмоций, находящийся за гранью реальности, яд, который почти обрёл разум. Он заставляет жертв желать собственной погибели, стремиться к ней. Он расколол твою душу, Магнус. Он опустошил тебя. И он уже присутствовал в твоём легионе, в крови и генетическом коде твоих сынов, в виде Изменения Плоти. Когда ты заключил сделку с Пантеоном, веря, что исцеляешь своих детей, в действительности ты только усилил порчу, скрыл её от чужих глаз, отсрочил неизбежное. Эту сущность… эту силу нельзя вылечить, Магнус. Ты не можешь изгнать её, если гниль уже укоренилась. Как только ты вступил на Путь… твоя судьба предрешена.

— Подожди, Вулкан. Подожди. Как такое может быть? Откуда ты узнал всё это?

В тишине, что воцарилась после этих слов, Тронный зал начал блёкнуть. Вокруг двоих врагов заклубилась золотистая дымка, в которой то и дело проявлялись фрагменты строений из призрачной кости.

Вулкан был неумолим, его голос стал твёрже.

— Как Император смог бы верить тебе теперь? Зачем ему предлагать тебе новый легион, не говоря уже о месте рядом с собой? Ты намечтал себе искупление только для того, чтобы было на что обратить свой гнев. Потому что тебе нужно чувствовать, будто ты выбираешь сам, а не принимаешь выбор, сделанный за тебя. Та тварь, что возвысила тебя, никогда не даст тебе увидеть цепи, связывающие тебя с её волей.

Теперь туман был везде и сгущался. Магнус почувствовал, как что-то в нём сдвигается, как иллюзию всесилия заменяет ощущение, что его тянут, дёргают, что триллионы нитей вплетены в каждую клетку его тела и что-то тащит за них.

— Как?.. — произнёс он слабым, не громче выдоха голосом. Там, где к нему прикасался туман, плоть темнела и вспухала. Над плечами нависла тень истрёпанных крыльев. — Как ты узнал всё это?

Вулкан не двигался, не отвечая ни словом, ни жестом.

— Кто ты? — вскричал Магнус.

Мир перевернулся, и в этот раз не по его колдовской воле.

Первый удар молота поверг Алого Короля на мост из призрачной кости. Из разбитой головы демона вырвался магматический поток эктоплазмы. Второй взмах перебил кости крыла, расщепил позвоночник и лопатку под ним. Третий уничтожил правую руку примарха-изменника, превратив её в испаряющуюся слизь.

Задыхаясь, Вулкан занёс Урдракул над обездвиженным, изуродованным телом брата. В тот миг Магнус каким-то образом сумел поднять голову. Взгляд колдуна был устремлён мимо палача, на что-то у того за спиной, — Циклоп или ничего не видел, или видел без помощи глаза, который превратился в нечто вроде лопнувшего плода и вытекал из разбитой глазницы.

— Подожди, — прохрипел демон, коверкая слова. Его зубы теперь напоминали могильные камни. — Отец. Подожди.

«Отца здесь нет», — едва не сказал Прометеец. На секунду он задумался, какие видения посетили умирающий разум брата. На лице Магнуса отчётливо читался страх, смешанный с раскаянием. Этого хватило, чтобы заставить Вулкана заколебаться.

«Я не должен этого делать».

Но он должен был. Не только для того, чтобы избавить Императора от атак колдуна, и не только потому, что тысячи людей умирали сейчас перед вратами Вечности, но и потому, что именно так Архивраг впивался в сердце и душу. Твари запускали щупальца в колебания людей и превращали их в сомнения. Они восхваляли добродетели мечущихся душ, приумножали их — и превращали в пороки.

Они могли сотворить то же самое и с милосердием Вулкана. Именно с милосердия начал бы Пантеон, чтобы заставить его выполнять свою волю. Он мог бы поверить кому-то, кто дышал ложью. Он мог бы разделить судьбу человека, который должен умереть.

И он бы чувствовал себя правым, как чувствовали себя правыми его девять братьев-предателей, пока, глухие к смеху богов, они плясали под их эфирную музыку. Как и братья, Вулкан бы верил, что его рукой движет его собственная добродетель.

— Теперь я вижу, — прошептал ослеплённый демон. — Прости меня…

+Он лжёт,+ голос Императора коснулся слуха Вулкана, холодный, словно лёд. Он толкался в виски изнутри, нащупывая путь из черепа. +Он лжёт даже самому себе. Это всё, что он сейчас может. Убей его.+

Магнус застонал, будто услышал эти слова. Раскаяние его стремительно оборачивалось злобой. Лицо колдуна помрачнело, и следующий наказ Императора ударил Вулкана с силой штормового ветра.

+ОНИ ИСПОЛЬЗУЮТ ТЕБЯ И ТВОЁ МИЛОСЕРДИЕ. ОН НАБИРАЕТСЯ СИЛ. УБЕЙ ЕГО.+

Братья двигались в противоборствующей гармонии, словно совершенные отражения друг друга. Вулкан нанёс свой карающий удар, и в тот же миг Магнус нанёс свой.

Вулкана нельзя было убить. Оставалось только одно.

Всё началось с узора. С двойной спирали генетического кода, с формулы, лежащей в основе существования каждого смертного. Даже потеряв глаз, Магнус видел эти последовательности, вписанные в кровь и плоть брата. По жилам Вулкана текли знаки тайной науки их отца.

Он проследил все закономерности — если рассуждать метафизически, это как прочитать ноты с листа и услышать в голове мелодию. Едва Магнус разобрался в этой математике крови, он последовал за ней по темпоральной оси. Путешествуя сквозь время, он наблюдал деградацию и обновление клеток; по изменению атмосферы и окружения узнавал все места, где побывал брат; он прозревал всё больше, видел необъятное море людей, которых Вулкан встречал, деяния, которые совершал, планеты, по которым ступал… Он узнавал комбинации кода, окончательные ответы на свои неизбежные вопросы.

Он увидел достаточно. Колдун вернулся обратно и вновь погрузился в сердцевину кода, чувствуя потоки жизни, струящиеся по телу брата. Он сомкнул зубы своего разума на нитях этого тайного узора, захватив не сам код, но свитые им клубки. Математика крови. Генетика. Жизненные процессы. Чем сильнее он впивался в них, тем глубже проникал — всё ниже и ниже, к уровню молекул, к протонам и нейтронам, к атомам.

В какой-то момент его разум оказался полностью рассеян по плоти Вулкана, растворён в кровотоке. Достаточно. Если Магнус не может убить Вулкана, он отменит его существование.

Колдун рассёк нити кода. Он вмешался в закономерности и лишил их смысла. Он распустил нити и клубки математики крови — в буквальном смысле отменяя их на молекулярном уровне, разделяя сами атомы.

В физическом смысле Вулкан распался по биологическим швам. Его чёрная кожа полопалась, из открывшихся дыр вырвался свет. Эти бескровные разрывы распространились на его кости, органы, на его броню. То, что осталось от кожи, воспламенилось, а затем, мгновение спустя, разлетелось пеплом, подхваченное невесть откуда взявшимся ветром Паутины. Частично сочленённый скелет, который держался лишь благодаря истлевающим сухожилиям, отшатнулся, когда загорелись его глазные яблоки.

Сила вытекала из Магнуса. Он весь вложился в эту последнюю попытку, размазал свою сущность по синусоиде существования брата. Когда распадающийся скелет покачнулся, колдун ощутил, как из его разбитого рта вырвался хриплый смешок. Попытка вышла неидеальной — она и не могла получиться идеальной; ей недоставало ритуальной структуры, её породила одна лишь отчаянная воля, — но она сработала. Вот подтверждение его мощи и верности выбранного пути.

Это чувство торжествующей гордости стало предпоследней мыслью Циклопа — гордость собой и тем, на что он оказался способен: распустить нити бытия брата, переписать реальность в угоду собственным желаниям.

И всё же Магнус Красный не мог понять, как жертва перед ним ещё держалась на ногах. Он не мог поверить, что это ободранное, обгоревшее существо, буквально стёртое из существования, выдержало всё это и ещё взмахивает молотом. Он не может проиграть, не может умереть, он не…

На Паутину опустился покой, такой же ощутимый и реальный, как золотистый туман.

В этой нежданной тиши неподвижно стояло существо, прежде бывшее Вулканом. Оно ещё немного подержало молот — бескожая рука вплавилась в рукоять, так что вариантов у него и не было. Но вот локтевые суставы щёлкнули, ломаясь, вытянулись на нитях расплавленных сухожилий и, наконец, разорвались. Лишь тогда Урдракул громыхнул о призрачную кость — вместе с предплечьями примарха.

Труп Вулкана упал на колени рядом с безголовым телом Алого Короля. Там они и лежали, в самом сердце Безумия Магнуса, словно человечество в миниатюре. Этюд «Братоубийство».

Сквозь обугленные зубы скелета просвистел последний вздох.

И наступила тишина. За ней явилась темнота. А после не стало ничего.

Позже по некрополю альдари, мимо шпилей — памятников неудавшимся попыткам двух рас укротить Паутину, шагала одинокая фигура. Из-за ран она двигалась осторожно, иногда волочила ноги, но ни разу не остановилась. Она больше походила на скелет, чем на человека; золотистый туман касался почерневших костей. Она была одновременно и мёртвой, и живой… или живой, но мёртвой — к какому бы из решений философского вопроса ни склонился наблюдатель, факт всё равно один.

Это существо, этот живой мертвец, должно было сделать всё возможное, чтобы вернуться домой. Оно это знало. И было готово.

По пути фигуру сопровождал звук железа, трущегося о призрачную кость. Сжимая рукоять лишённой плоти рукой, за собой она тащила молот.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ. Врата Вечности

Ангел и демон встречаются в небе, затянутом тучами цвета крови, вдыхая воздух, пахнущий смертью. Первый удар клинка о клинок подобен металлическому раскату грома. Их сыновья воюют внизу, сражаются и умирают в тени отцовских крыльев.

Владыка Красных Песков взмахивает мечом, и клинок визжит, его сталь преисполнена душами — но Ангела уже нет, он увильнул, взлетел выше. Ангрон бросается в погоню, бьёт крыльями, разъярённый собственной неуклюжей силой. Он словно дерётся с тенью. Всякий раз, стоит ему приблизиться к Сангвинию, Ангел уклоняется или, сложив крылья, падает на несколько метров ниже. Каждый тщетный взмах меча, каждый раз, когда его огромные когти хватают пустой воздух, отдаются в черепе Ангрона всплеском кислоты. Гвозди кусают, чтобы придать ему сил, это так, но они и наказывают его. И сейчас Гвозди впиваются сильнее, чем когда-либо, вместе с настойчивыми приказами, даже мольбами Хоруса убить наконец Ангела.

Ангрону — тому немногому, что осталось от Ангрона теперь, когда его душа слилась с псевдоплотью эфирного божества, — ни разу не приходилось слышать, чтобы Хорус умолял. Слабость в голосе магистра войны заставляет содрогнуться от отвращения.

Ангел круто пикирует к земле, Ангрон рвётся за ним. Волкитные лучи прорезают небо, метя в них обоих. Враги пролетают сквозь взрывы, что пятнают броню Сангвиния и чернят его крылья, но демону не причиняют ни малейшего вреда и лишь делают его воплощение реальнее. Каждая смерть на планете, каждая жизнь, что угасает внизу, придаёт Ангрону сил и исцеляет его раны.

Владыка Красных Песков всё ближе. Всё ближе. Он чувствует запах пота на коже брата. Он слышит барабанный бой его сердец. Он чувствует сладость его ран.

