Льдом и мечом / With ice and sword (рассказ)

Материал из Warpopedia

wiki.warpfrog.wtf

Поздняя осень, 1000-й год по господарскому календарю

Надежда обрекла их на гибель, надежда и уверенность, что боги уже причинили им достаточно страданий, чтобы насылать новые несчастья. Они и так уже столь многое потеряли: свою родину, своих близких, все свои пожитки. Конечно же, они молились, боги должны были защитить свою паству от новых потерь, конечно же, боги должны были уравновесить их горе и невзгоды избавлением.

Чем ещё кроме надежды можно объяснить марш усталых, замёрзших людей, переживших разрушение Кислева, молча бредущих под необычную грозу, которая обрушилась на усеянную трупами область? Около двухсот голодных, больных, забытых богами душ, оцепеневших от ужаса и опустошённых увиденной резнёй.

Фаталисты и святые всегда утверждали, что все способны видеть знамения наступающего конца света, но кто им на самом деле верил? Поборники апокалипсиса рвали волосы и исступлённо бичевали себя, крича о надвигающейся гибели, но жизнь в Кислеве шла своим чередом: засушливые ветреные лета и суровые морозные зимы.

Столь же регулярно, как сменялись времена года, северные племена совершали набеги на Кислев – весеннее наступление, как назвал это Анспрахт из Нульна, термин, который мог осмелиться ввести только тот, кто сам не пережил подобного. Ротмистры с обветренной кожей из верхних станиц собирали всадников, чтобы встретить северян в битве, а матери Кислева ткали траурные саваны для своих сыновей.

Такова была жизнь в Кислеве.

Как говорили мудрецы степей: это неважно.

Выстояли даже перед ужасом Года, Который Никто Не Забудет, решающие победы при Урзубье и Мажгороде позволили отбросить разбитые племена назад в пустынные земли. Сегодня та бойня казалась всего лишь отвлекающим манёвром при подготовке к смертельному удару.

С первой оттепелью северяне вернулись.

Курганы, хунги, скайлинги, варги, байрсолинги, айслинги, грайлинги, сарлы, бьёрлинги и сотня других племён двинулись на юг под одним гневным знаменем.

И с ними пришёл Конец Времён.

Люди, звери тёмного леса и отвратительные монстры захлестнули Кислев в невиданных количествах. Они мчались на юг не завоёвывать или грабить, а уничтожать.

Проклятый Прааг поглотили воющие демоны и невообразимые ужасы, а Эренград пал от атаки полуночных разбойников на кораблях-рейдерах, которые до основания сожгли западный морской порт. И Кислев, непреступная твердыня самой Ледяной Королевы был взят приступом всего за одну ночь ужасающего кровопролития. Его высокие стены превратились в обломки, густо усеянные кричащим лесом из посаженных на кол мужчин и женщин, чьи изломанные тела стали добычей красноногих гурманов-падальщиков, столь же чёрных, как дым погибшего города.

Те, кто оставил Кислев, прежде чем армия Севера достигла его стен, бежали в земли опустошённые войной, и истекающие кровью от её последствий, где милосердию не осталось места, а жестокость стала обычным делом. По всему горизонту пылали разрушенные поселения, чьи деревянные палисады пали, а на пепелищах пировали звери, шагавшие как люди, мерцая узкими глазами.

По всему Кислеву обглоданные кости людей сложили, как дрова для алтарей Тёмных Богов.

И это было всего лишь начало последней войны.

Девочка видела, возможно, шесть зим, самое большее семь. Она стояла на коленях в чахлой траве возле тела седоволосой женщины и, рыдая, трясла её и звала по имени, словно это могло вернуть умершую к жизни.

Софья видела, как упала женщина, и остановилась около плачущей девочки. Её рука зависла над застёжкой на сумке, в которой ещё осталось немного лекарств, но было ясно, что никакие умения, которыми она обладала, не воскресят женщину.

Её фигура уже становилась размытой в кружившейся грязи, но больше никто в их несчастной колонне ожесточившихся выживших не потрудился остановиться. Слишком многие умерли, чтобы оплакивать ещё одного. Они волочили ноги сквозь грозу в открытой степи, сгорбившись и закутавшись в толстые плащи, защищаясь от пелены дождя.