И Сангвиний знает это. Ангел разворачивается с грацией, которая Ангрону и не снилась; широко распахнутые крылья останавливают падение, и проблеск чистого серебра вспарывает морду демона. Ему не больно. Большая часть лица срезана с черепа, но ему не больно. Ангрон ощущает боль, как другие ощущают горе, или потрясение, или разочарование, — для него она означает беспомощность, ранит изнутри. Боль можно вытерпеть, боль можно превозмочь, пролив вражескую кровь. Он слеп, лицо разрублено серебристым мечом, но без болевых рецепторов он страдает лишь от собственной слабости.

Глаза исцеляются, пока он слепо размахивает мечом. Он снова видит — сначала тускло и смутно, потом уже отчётливо, — что пронзает пепел и пыль, крутящиеся в воздухе. Он видит не так, как обычные люди. Ангрон видит пламя душ, и душа его брата сияет ярче всех прочих.

Встретившись снова, они сходятся в смертельном объятии. Владыка Красных Песков срывает Ангела с небес, сжимает золотого брата своими огромными когтями и тащит вниз. Они падают, и падают, и падают, и пролетают сквозь стекломозаичную крышу марсианского храма на верхушке «Разжигателя войны» — титана по имени «Малакс Меридиус». Если бы смертные рухнули на пол с такой силой, то переломали бы себе все кости. Клубок из двух примархов давит в пыль мозаику, изображающую Опус Махина — священную икону как Адептус Механикус, так и марсианского Механикума. Ни один из братьев не замечает этого святотатства. Техножрецы и слуги разбегаются от них. Этого братья тоже не замечают.

Ангрон вцепляется когтистой лапой в лоб Ангела. Он бьёт Сангвиния головой об пол — один, два, три раза, и по плиткам бежит паутина трещин — они как вены, раскалывающие камень, — четвёртый раз, пятый…

И снова слабость. Вероятно, должна быть и боль тоже, но вернее всего он ощущает слабость. Хватка Ангрона разжимается, и его рука испаряется — буквально испаряется ниже локтя. Владыку Красных Песков отбрасывает назад, тогда как Ангел поднимается на ноги. В руке Сангвиния пистолет, и остатками разума Ангрон узнаёт оружие — это мелта-пистолет «Инфернус», одноразовый выжигатель. Ангел отшвыривает его, взлетает и бросается на демона, выставив перед собой меч. Демонический владыка поднимает собственный клинок. Он чувствует направление ударов противника, словно кто-то шепчет ему предостережения, и отражает каждый выпад до того, как Ангел успевает его провести.

Скрежещет металл. Сталкиваясь, клинки высекают искры, которые так прекрасны в миг своего падения. На мгновение — и только на мгновение — он переносится на равнины Деш'ра'жень, где под бледной луной раскинулся примитивный лагерь, и смотрит, как над прикрытыми от ветра кострами его армии освобождённых рабов пляшут светлячки. Та ночь была такой мирной, хоть Гвозди и стучали в его затылке… Какой же мирной была та ночь, после которой Император оторвал его от братьев и сестёр — от братьев и сестёр по духу, а не по искусственно созданной крови, — и бросил их сражаться одних, бросил умирать, заставил его жить этой нежеланной жизнью и…

Сангвиний пронзает его. Ледяное копьё проходит там, где должно находиться его сердце. Два брата оказываются лицом к лицу: один являет собой окровавленное совершенство человеческого облика, другой — создание абсолютной нечеловечности, сама ярость во плоти.

Они так близко, что, несмотря на своё новое зрение, Ангрон видит в чертах Сангвиния неизгладимую усталость. Лицо Ангела покрыто почти незаметными порезами и царапинами — отметинами битвы за Терру. Эта война сделала совершенство несовершенным.

— Умри, — произносит Девятый так мягко, словно предлагает чудесный подарок. — Я освобожу тебя от этой пытки.

Ангрон обнажает зубы в карикатуре на улыбку. Он пытается ответить. Говорить трудно — не потому, что он умирает, а потому, что теперь он существо, для которого речь перестала быть чем-то естественным или необходимым. Речь — отголосок прошлой жизни. Владыка Красных Песков изъясняется с помощью рыка, от которого из пасти летит слюна, и вражеских смертей.

Сангвиний это видит. Видит, как искажается лицо Ангрона, когда тот старается вспомнить, как произносят слова. Видит, что демон не умирает.

Владыка Красных Песков делает движение, но Ангел быстрее. Сангвиний высвобождает клинок и взвивается в небо. Истекая кровью и хохоча, демон летит за ним.

Они проносятся между башнями храма, что вырастает из спины «Малакс Меридиус», и взмывают вверх, в открытое небо. Здесь Ангелу недостаёт скорости, но он лучше приспособлен к воздушному бою — ему помогают грация, опыт и то, что он в буквальном смысле рождён для этого. У Ангрона есть сверхъестественная сила демонических мускулов, но он неуклюж, словно горгулья, преследующая сокола. Сангвиний уклоняется, вырывается вверх и ускользает от его когтей…

+Убей его.+

Это Хорус в разуме демона. Это его слова, напоённые Хаосом, полные заёмной силы богов. За ними таится обещание боли — настоящей боли, той, что приносят Гвозди. Владыка Красных Песков сильнее бьёт крыльями, его меч оставляет за собой след из вопящих душ — мертвецы Терры поют свою песнь.

Они мчатся низко над землёй, едва ли на расстоянии вытянутой руки над головами их сражающихся сынов, так быстро, что армии сливаются в размытое пятно. Ангрон взмахивает чёрным мечом. Клинок вспахивает землю, изуродованные тела Кровавых Ангелов и Пожирателей Миров разлетаются в стороны, а их души выплёскиваются в варп, к миллионам жаждущих пастей.

Внезапно Сангвиний набирает высоту и устремляется высоко в небо.

+Это твой шанс. Вот для чего ты родился, вот для чего был перевоплощён.+

Владыке Красных Песков плевать на хныканье Хоруса. Он чувствует, что Сангвиний устал, видит, как мерцает пламя его души. Сущность брата трепещет невыносимой сладостью отчаяния. Война… Стена… Бич Девятого Рода… Да, силы Ангела истощаются.

Демон берёт разгон и мчится сквозь пыльный ветер. Рядом с ним воздух прошивает огонь зенитных батарей. Сангвиний уклоняется от ослепительных лазерных лучей, ускользает от «Грозовой птицы», которая проносится мимо, сильно вибрируя. Ангрон не так ловок, он налетает на машину — проламывается сквозь неё — и чувствует вкус обречённых душ, что погибают, когда их корабль разваливается на куски.

Для него это ничто — усилие, стоящее не более одного вздоха. «Грозовая птица» за спиной падает, охваченный пламенем корпус распадается надвое. Большая часть рухнет на стену Санктум Империалис и взорвётся, столкнувшись с мощнейшими из когда-либо созданных пустотными щитами. Обломки посыплются на воинов обеих враждующих сторон. Владыка Красных Песков ничего об этом не знает и не узнает никогда.

+Не подведи меня, Ангрон.+

Лепет напуганного существа, которое притворяется, будто он в его власти. Демон не обращает на него внимания.

Противники влетают в облако, поднявшееся после падения убитого титана, в чёрный дым и белый плазменный огонь. Густая пелена не может скрыть свет души Ангела. Ангрон уже близко, близко, так близко, что разевает пасть, открывая щербатые ряды разнокалиберных зубов, торчащих из окровавленных дёсен. Они кружат в огне и дыму, которые, однако, обжигают и душат лишь одного из них, и демон издаёт драконий рёв. Это животный, ликующий звук, сплошная неосмысленная эмоция, выражающая скорее триумф, нежели злобу.

Пасть Владыки Красных Песков ещё открыта, когда вылетевшее из руки Девятого копьё поражает цель. Оно выбивает большую часть зубов демона, разрубает надвое корень его языка и выходит из затылка. Шейные позвонки превращаются в бесполезные сгустки эктоплазмы, и Ангрон — обмякший, оглушённый — низвергается с небес.

В дыму Ангел изворачивается и летит вслед за братом.

Ангрон падает на Королевский тракт, в самую гущу двух воюющих легионов, с такой силой, что на месте его приземления образуется кратер. Удар убивает почти сотню воинов с обеих сторон, но демон не обременяет остатки своего разума этими подробностями. Живые Пожиратели Миров приветствуют его сквозь пыль, лают, словно верные псы, но для Ангрона не существует ничего, кроме собственной ярости.

Он хватается за копьё и рычит, рык буквально омывает чужое оружие. В эти секунды беспомощности, барахтаясь в грязи, он и движениями, и рёвом напоминает больное животное. Копьё выходит из его глотки, скользкое от ихора, притворяющегося кровью. На серебристой поверхности шипят ошмётки демонической плоти. Благодаря неведомому метафизическому процессу, поддерживающему его существование, демон уже исцеляется, его раны срастаются. Владыка Красных Песков отбрасывает вражеское оружие в сторону как раз вовремя, чтобы встретить его обладателя. Сангвиний сходит с небес в молчании, которое попахивает ложной праведностью — будто он слишком уж просветлён, чтобы испытывать гнев.

Братья сходятся в воронке, образованной их падением. Вокруг них продолжается битва за врата Вечности. Пожиратели Миров наступают — они же сейчас и Забиратели Жизней, и Кровопускатели. Сангвиний чувствует, как враги подбираются ближе, слышит их завывания. Ангрон же видит тень тревоги в глазах Девятого. Ангел наносит удар за ударом, но демонические клинки и цепные топоры порыкивают всё громче. Его стараний недостаточно. Белые крылья бьют по воздуху, и верный примарх взмывает ввысь.

Владыка Красных Песков знает, что в небе ему Сангвиния не поймать. Он шарит по земле в поисках отброшенного копья — и находит его. В этот раз никакой погони не будет. В этот раз Ангрон готов.

Он швыряет копьё, всё ещё покрытое ихором из его собственной глотки. В секунду броска оружие разрывает воздух громовым ударом, преодолевая звуковой барьер.

C грацией существа, рождённого для полёта, Сангвиний уворачивается от этого овеществлённого стремления к убийству… хотя нет, видит Ангрон, не уворачивается. Быстрее, чем способен уследить человеческий глаз, Ангел схватил копьё в воздухе, качнувшись от импульса, и теперь с надсадным криком бросает его обратно.

Ангрон без труда поймает этот прутик, и тогда…

Но он хватает лишь воздух, а в его грудь влетает нечто с силой, подобной удару метеора, опрокидывает навзничь, приковывает к осквернённой варпом земле. Несколько немыслимых секунд пронзённый Владыка Красных Песков не в силах сдвинуться с места. Он не чувствует боли, только унижение.

Он освобождается как раз вовремя, чтобы увидеть Сангвиния, который взлетает всё выше. Оставляет его позади. Раны закрываются, но медленнее, заметно медленнее, сильно медленнее, чем раньше. Гвозди кусают сильнее, ибо они презирают слабость.

Ангрон отворачивается от брата и ищет глазами красную броню меньших Кровавых Ангелов. Он проходит сквозь них, как нож сквозь масло, изничтожает их, отшвыривает тела могучими взмахами своего жадного до душ меча.

Если он не может поймать Ангела, надо приманить Ангела к себе. Он научился этому у Бича.

Долго ждать не приходится. Ангрон только успевает войти во вкус, как слышит рядом шум ангельских крыльев. Владыка Красных Песков стряхивает с меча корчащиеся тела шавок из IX легиона и оборачивается, чтобы снова встретить брата лицом к лицу. В него попадают болтерные снаряды, цепные мечи врезаются в не-плоть его ног. Но он не обращает внимания на жалкую дерзость племянников с их маленькими пушками и потешными клинками. Он убьёт и пожрёт их, и принесёт их черепа к Трону из Черепов, да, но сначала он убьёт Ангела.

Братья набрасываются друг на друга, меч к мечу. Для окружающих дуэлянты сливаются в размытое пятно. Клинки их встречаются так часто, что поют одну долгую ноту; всё тянется и тянется их звон, не стихая и не делаясь громче. Этот металлический вой даже красив — тем, как виртуозно он нарушает законы физики.

Но только один из примархов бессмертен. Сангвиний двигается медленнее, ослабленное войной смертное тело предаёт его. Вместо того чтобы наносить удары, он их отражает; вместо того чтобы рубить — парирует. Он отступает — сперва понемногу, потом большими шагами. Его теснят к осквернённым вратам Вечности.

На лице Ангела Владыка Красных Песков видит осознание, что пока они сражаются, лишь один из них слабеет. Хотя разум Ангрона и захлестнуло огненным хаосом, он понимает, к чему всё идёт, и знает, что скоро руку его брата станет направлять отчаяние.

Клинки звенят. Они звенят. Они звенят, и звенят, и звенят, и…

Ангрон позволяет серебристому мечу пронзить его, жертвуя своим демоническим телом. Он упивается болью, он приветствует раны, что приближают его к развязке. Сквозь щербатую преграду зубов пузырится жижа — эктоплазма, что течёт по венам и поддерживает в демоническом князе жизнь, — но это неважно, оно того стоит. Когтистая рука обхватывает горло Ангела. Другая, с мечом, делает выпад.

В самом сердце сегментума Ультима плыла планета — впрочем, не совсем планета. Облако мелких объектов сконденсировалось в достаточной степени, чтобы образовать планетарную кору, но в ядре мира бурлил метаестественный круговорот эфирной энергии. Этот космический путник, похожий на кривобокий ёлочный шар, назывался Сарум. Во время Великого крестового похода его освободили Пожиратели Миров, и после того, как окровавленные спасители ушли с планеты, большая часть оружия и брони поступала легиону именно оттуда.

Точнее всего Сарум можно было описать как мир-тюрьму. Под его корой томился демон неимоверной силы и хитрости, источник опустошающей порчи. Малые отражения этой мерзости — осколки, если хотите; дети, если пожелаете, — распространились по всей планете, и механикумы тайно держали их в заточении в своих подземных городах-кузницах.

Несколько лет назад — жалкое мгновение в общем течении событий — в священных подземных залах литейной Секоракс был выкован клинок. Покрытый техноритуальными рунами, привязавшими к его лезвию ковен воинственных демонов, меч самой своей сущностью причинял вред материальной вселенной, а его чернёный металл был несовместим с реальностью. Как и наиболее могущественные из триллионов противоестественных племён нерождённых, своим существованием он разъедал ткань мира, становясь сильнее с каждой поглощённой душой. Завершение работы над ним стоило жизней нескольких искусных мастеров, которых он поглотил в процессе создания, а после того, как он покинул огонь кузницы, его остудили в крови не одной сотни рабов, как и требовали правила ритуала. Невольников пленили экспедиционные флотилии Великого крестового похода, после чего их направили на Сарум согласно секретным приказам высокопоставленных представителей марсианского техножречества.

Этот кусок заговорённого металла на биомеханическом языке Сарума звался Вураг'т — Чёрный Клинок. Механикумы преподнесли его Ангрону в честь восхождения того к бессмертию; их дар одновременно чествовал триумф примарха в конце Пути и служил его дальнейшему возвышению. К тому времени, как два брата встретились у врат Вечности, меч испил кровь более чем миллиона терран. От клинка погибали невинные души и солдаты, взрослые и дети, люди и астартес — мечу, как и его хозяину, как и богу, который владел его душой, не было дела до того, откуда лилась жизненная эссенция.

С каждой каплей крови, что вплавлялась в металл, с каждой душой, что всасывали заключённые внутри клинка голодные твари, его разъедающее реальность воздействие делалось всё сильнее. Оружие стало почти столь же тлетворным, как и его обладатель, оно с той же силой изменяло и ненавидело окружавшую его действительность.

Творцы Чёрного Клинка явно возрадовались бы и ударились в свои строгие смертоносные ритуалы, если бы узнали, что однажды их создание отведает крови Великого Ангела.

Сангвиний вздрагивает, когда клинок мучительно медленно входит в его живот. Совершенные черты искажаются болью, и Владыка Красных Песков упивается этим зрелищем — упивается тем, как Ангел скалит зубы, упивается запахом густой братской крови. Чистота ощущения опьяняет, словно наркотик. Даже бог войны, в тени которого пребывает Ангрон, подвывает от удовольствия, видя пролитую кровь этого существа.

Ангрон сильнее сжимает пальцы на шее Ангела. Он вонзает клинок глубже и рычит, когда изо рта брата выплёскивается новый алый поток. Губы Сангвиния шевелятся, но слов поначалу не слышно.

— Брат… — вот и всё, что может выдохнуть верный примарх.

Владыке Красных Песков трудно говорить, но при виде боли, что наполняет прекрасные глаза его брата, в памяти всплывает его полная горечи прошлая жизнь. Ангрон ещё глубже погружает меч во внутренности Ангела, до самой рукояти, и подтаскивает Сангвиния ближе, пока они не оказываются лицом к лицу — так близко, что он чувствует запах крови в дыхании брата. Так близко, что она окропляет его лицо.

— Ангрон…

В жизни он не слыхал звука слаще, чем своё имя, которое придушенно хрипит его безупречный, излюбленный, примерный братец. Пасть Ангрона плохо приспособлена для человеческой речи, но Владыка Красных Песков всё же выговаривает:

— Слушайте, как поёт умирающий Ангел!

Сангвиний тянется к нему слабеющей рукой. Он жалок. Он сама слабость во плоти. Владыке Красных Песков нет дела до того, что рука брата скользит по его шее, — ведь ему даже не нужно дышать.

Но наслаждение проходит. Прилив адреналина спадает. Вправду ли Ангел умрёт вот так? Вправду ли это всё, на что способен Сангвиний с его прославленным воинским искусством?

+Ангрон!+

Хорус. Магистр войны, трус, что сидит на орбите. Владыка Красных Песков слышит голос сквозь дымку экстаза и понимает, что Луперкаль уже давно пытается пробиться к его залитому кровью рассудку. В его сознании Ангрон чувствует презрение, но более всего — страх.

+Отпусти его! Отпусти, он…+

Рука Сангвиния сжимается на пучке уходящих в череп Ангрона кабелей. Ангел сдавливает кибернетические косицы, служащие внешними регуляторами Гвоздей Мясника, и чудовище, которым стал Ангрон, осознаёт, что уже поздно, слишком поздно. Братец вёл ту же игру, что и он сам, — не избегал меча, но приветствовал его, чтобы подобраться ближе.

+Убей его, пока…+

Слова исчезают, их сменяет боль — настоящая боль, которую Ангрон, как он думал, неспособен испытать, теперь ошеломляет его неведомой доселе жестокостью.

Владыка Красных Песков ревёт так громко, что силовые щиты вокруг Санктума начинают рябить, как миражи. Он выдёргивает меч из тела брата, борется, пытается отшвырнуть его, но Ангел остаётся недвижим. Белые крылья бьют по лицу демона и отталкивают его когти. Ангрон бросает меч, рвёт и терзает Ангела, отдирает куски от золотой брони. Крылья кровоточат. Разлетаются перья. Сангвиний не издаёт ни звука.

Владыка Красных Песков кричит, и впервые с момента его возвышения в этом крике есть что-то, кроме ярости. Боль пронзает его голову, словно молния. Огонь и лёд, лёд и огонь — ощущение, которое мозг больше не воспринимает, но которое убьёт его, осознаёт он это или нет. Демон взлетает, хлопая неуклюжими крыльями, стремясь в небеса. Он изворачивается, старается вырваться, сбросить напрягающего все силы Ангела.

Внизу, на поле боя, легионы сражаются под кровавым дождём — это кровь их примархов. Владыка Красных Песков — «Ангрон, я помню, теперь я вспомнил, я Ангрон…» — чувствует, как черепные швы скрипят и подаются. Потом раздаётся хруст, от которого глазные яблоки будто обдаёт кислотой, будто скрипит оконная рама, из которой медленно выдавливают стекло, будто трещит череп под гусеницами танка.

Теперь он слышит брата — неровное дыхание Сангвиния и царапанье латной перчатки по механическим щупальцам машины боли. Их взгляды встречаются, и в светлых глазах Ангела нет милосердия — он уступил страсти, с которой всегда боролся. Владыка Красных Песков видит, как его зрачки сужаются до размера булавочных головок, как заостряются белоснежные клыки. Ангел поддался жажде крови; на его бледных щеках резко выделяются голубые вены. Вот каков его гнев. Вот каков Ангел, когда он перестаёт сдерживать свои инстинкты.

Его гнев столь абсолютен, что Ангрон чувствует укол давно забытого чувства — зависти. То, что он видит в глазах Ангела, — это не горькая злоба, вызванная обидой за загубленную жизнь, и не ярость, которую разжигает бог, желающий одной только бойни. Да, этот гнев питает бога войны, как и всё, что имеет отношение к кровопролитию, но не им он рождён.

Он принадлежит самому Ангелу, который не чтит ничего, кроме справедливости. Как он прекрасен… Как наивен… Как чист.

Это последняя связная мысль демона. В животной панике, что мешается с осознанной яростью, Ангрон отчаянно рвёт Сангвиния когтями, но никак не может от него избавиться. Крепко схватившись друг за друга, братья падают; при всей своей силе демон способен лишь судорожно отбиваться, а изодранные окровавленные крылья Ангела не в состоянии удерживать обоих в воздухе.

Кабели-косицы плотно сидят в мозговом веществе чудовища. Они не просто подсоединены к нему — они стали его частью, они извиваются вокруг машины боли, которая заменила, и так скверно, целые участки мозжечка, таламуса и гипоталамуса Двенадцатого примарха. Гвозди Мясника прошивают ствол головного мозга — их вбили туда, чтобы связать со спинным мозгом и центральной нервной системой. Этот процесс, в своей варварской эффективности почти достойный восхищения, был с болезненным совершенством воспроизведён в час его восхождения от смертности к бессмертию.

Ангрон слышит доносящийся из-за завесы смех. Это над ним смеётся бог, которому всё равно, откуда льётся кровь. Гибель Владыки Красных Песков так же угодна этому божеству, как и смерть любого другого чемпиона.

Из трещин в деформирующемся черепе монстра вырывается эфирный огонь. Хруст превращается в треск и пожаром проносится по нервным волокнам Ангрона от глаз до спинных шипов. Он чувствует, что над ним совершают насилие, чувствует глубокую, коварную неправильность того, что у него что-то отнимают, вытаскивают из его сокровенного нутра.

Тогда, заходясь криком, он делает то, чего не делал прежде никогда — ни в смертной, ни в бессмертной жизни. К его рёву, полному боли и ярости, добавляется звук столь постыдный, что на всю оставшуюся часть вечности он откажется поверить, что это случилось. Этот звук — слово, и это слово — мольба. Он умоляет.

— Нет, — хрипит чудовище брату.

Этот момент не войдёт в легенды ни одного из легионов. Примархи всё ещё высоко над полем битвы, и те немногие из их сынов, кто в состоянии увидеть своих господ, слишком далеко, чтобы осознать происходящее. Только Сангвиний слышит последнее слово Ангрона, и этот момент близости он унесёт в могилу.

Земля приближается с ошеломляющей скоростью. Сейчас или никогда.

Пока они вдвоём ещё пребывают в свободном падении, Ангел тянет в последний раз и выворачивает металлических змей из их гнёзд. Голова демона взрывается. Да, это настоящий взрыв — внутреннее давление выходит наружу, словно гной из раздавленной кисты, и львиная доля мозга Ангрона выплёскивается фонтаном огня и кислотной крови. Крылья демона трепещут, но это просто рефлекторная дрожь.

Хватка его когтей слабеет. Борьба прекращается.

Сангвиний освобождается от падающего трупа и взмахивает израненными крыльями, сперва — чтобы обрести устойчивость, потом — чтобы набрать высоту. Под ним на ступени Королевского тракта падает демон, сотрясая проспект и лишая воинов-гладиаторов XII легиона последних остатков разума.

К нему — туда, где он парит над полем битвы, — взмывает двойной крик. Кровавые Ангелы, созерцая своего победоносного отца, убийцу демонов, обретают новую надежду и бросаются в бой с новыми силами. Пожиратели же Миров, потрясённые психической отдачей от гибели их повелителя, видят Ангела Императора, окружённого ореолом заходящего красного солнца.

В окружении Пожирателей Миров Инзар почти добрался до верхней площадки Королевского тракта глубоко в тени Санктума, когда на кладку с небес рухнул труп.

Тело Владыки Красных Песков разбилось о мрамор и золото ступеней, ведущих к вратам Вечности. От удара земля содрогнулась, и вслед за этим капеллана накрыл истошный крик, вырвавшийся у всех до единого воинов Двенадцатого, — плач не в полной мере физический, и Инзар ощутил в нём нечто богохульное.

«Полубоги не должны умирать», — подумал проповедник, когда ужасный крик взметнулся к окружённому ореолом ангелу.

Инзар дышал неровно; его подгонял адреналин, но и отягощала усталость. Он чувствовал боль, но не помнил, как получил эти сотни колотых и резаных ран в том хаосе, что творился на линии фронта. Воины несметных легионов тут и там сходились в схватках, как бешеные своры, потеряв всякое подобие единства, но в результате силы магистра войны постоянно наступали. До этого момента.

Несущий Слово посмотрел вперёд, мимо гротескного, как туша мёртвого кита, изломанного трупа Ангрона — туда, где зияли открытые врата. За ними лежала победа. Изнурённые отряды Кровавых Ангелов всё ещё отступали через портал, отстреливаясь от атакующей орды.

— Вперёд! — закричал Инзар Таэр. — Вперёд, за Пантеон! Смерть Ложному Императору! — Он ткнул крозиусом в сторону врат Вечности и вложил всю силу воли и молитвы в попытку подстегнуть беснующихся от крови воинов. Колхидские татуировки на его лице начали кровоточить.

— Проповедник, — проворчал один из ближайших Пожирателей Миров. Таэр лихорадочно обернулся; он нуждался в каждом союзнике. Этого воина капеллан не знал. Просто один из тех, кто остановился и перестал наступать.

Несущий Слово встретился с ним взглядами, как всего несколькими минутами ранее в небесах встретились взгляды двух братьев-полубогов. Впервые Инзар почувствовал, каково это — когда на тебе останавливаются налитые кровью глаза безумца, которого терзают Гвозди Мясника. В этом взгляде он увидел не просто отсутствие здравого смысла, но его смерть.

— Убивай, — прорычал воин. Его голос охрип от крови — или от слизи, или от того и другого вместе.

— Идём, мы ещё можем сплотить других и…

— Калечь. — Во взгляде Пожирателя Миров не осталось ни признака мысли.

— Я Инзар Таэр из Семнадцатого легиона. Прислушайся ко мне и пойми. Следуй за мной, и мы покончим с этим. Мы уже так близко…

Казалось, до Пожирателя Миров дошло. Боец протянул ладонь, словно хотел произнести клятву. Инзар взял её.

— Сжигай.

Пожиратель Миров схватил проповедника за руку и замахнулся топором c ревущими цепными зубьями. Не встретив никакого сопротивления, оружие прошло через сустав, как всегда проходило через кость — будто сквозь воду.

Инзар отшатнулся. Обрубок его руки, ампутированной в локтевом суставе, врезался в воина позади. За долю секунды капеллан увидел, как Гвардеец Смерти, которого он задел, падает под топором другого Пожирателя Миров. Эта прискорбная сцена повторялась всюду, куда бы Несущий Слово ни посмотрел. Мясники Ангрона обратились против своих союзников, завывая и рубя.

— Кровь для Кровавого бога.

— Убивай. Калечь. Сжигай.

— Черепа для Трона из Черепов.

Пожиратель Миров теснил его, спотыкаясь о трупы. Инзар дрался одной рукой, размахивая крозиусом, но враг двигался так быстро, что капеллан осознавал его движения, лишь когда было уже поздно. Легионер не уклонялся и не защищался — он рубанул по рукояти булавы, лишив её навершия. Следующий удар вспорол плечо Несущего Слово и оставил его без второй руки.

Ещё один удар пришёлся в живот, и цепной топор с рёвом превратил его кишки в фарш. Следующий разрубил нагрудную пластину Инзара. В том, как крутились зубья, вгрызаясь в керамит, мышцы, кости и органы, была какая-то утончённая жестокость. Ретинальный дисплей капеллана покраснел от крови, которой его стошнило.

Боевые наркотики и медитация не могли заглушить мучительную боль, с какой внутренности Инзара перемалывало в кашу, но даже такая агония не шла ни в какое сравнение с охватившей его бредовой ясностью. Чем сильнее его потрошили, тем холоднее становилась эта ясность.

Вопреки реальности того, что с ним происходило, Несущий Слово подумал: «Подожди, не делай этого».

И, секунду спустя: «Мы ещё можем победить. Мы… ещё…»

Сквозь залитый кровью визор, который начал сереть по краям, он увидел, что Пожиратель Миров навис над ним.

«Я упал? — подумал Инзар. — Я что, лежу на спине?»

Их стало больше. Берсерки набрасывались друг на друга, обезумев после смерти примарха. Один из них конвульсивно дрожал, и цепь, приковывавшая к руке его оружие, лязгала по броне. Он окинул взглядом распростёртого на земле Несущего Слово и ухмыльнулся, показав окровавленные металлические зубы. Инзар увидел, как крутятся зубья топора — крутятся и опускаются.

Умирая, он слышал смех богов, и впервые это его не радовало. Они смеялись над ним. Они всегда смеялись над ним.

Лотара Саррин молча наблюдала, как вокс-сеть и подключённые к ней гололиты изрыгают потоки невозможностей. Офицеры и матросы суетились у консолей, которые возвращались к неполноценной жизни. На командной палубе «Завоевателя» уже несколько месяцев не случалось такой активности.

Капитан переходила от одного поста к другому, просматривала данные с поверхности, которые никак не могли быть подлинными, и слушала, как испуганные голоса рапортуют о чём-то невразумительном.

— Кто-нибудь, добудьте мне нормальный отчёт о том, что происходит внизу. — Лотаре был противен собственный дрожащий голос. — Рулевой, поднимай щиты, направление на восход.

Корабль медленно повиновался. Поднялись бронированные ставни, что защищали гигантские иллюминаторы мостика, и палубу мгновенно залил бурлящий не-свет эмпирей. Это ничего не изменило: эфирные волны по-прежнему скрывали поверхность планеты, и команде оставалось полагаться только на гололиты.

— Мне кто-нибудь ответит? — крикнула Саррин. Выжившие члены экипажа, казалось, всецело погрузились в свои задачи, пытаясь найти хоть крупицу смысла в том, что они видели. Лотара выругалась при мысли, что её старший помощник и почти все исполнительные офицеры мертвы.

Её затошнило. Она разозлилась, и истощённый организм наказал её за это. Когда она в последний раз ела? Когда пила чистую воду? Трон, сколько раз она задавала себе эти вопросы с тех пор, как добралась до Терры?

Лотара потёрла слипающиеся глаза и постаралась сосредоточиться. Она медленно пошла к своему трону, но в последний момент отвернулась, почувствовав позыв к рвоте. Как и всё на мостике, место капитана давно покрылось каким-то кровавым налётом, и смотреть на него было так больно, словно глаза вот-вот лопнут. Вместо трона Лотара решила сесть на палубу; она устроилась на ступеньках, ведущих к помосту. Руки так дрожали, что пришлось стиснуть кулаки и упереться костяшками в грязный металлический пол.

Гололитические экраны продолжали выдавать информацию, но лишь изредка в сообщениях проскакивал какой-то смысл. Лотара просматривала всё и, где могла, собирала кусочки смысла воедино. В глазах её, словно в омутах, отражались бегущие по экранам слова.

Ангрон мёртв.

Сангвиний сорвал корону с головы Двенадцатого примарха и сбросил труп на ступени Санктума. С одним только этим уже невозможно смириться. Она никогда бы не поверила, если бы не видела нечёткие записи со шлемных камер, на которых громадное тело Ангрона падало на землю и разбивалось о ступени.

После смерти отца его легионеры утратили последние остатки разума, обезумели, словно берсерки. Рапорты без конца кричали о том, что Пожиратели Миров в бездумной ярости нападают на своих союзников и друг на друга. Даже отчёты, сообщившие об унизительной смерти Ангрона, пришли не от космодесантников, а от людей из района Санктум Империалис Палатин, кто по какому-то недоразумению ещё остался в живых.

На других гололитах воины из Тысячи Сынов… изменялись. Многие из них претерпевали стремительные мутации, броня лопалась под давлением плоти; казалось, несчастные впадали в неистовство, в психическое буйство. Мир вокруг них превращался в камень, стекло и мясо — и поначалу никто не понимал почему. Козни это Сигиллита, гнев Императора? Или боги выражали так своё недовольство?

Саррин знала, что это не так, хоть и не могла сказать откуда. Просто больше ничего не имело смысла. «Магнус тоже погиб».

Попытки связаться с офицерами Пожирателей Миров на поверхности закончились полным провалом. Капитану отвечали крики и помехи, и она слышала завывания, которые наводили на мысли о боли, какую она никогда бы не хотела познать.

Наконец Лотара прекратила даже стараться и просто смотрела на гололиты, живописавшие карнавал кровопролития и мутаций.

Двое примархов мертвы.

Два легиона одновременно потеряли рассудок.

Только один из Пожирателей Миров оставался спокойным. Рядом с Лотарой преклонил колени Кхарн, безмолвно наблюдая в окулус за горящей Террой. Его не интересовали гололиты, светившиеся над консолями экипажа. Его ничуть не трогали отчаянные рапорты. Кхарн молча наблюдал, как медленно вращается и горит мир.

Когда связь с поверхностью всё-таки появилась, канал искажали помехи. Саррин вгляделась в изображение на окулусе. Похоже, она собиралась говорить с существом, которое состояло из трёх сросшихся безногих людей и смыкалось с полом и стенами кабины арками из костей и пульсирующей красной плоти. Его руки расползались на трубки и кабели, образующие источники питания для различных механизмов. Оно смотрело шестью глазами и отвечало тремя ртами, ни один из которых даже отдалённо не напоминал человеческий. В голосе чудовища звучало напряжение, и было видно, что ему трудно произносить слова.

— Говорит принцепс Улиенна Грун из Легио Аудакс. Я командую «Хиндарой». Ангрон погиб. Наступление провалилось. Мы не сможем держать врата Вечности открытыми, если нам немедленно не пришлют подкрепления.

Большая часть существа отмерла. Целые участки его тела покрылись пятнами разложения. То, как оно соединялось со своим окружением, похоже, неким образом поддерживало в нём жизнь, но на все конечности силы не хватало. Четыре глаза из шести заплыли молочной белизной — в лучшем случае ослепшие, но, вероятнее всего, они уже разлагались. Качество передачи не позволяло рассмотреть всё в подробностях.

— Чтоб тебя, — выдохнула Лотара.

— Ангел… — проговорило существо, и его голоса оборвались стоном перенапряжения. Три языка, два из которых почернели и покрылись множеством ран от неуклюжих клыков, быстро облизнули нижние части лиц. — Мы не смогли…

Окулус потемнел. Светильники командной палубы, и без того приглушённые от недостатка энергии, внезапно вспыхнули тревожно-красным. На корабле так давно не звучала боевая тревога, что изнурённая команда не сразу поняла, что происходит.

— Щиты на полную! — крикнула Лотара. Несколько офицеров уже разгоняли генераторы с минимальной мощности до активной защиты. Корабль задрожал, но это был не глубокий гул от ударного повреждения, а дрожь от расплескавшегося по пустотным щитам вражеского огня. — Что за хрен по нам стреляет?

Лотара встала перед троном, наконец-то чувствуя себя собой — больше, чем за все предыдущие месяцы. Её мозг снова набирал обороты. «Измена, — подумала капитан. — Кто-то из флота стреляет по нам, и этот кто-то скоро сдохнет».

— Рулевой, выводи нас на геостационарную орбиту и вызывай приписанную к нам эскадрилью. Запускай дополнительные реакторы и выдвигай орудия. Кто бы по нам ни палил, он об этом пожалеет.

Один из офицеров, что сидел за консолью вокса, держал руку у присоединённого к черепу наушника.

— Говори, — приказала ему Саррин.

— Весь флот атакован, — сообщил тот, глядя мимо Лотары.

— Докладывай мне, а не моему трону, — велела капитан.

Глаза офицера расфокусировались: он обрабатывал сразу несколько десятков перебивавших друг друга голосов с нескольких десятков звездолётов.

— Нас атакуют не с другого корабля, а с поверхности. Непрерывно обстреливают весь флот.

Кровь застыла в жилах Лотары. На поверхности осталась лишь одна установка, способная…

— Отходим из зоны поражения. Пусть нас прикроет вторая эскадрилья. Открой канал связи с «Мстительным духом».

«Завоеватель» затрясся, медленно разогревая двигатели. Пустотные барьеры продолжали дрожать.

— Флагман удерживает позицию в верхних слоях атмосферы. — Офицер у консоли помолчал. — И… его щиты опущены.

Лотара повернулась к мужчине.

— Что?

— Щиты флагмана опущены.

— На минимальной мощности?

— Нет. — Он снова обращался к её трону, а не к ней самой. — Полностью опущены.

Окулус снова ожил. Поначалу на нём крутилась метель сильных помех, но потом они немного разошлись и показался силуэт «Мстительного духа». Вокруг него звездолёты всех типов, усеянные отметинами от попаданий, отходили с прежних позиций, чтобы избежать огненной бури, что поднялась с поверхности. Только флагман оставался на месте. Его обстрел не затронул. В плотном строю корабли вспыхивали и горели, пытаясь вырваться на свободу, но «Мстительный дух» не двигался, невозможно невредимый.

— Входящий сигнал, — выкрикнул офицер, исполнявший обязанности магистра вокса.

Центральный геополитический терминал вернулся к жизни и спроецировал образ сурового легионера в цветах Белых Шрамов. Мигающее изображение окрасило обращённые к нему лица неверным голубым светом.

— Я Шибан-хан из Пятого легиона, в настоящий момент исполняющий обязанности регента-командующего космопорта Львиных врат. Это моё послание флоту псов-предателей, претендующих на небо Терры. Скоро вы обнаружите, что противоорбитальные защитные системы Львиных врат снова в рабочем состоянии. Конец сообщения.

Гололитический образ исчез. Просто пропал. Лотара почти засмеялась. Кровь Императора, она восхищалась тем, как держался Белый Шрам.

Развеселившись, капитан повернулась, чтобы впервые за несколько недель занять свой трон. Она подошла к огромному сиденью из перекрученного металла и замерла.

— Не смотри, — произнёс Кхарн. Он был всё так же безоружен, в броне, разбитой убившими его ударами.

Но Саррин уже смотрела. Смотрела и не могла отвести глаза.

На её троне восседала кровожадная тварь — монстр с блестящими чёрными глазами и кошмарным телом, будто по чьему-то извращённому капризу сам корабль обрёл отдалённо человеческую форму. Чудовище на троне носило её униформу, с её знаком Кровавой Длани на тощей груди. Седеющие чёрные волосы завязаны в жалкий пучок, в полуоткрытой щели рта виднелся целый арсенал зубов, похожих на зубья пилы. Вид твари очаровывал, как очаровывает вид высших хищников. Её фигура излучала ту же смертельную опасность.

И она намертво слилась с троном. Судя по тому, как её конечности погрузились в тёмный металл, она не вставала с него месяцами. Неприятно человеческая голова качнулась влево, вправо, носовые щели расширились, когда она принюхалась к воздуху — бесстыдно, как животное.

Тварь казалась голодной. Как вампир.

— Это Лотара Саррин, — сказал Кхарн.

Лотара отшатнулась. Тварь не обратила на неё никакого внимания. Глаза без белков влажно мигали окровавленными мембранами. Когти длиной с ножи клацали по подлокотникам железного трона.

— Отправьте сигнал на «Мстительный дух», — произнесла тварь на троне Лотары Саррин скрипучим голосом, немного похожим на голос Лотары Саррин. — Сообщите магистру войны, что мы готовы.

Команда немедленно повиновалась без малейших признаков страха, с одним лишь усталым послушанием.

Лотара вспомнила слова магистра войны несколько дней назад. «Ты не Лотара Саррин».

Она повернулась к Кхарну и сказала то, что должна была сказать, сама не вполне в это веря:

— Эта тварь… не я. Я Лотара Саррин.

— Ты — призрак, — возразила прикованная к трону хищница. В её низком, по-змеиному свистящем голосе звучало сочувствие. — Ты — то, что «Завоеватель» помнит о Лотаре Саррин. Ты — воспоминание машинного духа о том, что было когда-то, живущее ложной жизнью вместе с другими привидениями, что бродят по залам моего корабля.

— Я Лотара Саррин, — повторила Лотара, и твёрдость тона сделала её утверждение ещё более отчаянным.

— Ты даже не первый из моих призраков, — заявила тварь, и в её чёрных глазах блеснула искренность. — «Завоеватель» снова и снова призывает тебя, как и других. Он возвращает мёртвых, которых помнит, и живых, которые изменились. Команду преследуют их прежние воплощения. Эти духи — лишь одна из многих причуд корабля, просыпающегося в эмпиреях. С первыми из вас я была вежлива. Теперь стараюсь вас игнорировать. Вы расстраиваетесь, когда узнаёте правду.

— Я Лотара Саррин, — ещё раз заявила она шёпотом, вылетевшим из её рта, словно пар.

— А знаешь, что я думаю насчёт тебя? — Хищница склонила голову, разглядывая призрак. — Ты — вырезанная из меня слабость. Ты — одолевавшие меня сомнения, которые тревожат корабль. Ты — та часть меня, что хотела покинуть «Завоеватель».

«Я Лотара Саррин», — подумала женщина, но ей не хватало голоса, чтобы подкрепить тающую уверенность.

Призрак тускнел на глазах. Лотара перестала думать о нём и откинулась на спинку своего грязного трона. Несомненно, скоро появится другой — придёт, сбитый с толку, из населённых привидениями залов корабля. Он тоже сможет управлять малой частью систем корабля и будет считать себя хозяйкой «Завоевателя».

— Входящее сообщение, — обратился к ней магистр вокса. — Только текст, переданный импульсами извне Солнечной системы. Флот перехватил его на пути к Терре.

Шевельнув когтями, Лотара открыла канал связи. Сообщение извне? День определённо становится всё интереснее.

Она вывела сообщение на покрытый запёкшейся коркой экран, встроенный в подлокотник трона, и пробежала по строчкам чёрными глазами без белков. Почти бессознательно окровавленные губы растянулись в ухмылке, обнажив белоснежные кинжалы, что заменяли ей зубы.

— Кто бы знал, что владыка Тринадцатого легиона так сентиментален… — проговорила Саррин сквозь нити розоватой слюны. — Продолжайте блокировать сигнал. Не позволяйте ему достигнуть поверхности.

Сангвиний опускается на землю. За его спиной врата Вечности. Он уже давно вышел за пределы истощения и сжёг все резервы собственного тела. За прошедшие месяцы он перенёс множество лёгких и серьёзных ранений, и под разбитой золотой бронёй он словно сшитый из кусков восставший мертвец.

К нему подходят двое сыновей — они несут его упавший меч и золотое копьё. К стыду Ангела, боль не позволяет ему узнать их по знакам отличия на доспехах. Но примарх всё равно благодарит воинов и принимает клинок по имени Обагрённый. От копья Телесто в этот раз он отказывается.

Какой бы скверной ни был насыщен огонь, вырвавшийся из черепа Ангрона, рука Сангвиния сильно обожжена. Пальцы в обугленной перчатке сгибаются, но с трудом, их связки ослабли. Это далеко не худшая из его ран, но с самой тяжёлой он ничего не может поделать. Ярчайший Ангел только чувствует, как что-то растекается по венам, как жгучий яд кристаллизуется в суставах, затрудняет дыхание. Брат никогда не стал бы использовать яд. Это нечто иное, намного хуже.

Сангвиний всё ещё держит Гвозди Мясника — корону Ангрона. Наполовину биологическая, наполовину эфирная штука в руке примарха напоминает дохлого спрута из мокрой стали. За ним, как триумфальные ленты, тянутся более короткие косицы и остатки позвоночника. Ангел переворачивает машину-паразита — причину стольких страданий и раздоров — и видит последние искры порченых электрических сигналов, пробегающие по кабелям-сосудам. На бритвенно-тонких ниточках свисают окровавленные глаза его брата.

Ангел бросает последний взгляд на орду магистра войны — на чудовищ, что подбираются всё ближе, на Пожирателей Миров, забывших себя во взаимной резне, на титанов, готовых расстреливать своих, если это даст хоть крошечный шанс поразить примарха. Они вымещают свою ярость на пустотных щитах Санктума, лишь украшая воздух рядом с вратами Вечности призматическими радугами и фракталами.

Королевский тракт выгибается с оглушительным треском ломающегося мрамора. Статуи, что стоят вдоль проспекта, искажаются, превращаясь в греховные образы. Земля разверзается, пламя опаляет её, и то, что ожидает человечество после смерти, вылезает из бездны, цепляясь когтями за края разломов. Боги здесь. Реальны они или нет, но боги уже здесь.

— Врата! — кричат ему кустодии и собственные сыновья. — Закройте Врата, закройте Врата! — Верные солдаты сражаются и умирают повсюду вокруг него: одни так близко, что он может их коснуться, другие только-только добрались до портала, третьи ещё проливают кровь в последнем отчаянном отступлении. Те, кто входит в тень Санктума, выживут — на какое-то время. Те же, кто остаётся снаружи…

Многим, слишком многим уже не добраться до Святилища, и они умирают несколькими широкими ступенями ниже, ибо это непреодолимо далеко. Окружённые врагами, защитники бьются отчаянно, но их не спасти. Сердце Сангвиния разрывается при виде такой доблести и при мысли, что он должен от неё отвернуться.

— Сир! — кричит из потока отступающих воинов его сын. Это Несущий Печаль — тот, что по собственной воле отправился в позорную ссылку на Терру. Сейчас стоит плечом к плечу с Расчленителем. Двое сыновей, что подвели примарха в лучшие времена, теперь, когда почти всё потеряно, вызывают у него гордость. Ангел любит их, как любит весь свой легион. И хотя он никогда не произносит это вслух, больше всего его сердце болит за неудачников, за тех, кто изо всех сил боролся, чтобы достичь совершенства, которое остальные принимали как должное. — Сир! — кричит Зефон, сражаясь рядом с братом в тени отца. Его столь знакомые черты искажает отчаяние. — Врата!

Сангвиний расправляет больше не белые крылья — они обожжены, местами разодраны до крови, местами из них вырваны перья — и взмывает ввысь с мечом в одной руке и Гвоздями Мясника в другой. Поочерёдно он разбивает вражеские цепи, что крепко вцепились в створки врат Вечности. Какие-то рвутся с одного удара, каким-то требуется два, но всякий раз железо Аудакс поддаётся под клинком примарха.

Снова скрежещут освобождённые механизмы ворот. Последним из Кровавых Ангелов, чтобы успеть пройти в них, нужно бежать сломя голову. Не все так поступают. Некоторые решают развернуться, принять бой, обеспечить братьям ещё несколько драгоценных секунд. Сангвиний опускается между закрывающимися створками. В эти мгновения примарх и сам не знает, куда пойдёт — назад в Санктум или вперёд, в битву, к тем, кто решил встать в арьергарде и драться до конца. Он знает, чего хочет, но ему ведомо и то, как он должен поступить.

Ангел Императора бросает на землю остатки мозга своего брата и давит их сабатоном. А после он отворачивается от войны, что бушует снаружи, и врата Вечности закрываются за ним с грохотом, который пронизывает до глубины души.

Этот грохот делит его жизнь на две части. За спиной остаётся прошлое. А впереди ждёт судьба.

ЭПИЛОГ. Голос в темноте

Сангвиний!

Мне неизвестно, что происходит на Тронном мире. Не могу даже представить, какие ужасы вам пришлось перенести.

Но я твёрдо знаю одно: всего через несколько дней я буду у края системы, а через земную неделю — в небе над Террой.

Со мной вся мощь Тринадцатого легиона, и я не один: пришли вести, что нас нагоняют Лев и Русс во главе авангардов Первого и Шестого. Наших сил достаточно, чтобы очистить небеса и вырвать планету из когтей Архипредателя.

Не теряй надежды, брат. Больше я ни о чём не прошу. Ты ведь сможешь? Ты выстоишь в эти последние, решающие часы? Победа и Месть, близнецы, что так долго ускользали от нас, уже грядут. Война окончится, как только я достигну Терры.

Держись, во имя Императора и Империума, который мы вместе создали.

Скоро я буду с тобой.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Просветим их!

Магистр войны Хорус Луперкаль,

из «Возвышения Хоруса» Дэна Абнетта, год 2006

1

Скажу вам честно, у меня были опасения, когда я начинал читать «Ересь Хоруса».

Я немного боялся того, что могло мне открыться в мифическом прошлом Империума. Я думал, что лучше бы ему оставаться в недосказанных, противоречащих друг другу легендах, и беспокоился, что Тёмное тысячелетие потеряет свою значимость, если всё внимание и любовь достанутся «Ереси Хоруса». С другой стороны, я влюбился в серию, едва только прочёл первую страницу «Возвышения Хоруса».

Я знаю, что в душах многих людей происходило нечто подобное, и сам до сих пор не сумел разрешить это противоречие. Лучший выход, который я нашёл, — это признать, что падение Рима, с его масштабами и временным охватом, не менее увлекательно, чем осада Трои, — но по-разному и по иным причинам. Однако мне эти события одинаково интересны.

Цитата в начале этого послесловия очень важна. Когда говорят о «Возвышении Хоруса», чаще всего приводят другую: «Я был там, когда Хорус сразил Императора». Я понимаю, почему все выбирают именно её. Это остроумное высказывание. Звучное. В нём присутствует мрачный юмор. Но ближе к концу романа вы видите фрагмент диалога, который выражает дух Warhammer 40,000 точнее любой из когда-либо напечатанных фраз, который описывает сущность любой здешней цивилизации и который убедительнее всего показывает нам место Империума Человечества в сердце этого мира.

«Просветим их!» Просто задумайтесь. Что это за боевой клич?

Как во многих произведениях о войне и книгах жанра «гримдарк», сюжет и пафос Warhammer 40,000 обычно не о том, чтобы победить врага или получить в итоге награду. Они о надежде, которую находишь в жизни, о мгновениях человечности среди боли, о ярости, которую ощущаешь, когда умирает свет. Мы рассказываем историю Трои не потому, что все её герои верили в правильные вещи и в конце, взявшись за руки, пошли навстречу закату. Мы рассказываем её потому, что понимаем их неправоту и упрямство и сопереживаем им, потому, что видим, к каким прекрасным и ужасным последствиям всё это привело. Вот почему эта история и другие такие же, как она, остаются с нами навсегда.

Когда я впервые прочёл «Возвышение Хоруса», мне было двадцать пять лет и я лежал в постели с таким тяжёлым гриппом, что в глазах темнело, стоило приподнять голову. Чтение мне было противопоказано — даже проглядывая дозировку лекарств, я чувствовал, будто глаза варятся прямо в черепе, — но «Возвышение Хоруса» было ни на что не похоже. Я проглотил его за день, а назавтра перечитал ещё раз.

То есть, вы представляете моё состояние: забитый соплями череп словно зажат в тисках, а я читаю книгу, которую вообще не собирался читать, и не могу остановиться.

Ближе к концу истории Империум имеет дело с ещё одной человеческой империей — интерексами, которые значительно более просвещены, чем сам Империум: они принимают к себе ксеносов, которые могут послужить благу цивилизации, знают больше о Хаосе, чем любой имперский персонаж, и нехотя готовятся разделить это культурное богатство с развивающимся Империумом Людей. Напротив, Империум — это новорождённая держава, ничего не знающая о том, как устроена Вселенная, и способная взаимодействовать с другими фракциями лишь на самых воинственных условиях. Куда уж очевиднее — даже называется всё это их предприятие Великим крестовым походом! В нарративе немало подтверждений тому, что имперцы — никакие не Хорошие Парни. Они бороздят Галактику и предлагают другим планетарным государствам присоединиться к ним или погибнуть. У иных рас нет и того выбора: им обычно остаётся только погибнуть.

Мы (читатели, игроки и фанаты), возможно, ассоциируем себя с Империумом просто потому, что мы сами люди, но даже в условном Золотом Веке человечество возвело невежество в абсолютную ценность. Вот в чём смысл. Вот в чём трагедия. И вот чем Warhammer 40,000 привлекает особенно сильно. Никто не прав. Все в какой-то степени ошибаются. Разлагающийся Империум существует во лжи, невежестве и по чистой инерции. Во мраке далёкого будущего есть только война.

Но что происходит, когда новорождённый Империум отправляется на войну? Наш возлюбленный Империум, который гордится своими варварскими корнями и упивается собственным невежеством… Встретив сопротивление со стороны этой высокоразвитой империи, магистр войны имеет дерзость крикнуть своим астартес: «Просветим их!».

Вот он, Империум как он есть. Ужасающе, трагически, неотразимо неправ — и всё же убеждён в своей абсолютной правоте. Это убеждение так или иначе красной нитью пройдёт сквозь души каждого персонажа в течение следующих десяти тысяч лет.

Ничто из этого для вас не ново, я знаю. Это подразумевается и явно проговаривается в тексте, причём с самого начала.

И вот мы подходим к концу книги. Точнее, к началу конца.

2

«Во мраке далёкого будущего есть только война». Сколько раз мы слышали эти слова?

Очевидно, Warhammer 40,000 — не наше далёкое будущее. Это вселенная, где существует второй уровень бытия и где душу каждого живого существа поглощают созданные действиями и эмоциями всех смертных полуразумные бури, которые, в свою очередь, превращаются в осколки самих себя. Этот мир был бы нашим будущим — если бы всё это существовало.

У нас есть для этого названия. Варп. Боги Хаоса. Демоны. Когда мы обсуждаем их за кулисами, то употребляем выражение «в корне сломанная вселенная». «Мясо» мира Warhammer 40,000 составляют тоталитарный гнёт, сенильная дистопическая тирания и множество рас, которые медленно, но верно перестают противиться собственному вымиранию, тогда как варп и его аспекты образуют метафизические «внутренности» этого мира.

Теперь немного приблизим изображение.

Половина Империума восстала против Императора. Сцена готова к представлению, которое сделает вселенную такой восхитительно мрачной на следующие десять тысяч лет.

Приблизим ещё раз.

Терру атакуют. Она окружена военным флотом, её поверхность пылает. Это конец Осады.

Теперь остановимся. На минуту задержим эту картину в объективе. Посмотрим на горящую Землю.

На орбите и на поверхности находятся триллионы людей и миллиарды военных машин в составе миллионов полков, подразделений и групп, в сотнях и тысячах отдельных районов боевых действий. За сорок лет сложено множество противоречащих друг другу историй, составлены списки сотен персонажей. Об одних уже написали. О других ещё напишут. Третьих даже не трогали. Четвёртые вообще не оживут, если ты не вдохнёшь в них жизнь.

Перед тобой чистая страница.

Какую историю ты расскажешь?

3

Каждый писатель получает заказ на книгу по-разному — точно так же, как по-разному справляется с питчингом, синопсисом и написанием текста. Мне всегда везло: я получал заказы менее официальным путём благодаря доверию редакции и слепой удаче.

Но с «Осадой Терры» всё сложилось по-другому. Теперь не я забрасывал папку входящих сообщений моего редактора идеями о развитии персонажа и предложениями по срокам. Нет, на этот раз редакция решала, кто и о чём пишет. Это был довольно-таки (читай: безумно) нервный процесс. Не то чтобы нас заставили долго ждать, но я всё равно проверял входящие примерно каждые семнадцать секунд с момента, как закончилась последняя встреча по «Ереси Хоруса».

После этого начались совещания по «Осаде Терры». С возрастающим ужасом мы стали понимать, что десять лет обсуждений «Ереси Хоруса» служили не более чем тренировкой. Теперь дополнительные колёсики сняли, в лексикон вошли новые ругательства, и мы приступили к настоящей работе.

Я читал послесловия к шести предыдущим романам и рискну сказать, что примерно представляю, о чём будет сказано в послесловии к следующему. Другие авторы говорили об увлечении всей жизни; о том, какой честью для них было написать книгу для цикла «Осада Терры»; о давлении от ожиданий; о том, как трудно решить, что из написанного убрать, а что оставить. Они говорили о том, как краткие, в одно предложение, описания превращаются в целые романы с запутанными линиями повествования. Они говорили о тяжести бесконечных совещаний и многих, многих цепочках электронных писем, где обсуждались сюжет, история, последовательность событий и всё прочее. (Я начал подсчитывать электронные письма, которые относились только к романам «Осады», но мне надоело, когда их количество перевалило за тысячу. И до конца было ещё далеко. Только за месяц мне прилетало более двухсот.)

Ещё они говорили о более эмоциональных вещах, таких как чувство меланхолии, которое возникает, когда заканчивается книга. Это чувство бывает — позвольте мне выразиться языком Архана Лэнда — пугающе интенсивным. В этот момент ты понимаешь, что больше никогда не будешь работать с этой преданной, дружной, творческой командой. Другие уже говорили о том, каково это — работать в коллективе, где эго полностью уходит на задний план (а в случае с писателями это непросто, уж поверьте) и все прикрывают друг другу спину; где мы испытываем радостное напряжение и напряжённую радость, когда углубляемся в противоречащие друг другу описания, чтобы проложить курс сквозь хаотичные (а временами — шаткие) основы Warhammer 40,000.

Обо всём этом уже сказано. Вы это читали. Вы это знаете.

Но я понимаю, что многие читатели хотят узнать закулисные подробности. Я горжусь этой штукой, которую вы держите в руках (или читаете с экрана, или слышите из наушников). И я благодарен за то, что вы справились со всеми этими предложениями и добрались до конца.

Так о чём же на самом деле «Отголоски вечности»? Что это за книга и каковы её истоки? Почему она такая и в чём причина этой таковости?

4

У каждого романа свой вкус.

Мне очень повезло, что я получил именно эту книгу. Да, я так её хотел, что самому стыдно; но мне повезло ещё и потому, что я стоял на плечах всех остальных авторов и всех остальных романов, которые вышли раньше. Я прочитал их книги и решил, в какую сторону пойдёт сюжет моей. Я смог разобраться, с каким масштабом работали они, и решить, на что сам направлю внимание. В этом отношении — а ещё в том, что я получил возможность завершить сюжетные арки некоторых персонажей (а это всегда любимая часть повествования у читателей), — мне и вправду невероятно повезло. Мы, завершающее трио — Крис, я и Дэн, — очень благодарны за это.

Но передо мной встала проблема. Я прочитал шесть предыдущих книг, пришёл в восторг от их масштаба и огромного количества героев, и я знал, что будет в восьмой части «Осады» — следующей после моей.

На протяжении шести романов мы наблюдали за глобальной и метафизической войной. Мы следили за эпическими сюжетами, в которых сотни персонажей занимались разными делами по всей Терре. У нас сложилась прекрасная Большая Картина происходящего, её приближали и удаляли (и ещё удаляли… и ещё…), насколько того требовала история и её масштаб. Это само по себе замечательно, но это уже было. И когда я предложил изменить тон моего романа, команда меня полностью поддержала.

Мне хотелось приблизить картину, погрузиться так глубоко, как только бы получилось, и показать последние дни войны глазами нескольких людей, застигнутых в пламени исхода.

Это должна быть война глазами людей, ослеплённых пылью, людей, чьи сведения неумолимо устаревают, а снаряжение ломается. Хаос набирает силу, но никто не знает наверняка, что это для них означает, кроме разгула непонятных ужасов на Терре. Ни один полк не избежал потерь. Все разбиты усталостью. У кого-то не осталось сил ни на что, кроме терпения. Неудивительно, что, проводя свои обычные литературные исследования, я часто обращался к собственным старым записям разговоров с ветеранами Второй Мировой и ко многим историческим книгам о войне. Что ты на самом деле можешь увидеть на поле боя, среди пыли и шума? Что ты знаешь о большой войне, когда ты в самой её середине?

«Всего несколько персонажей, — сказал я на одной из первых встреч смущённо, как я обычно говорю, когда приходится высказывать идею вслух, а не писать о ней. — Просто, знаете, несколько персонажей, защищающих стену. Кто они, как туда попали и о чём думают теперь, когда им некуда деваться».

На совещаниях я говорю немного. По большей части идеи приходят ко мне много позже, когда встреча уже давно закончилась и я в тишине у себя дома. И всё же я ходил на встречи по «Осаде» с чувством, что в седьмой книге всё должно идти определённым образом.

Там не будет недель глобальной войны — только несколько дней, не больше. Не будет огромного количества персонажей. Не будет Вечных. Не будет внутренних монологов Хоруса. Не будет Абаддона, который ждёт своего часа как будущий магистр войны. Не будет объяснений грандиозных планов. Для всего этого в моей книге нет места. Всё это уже было и будет, но моя книга — это конец Осады глазами тех, кто воюет. Тех, кто потерял себя на службе Хаоса, и имперцев, сражающихся на войне, которую они толком не понимают. Моя книга о том, что они думают о войне и о самих себе, и о том, что они узнают о себе в шаге от победы или поражения.

Я хотел, чтобы эта книга была более камерной; чтобы она увлекала, но по-другому.

5

О Кровавых Ангелах и легионе Неумерших:

«На геносемени Кровавых Ангелов лежит древнее проклятие мутации, незримая порча, прикрытая изяществом, умом и доблестными деяниями, коими с полным правом может похвастать благороднейший орден. И всё же в очах сынов Сангвиния горит жажда, утолить которую можно лишь человеческой кровью. О да, мудрее будет лишь прошептать слово, что проистекает из тьмы времён, отягощённых веками и страхом, слово, что вторит поступи Кровавых Ангелов… вампиры».

«Кодекс Империалис», 1993 год

Кровавые Ангелы находятся в удивительном состоянии перехода. Красный керамит — пока лишь тонкий слой на старом сером легиона Неумерших.

Мы часто говорим, что Кровавые Ангелы — олицетворение Ренессанса в силовой броне, но только не здесь и не сейчас. В описываемый период они ещё недалеко ушли от своего каннибальского прошлого. Они полны надежд и стремятся оправдать ожидания Сангвиния. Позже они будут более сосредоточены на себе, и то, что сейчас они делают ради самовыражения и самосовершенствования, в дальнейшем станет для них защитой против усиливающейся Красной Жажды и недавно появившейся Чёрной Ярости.

В ходе Великого крестового похода искусство для них — это связь с человечностью в себе. Позже оно станет единственным способом сохранить её остатки.

Писатели из Forge World, от Алана Блая до Нила Уайли и Ануджа Малхотры, хорошо поработали над историей Кровавых Ангелов, и «Отголоски вечности» развивают многие их идеи. Было сущим удовольствием, основываясь на их видении, писать о первой встрече Императора и Сангвиния, как и о запятнанном кровью IX легионе до встречи с примархом.

В каком-то смысле Кровавые Ангелы ищут себя. Хотя они ещё не испытали те страдания и не приобрели те черты, которые позже будут характеризовать их как орден, в их пути между двумя различными образами есть своё очарование.

Амит и Зефон — две разные грани одного алмаза «Кровавый Ангел», и каждый в той или иной степени воплощает собой разные аспекты легиона. Многие читатели заметят, что эти два персонажа также воплощают идеи орденов, которые им предстоит основать, — соответственно, Расчленителей и Погребальную Стражу. Сейчас они оба Кровавые Ангелы, но, как и в случае со всеми воинами-астартес, культура легиона подталкивает их в определённых направлениях. У Амита есть те черты берсерка, которые обновлённые Ангелы стараются подавить, и развитие этого персонажа помогает проследить, как его ангельское перерождение наложилось на прошлое каннибала. Зефон ближе к идеалу ангела, но обстоятельства усиливают более тёмные аспекты его кровной линии. Возможно, он смог побороть кровожадность, которая составляла сущность старой гвардии легиона, но он настолько же вампир, насколько и ангел.

Как же я спешил поскорее приступить к повествованию о Кровавых Ангелах! Я так долго этого хотел и наслаждался каждой минутой.

О Ка'Бандхе:

А вот этот рабочий процесс шёл не без сбоев.

В один из самых бестолковых моментов в наших исследованиях у нас на руках оказалось примерно девятьсот противоречащих друг другу географических отчётов о том, что вообще такое «врата Вечности» и где они находятся. В те времена, когда география Терры была намного примитивнее, их называли то Последними вратами, то вратами Вечности. Судя по некоторым источникам, они стояли на земле, по другим — находились под землёй; в одних говорилось, что они были входом в Санктум Империалис, в других — в Императорское Подземелье, и ещё мы нашли случайные вопросы с конвентов, где упоминалось, что они буквально служили дверьми в Тронный зал Императора. Для блага «Осады Терры» со всем этим требовалось разобраться. Когда мы подробно, в стиле географического справочника, составляли карту Терры, то остановились на том варианте, который имел наибольший смысл, а также противоречил наименьшему количеству источников. Эта часть оказалась относительно простой.

Теперь насчёт Ка'Бандхи.

Ещё задолго до того, как началось обсуждение седьмой книги «Осады», мы задумывались о том, что делать с Ка'Бандхой. Или, скорее, что делать без Ка'Бандхи. Знаменитая битва уже случилась.

По старому лору Ка'Бандха победил Сангвиния на Сигнусе-Прайм, а потом ангелокрылый примарх взял реванш у врат Вечности. Книжная «Ересь Хоруса» всё изменила. В ней Сангвиний дважды встречается с демоном на Сигнусе-Прайм, терпит поражение в первый раз и побеждает во второй.

Команда не хотела вновь использовать Ка'Бандху в этой роли, потому что он, в общем, уже проиграл Великому Ангелу, когда канонический реванш хронологически сдвинулся с Осады к более раннему эпизоду Ереси. Когда другие авторы в своих послесловиях говорят о том, как трудно привести в соответствие друг с другом многие события из древнего лора — которые вообще-то предполагались скорее мифическими и/или аллегорическими, нежели реальными, — они имеют в виду что-то вроде этого.

С другой стороны, имелись врата Вечности, и Сангвиний просто обязан был сразиться перед ними с возвышенным демоном-князем Кхорна. Более того, это должно было иметь особое значение.

«Думаю, Ангрон подойдёт в самый раз», — сказал я.

Ангрон казался очевидным и уместным выбором. Настолько очевидным, что никто даже не возразил, все за столом просто покивали и пробормотали что-то одобрительное в стиле римского сената. Мы иногда так делаем — я вам покажу, если вы меня лично попросите.

Об Ангроне и Пожирателях Миров:

Как пали сильные. Как сильны падшие.

В «Отголосках вечности» Терра испытывает на себе несущее порчу воздействие Хаоса. Пантеон почти в апогее, и это заметно по постепенному ослабеванию щита Императора, по скверне в небесах и по непрерывному исцелению Ангрона. Хаос близок к полному господству. Стоит только взглянуть в небо — и вот они, боги. Хорошие времена для плохих парней, правда?

Ну…

С самых первых версий Warhammer Fantasy Battles и Warhammer 40,000 Путь к славе был особым понятием, самым настоящим процессом со своими правилами. Это условное обозначение для реального и метафизически-духовного пути, который проходит каждый персонаж, затронутый Хаосом. Одни навсегда остаются на первой ступеньке, так и не делая следующий шаг. Подавляющее большинство гибнет или превращается в отродья Хаоса, знают они об этом или нет. И лишь немногие достигнут конечной цели — станут демоническими князьями, или принцами (ура, бессмертие!) — и только тогда поймут, что стали неотделимой частью полуразумного божества.

Эта вселенная (сломанная в корне, не забудьте) сожрёт вашу душу. Кто-то верит, что избежит проклятья, играя в Великую Игру. Увы, карты в ней краплёные. Если проигрываешь, то теряешь больше, чем если бы вообще не играл. Если выигрываешь, то всё равно проигрываешь, только иначе.

Самоидентификация — моя любимая тема. «Остаёшься ли ты собой, если?..» — это один из классических вопросов жанра фантастики, и, разумеется, им задаются все направления философии. В описываемое в книге время Ангрон — воплощение ярости неистового бога. Он буквально часть Кхорна. Сколько же в нём остаётся от настоящего Ангрона?

Зависит от капризов бога, но ответ всегда один — «слишком мало». В этом и трагедия.

Каргос — пример цены, которую Пожиратели Миров платят войне. Гвозди разъедают то, что осталось от апотекария, опустошают его, превращают в то, кем суждено стать всем Псам Войны. Всё это время его направляет (кто-то сказал бы «им манипулирует») Инзар, как тёмная сторона связи между двумя легионами. Их отношения напоминают братские узы между Кхарном и Аргелом Талом, но они омрачены временем и обстоятельствами.

А Лотара…

Мне понравилась идея описать корабль Хаоса, который всё более поддаётся порче, но с неожиданным поворотом. Не с точки зрения чудовища на борту звездолёта, но глазами одного из призраков, обречённых бродить по его палубам.

Кто на самом деле Лотара — монстр на чёрном троне, который командует «Завоевателем»? Или тень (тени?) мертвеца, что блуждает по собственному кораблю? Или часть её есть в каждом из этих воплощений? Или ни в одном, и она фактически мертва, подменённая чудовищными отголосками своей личности?

Я люблю такие вопросы, особенно когда ответ на все четыре: «Вообще-то да».

О Вулкане и Магнусе:

Магнус Красный был популярным персонажем с самого зарождения вселенной Warhammer 40,000. Магнус и Тысяча Сынов всегда были легионом предателей, которых предали; легионом, с которым несправедливо обошёлся Империум; легионом «хороших плохих парней» — по крайней мере, в глазах многих читателей и фанатов.

И это правда. И за это я тоже их люблю. Но одновременно это и ложь. Точнее, не вся правда.

Warhammer 40,000 так задуман. Один из самых привлекательных элементов мира, который делает персонажей правдоподобными, — то, что никто из них не прав. Если вам нужна фракция или герой, которые так и дышат правотой — моральной, духовной или сюжетной, — то вам в другую вселенную. Warhammer работает не потому, что кто-то прав, а потому, что все гарантированно неправы. Они достоверны в своём невежестве. Иногда их обманывают. Иногда своё восприятие реальности приводит их на, казалось бы, надёжный, но в конечном итоге гибельный путь. Иногда (чёрт, да почти всегда) дорога в ад вымощена благими намерениями. Это намного важнее для описания персонажа и намного реалистичнее.

В любом случае вечная правота — это скучно. Никто не любит зазнаек.

Команда обсудила многочисленные грехи Магнуса (тут вспоминается очень своевременная и удачная мысль Грэма Макнилла; спасибо, Джи-Мак!), и с этим багажом Вулкан отправился в Паутину, чтобы разобраться с Алым Королём.

Как и во всех противостояниях между воплощениями их различных аспектов, каждый в чём-то прав и в чём-то неправ. Взгляды примархов обоснованы их жизненным опытом. Бесспорно, оба проигрывают. Магнус сталкивается лицом к лицу со своими заблуждениями — хотя, учитывая его любовь к Трагедии (с большой буквы Т), вряд ли он когда-либо полностью их осознает. Вулкан же встречает всё больше свидетельств того, что Империум, возможно, не таков, как он думал, и что планы Императора всегда зиждились на шатком основании.

Слепец видит проблеск своих изъянов. Хороший человек видит проблеск истины — что он всего лишь шестерёнка в неисправной машине. Достаточно ли этого, чтобы изменить их точки зрения? Нет, абсолютно недостаточно. Но посеять в умах предательские семена сомнения? О да.

О Сангвинии:

Мне страшно хотелось написать всю книгу от его лица. Ответить на каждый вопрос, который когда-либо о нём задавали, показать в романе, какой он непобедимый и лучший во всём и так далее и тому подобное.

Но я не смог.

Знаю, такая книга стала бы популярной. И написать её легче лёгкого…

Но это было бы жульничеством.

К концу войны Сангвиний устал больше всех. Вот почему тот факт, что Ангел продолжает бороться, так сильно отзывается в наших сердцах и так поднимает дух защитников. Не потому, что он непобедим, но потому, что он, как и все остальные, истерзан, измучен — и всё равно он сражается. Девятый примарх не воплощает собой недоступное для смертных совершенство — это было бы слишком просто. Он воплощает ту доблесть, которой они и сами могут достигнуть. И Сангвиний это знает. Так он вдохновляет их.

Я прочитал много исторических книг, и лучшие романы в основном написаны с точки зрения персонажей, близких к историческим фигурам. Они не влезают в головы к Александру Великому, королю Артуру, Ахиллесу или царю Леониду. Они погружают читателя в историю о том, каково это — находиться в присутствии великих людей. Они описывают, каково проходить вместе с ними через эпохальные моменты, любить или ненавидеть их, бороться с ними или стоять на их стороне. Это истории, которые рассказывают о знаменитых мужчинах и женщинах во время зарождения их мифа глазами ближайших к ним людей.

Я люблю такие книги. В них всё кажется предельно реальным.

«Отголоски вечности» показывают Сангвиния глазами двоих его невезучих сыновей; глазами представителей Адептус Механикус, у которых есть множество причин ненавидеть примархов; глазами легионных трэллов и солдат Имперской Армии, кто практически поклоняется ему; глазами его братьев и племянников-предателей, которые завидуют Ангелу и презирают его совершенство.

Поэтому я не передаю мысли Сангвиния, кроме нескольких важных моментов озарения или уязвимости. Когда он впервые встретился с Императором. Когда врата Вечности оказались за его спиной. Когда их створки закрылись.

Хотя «Отголоски» больше, чем просто книга о вратах Вечности, роман мог закончиться только так — грохотом захлопывающихся створок.

Что аккуратно подводит нас к…

6

«Первый еретик». «Предатель». «Повелитель Человечества». «Отголоски вечности».

«Аврелиан». «Принц воронья».

Неплохой результат.

За время работы над сериями «Ересь Хоруса» и «Осада Терры» я отправил в печать более полумиллиона слов, главным образом в составе этих четырёх романов и двух повестей, которыми я страшно горжусь. Это была запутанная, унизительная, трудная, потрясающая, эмоциональная гонка, и вот мы уже у финиша.

Я вступаю на территорию, которую Архан Лэнд назвал бы «раздражающе эмоциональной», поэтому пора включать титры. Надеюсь, вам понравилось, как я дополнил мифологию. Надеюсь, вы рады были познакомиться с новыми героями и услышать истории, которые мне захотелось рассказать.

Спасибо, что позволили мне стать частью этого пути.

Аарон Дембски-Боуден

Графство Тирон, Ирландия

Октябрь 2021 года

БЛАГОДАРНОСТИ

В этот раз я должен поблагодарить многих.

Главная благодарность полагается всем Мастерам Осады — Джону, Гаю, Гэву, Крису и Дэну, по кому я буду безмерно скучать, ведь наша работа подходит к концу. Спасибо вам от всей души за поддержку, за то, что вытерпели бесконечную переписку по электронной почте, за перепроверки, за похвалы, идеи и потоки сознания. Сюда же надо отнести и пространные беседы с Джи-Маком, который сейчас завоёвывает обе Америки.

Было бы упущением с моей стороны отдельно не поблагодарить Дэна. Отчасти за многочисленные звонки по Скайпу в пять утра, чтобы обсудить планы на седьмую и восьмую книги «Осады» и их тёмный симбиоз, но в основном за его неустанные усилия в более личной области. Ты знаешь, о чём я говорю, Дэн. Спасибо тебе.

Ещё одна (но не менее искренняя) благодарность уходит Джейкобу, который все руки себе отбил, запечатлевая каждое слово, произнесённое на примерно восьми миллионах встреч по «Осаде Терры».

Спасибо доктору Дэниелу Смиту, Дж. Вуду и Ричарду Флетчеру за их «Ну, геологические процессы здесь пойдут вот так…», когда мы обсуждали уничтожение Терры. В равной степени я благодарен консультантам (особенно Дж. Кларку), которые помогали мне со специфическими вопросами по артиллерийскому делу, архитектуре и метеорологии.

Сердечное «ta, mate»[11] Робу Данфи за подключение к удалённому рабочему столу, когда в один прекрасный день пришлось спасать приличный кусок книги от случайного удаления.

Спасибо Альфабусе[12] за его идеи и эмоциональную поддержку. Чувак, ты офигенный. Я перед тобой в долгу. Спасибо Крису Метцену и Тоби О'Харе — за то, что всегда были рядом, если нужно было поздно вечером поговорить о психическом здоровье.

Спасибо Генри Кавиллу за приятные слова в нужный момент, хотя вряд ли прощу ему то, что он не ответил на моё (допустим, крайне неловкое) личное сообщение.

Спасибо Кейт Хамер (WarHamer 40Kate) и Ханне Хьюз буквально за каждое слово, что вы произнесли, пока я писал эту книгу.

Спасибо Нилу Робертсу за изумительную обложку (одна из лучших у тебя, Н!) и Франческе Баэральд за потрясающую карту.

И особая благодарность моему редактору Нику Кайму — по всем обычным причинам и примерно пятидесяти новым. И как профессионал, и как человек я слишком многим тебе обязан, чтобы это перечислять. У нас всё получилось, дружище.

Последнее, но не менее важное — спасибо читателям за ваше терпение и энтузиазм.

Часть дохода от этой книги пойдёт в Фонд онкологических исследований Великобритании и в «Приют Элли» — благотворительную организацию в Северной Ирландии, которая занимается исследованиями синдрома H-ABC и помогает семьям детей с этим заболеванием.

ОБ АВТОРЕ

Аарон Дембски-Боуден — автор признанных бестселлерами по версии New York Times романов «Первый еретик», «Предатель» и «Повелитель Человечества» о Ереси Хоруса, а также повестей «Аврелиан», «Принц воронья» и аудиопостановки «Гвозди Мясника». В рамках вселенной Warhammer 40,000 он написал романы «Копьё Императора» и «Рагнар Чёрная Грива», популярную трилогию о Повелителях Ночи, сборник «Армагеддон» из серии «Битвы Космодесанта», дилогию «Коготь Хоруса» и «Чёрный Легион», книгу «Дар Императора» о Серых Рыцарях и множество рассказов. Аарон живёт и работает в Северной Ирландии.

1. ↑ Искаж. от Тацит. Публий Корнелий Тацит — древнеримский историк и писатель. Приведённая цитата из его сочинения «Жизнеописание Юдия Агриколы». — Здесь и далее примеч. ред.

2. ↑ Высказывание расхоже называют греческой поговоркой, однако её истоки можно проследить до книги «Жизнь, которую мы ценим» (The Life We Prize, 1951) американского писателя, квакера и теолога Дэвида Элтона Трублада (1900-1994). Его формулировка звучит немного иначе: «Человек открывает смысл жизни тогда, когда сажает тенистые деревья, зная, что ему никогда не придётся отдохнуть в их тени» (A man has made at least a start on discovering the meaning of human life when he plants shade trees under which he knows full well he will never sit).

3. ↑ Искаж. диоксид серы — сернистый газ с характерным запахом, как у загорающейся спички, в высоких концентрациях крайне токсичен, при соединении с водой образует сернистую кислоту.

4. ↑ Искаж. метилизоцианат — органическое соединение, бесцветная летучая жидкость, применяемая в производстве гербицидов. Пожарои взрывоопасна, крайне ядовита, бурно реагирует с водой.

5. ↑ Здесь: сернистые.

6. ↑ Енохианский язык — искусственный язык, созданный в конце XVI века английскими оккультистами Джоном Ди и Эдвардом Келли. На енохианском языке будто бы говорили сверхъестественные существа — «енохианские ангелы».

7. ↑ Лэнд называет Дорна Четвёртым примархом, хотя по счёту тот седьмой. Рогал Дорн — четвёртый верный примарх (после Льва, Хана и Русса), но позднее Лэнд использует общую нумерацию, называя Сангвиния и Ангрона Девятым и Двенадцатым.

8. ↑ Перевод Альре Сноу.

9. ↑ Кинцуги — японская техника реставрации керамических или каменных изделий, когда трещины не маскируются, а, наоборот, подчёркиваются золотом.

10. ↑ Гиповолемический шок — опасное состояние, вызванное сокращением объёма крови в организме, что приводит к снижению кровяного давления и количества кислорода, поступающего к органам и тканям.

11. ↑ «Спасибо, друг» на австралийском сленге.

12. ↑ Bruva Alfabusa — автор комедийного анимационного сериала по вселенной Warhammer 40,000 «If the Emperor Had a Text-to-Speech Device», рассказывающего о возвращении Императора (при помощи древнего устройства, преобразующего текст в речь) и хаосе, который последовал за этим.

Книга загружена из Warpopedia - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000

wiki.warpfrog.wtf

Table of Contents

Содержание

ГЛАВА ПЕРВАЯ. Восход красного солнца

ГЛАВА ВТОРАЯ. Сломленный гладиатор

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Бог с копьём в спине

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Путь к славе

ГЛАВА ПЯТАЯ. Бессмертие через уничтожение

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Последний человек на Терре

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Прокажённое чрево

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Тысяча огоньков

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Последняя шутка

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Последний страж

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Роза, вспоенная кровью

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. Братья по цепи

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Слишком ценный, чтобы умереть

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Верность сокрушённого апостола

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Отказывающее сердце войны

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Длинный путь

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Пожиратели Мёртвых

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. Бог поневоле

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Владыка IX легиона

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Высокое Воинство

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. Sanguis extremis

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. Я видел его

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. Последний совет

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Владыка Красных Песков

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. Завтра все мы будем смертны

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ. Любопытный выбор посланника

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ. В башне Алого Короля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ. Последний выбор

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ. Осада Санктум Империалис

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ. Затерянный в мире между мирами

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ. Потери

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. Бич Девятого Рода

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Последние секунды жизни

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ. Врата Вечности

БЛАГОДАРНОСТИ

ОБ АВТОРЕ