– Ты должна встать, малышка, – произнесла Софья, слишком уставшая, чтобы сказать что-то ещё. – Иначе ты отстанешь.

Девочка посмотрела на неё. Черты её лица были заострёнными, выдававшими господарскую кровь, а глаза морозно-белыми и вызывающе непреклонными. Она взглянула на беженцев, неуклюже шагавших по степной траве, и покачала головой, взяв мёртвую женщину за руку.

– Это не моя мать, – произнесла она. – Это моя сестра.

– Мне жаль, но она ушла, и ты должна отпустить её.

Девочка снова покачала головой. – Я не хочу, чтобы северяне съели её. Ведь они и в самом деле едят мёртвых?

– Не знаю, – солгала Софья.

– Она не была хорошей сестрой, – продолжала девочка, её голосок звучал резко, но ломко. – Она колотила меня и ругала, когда… Но мне всё равно жаль, что она умерла.

– Как тебя зовут?

– Миска.

– Гордое имя с древних времён.

– Моя мамочка говорила так же, а как тебя зовут?

– Софья.

Миска кивнула и спросила. – Ты лекарь, не так ли?

– Да, я была врачом в Кислеве, – ответила Софья. – И хорошим, но я не могу помочь твоей сестре. Теперь она у Морра. Ей спокойно за пределами горя нашего мира. Пусть сестра и ругала тебя, уверена, что она любила тебя и не хотела бы, чтобы ты умерла здесь. Это она привела тебя так далеко, да?

– Нет, – возразила Миска, встав и смахнув с лица мокрые пряди огненно-рыжих волос. – Это я привела её так далеко.

– Значит, ты сильнее, чем кажешься.

Миска вскинула голову, и Софья увидела, как в её глазах отразилось суровое небо. Она обнажила зубы, её ноздри расширились, как у почуявшего опасность зверя.

– Мы должны идти, – сказала девочка. – Немедленно.

– Что это? – спросила Софья, поняв, что даже после всего увиденного и пережитого по-прежнему может испытывать ужас.

Животный вой эхом донёсся сквозь бурю.

Что-то хищное. Голодное.

Близко.

Они сбились в кучу, крича, и в страхе прижимаясь друг к другу, когда снова донёсся вой. Бычье ворчание и мычащий рёв эхом метались повсюду, как у стаи волков на охоте.

Софья знала, что никакие это не волки.

Она и Миска спешили сквозь дождь, возвращаясь к остальным. Инстинкт заставил людей образовать круг. Некоторые опустились на колени в грязь, молясь Урсуну, другие Тору, возможно, уповая, что с небес ударит молния и поразит зверей. Софья услышала с десяток имён известных ей богов и в полтора раза больше неизвестных.

Но большинство просто обняли друг друга, молясь только о том, чтобы умереть в объятиях близких. Несколько непокорных кричали и проклинали невидимых тварей, размахивая топорами дровосеков и импровизированными копьями на двигавшиеся в ливне размытые фигуры. Софья увидела мелькающие рога, отблески ржавой брони и чудовищного зазубренного оружия. Людей окружал тяжёлый цокот копыт и скрежет лап. Сопящее фырканье и мычащее дыхание.

– Что это? – спросила Миска, вцепившись в тяжёлый подол Софьи.

Женщина положила руку ей на плечо, чувствуя охвативший девочку ужас. Миска была храбра не по годам, но она оставалась ребёнком… Ребёнком, обречённым умереть раньше срока.

– Не смотри на них, малышка, – сказала она, прижав лицо готовой разреветься девочки к затвердевшей от дождя ткани платья. Что хорошего в том, что она увидит приближавшуюся кровь и ужас?

Монстр с рычащей медвежьей мордой выскочил из чёрного дождя. Ударом лапы он разорвал руку и голову стоявшего на коленях мужчины. Клыки сомкнулись и перекусили несчастного пополам. За ним следовали мерзкие твари с козьими головами, ревя и завывая что-то похожее на боевые кличи. Грязные лужи покраснели. Люди кричали и разбегались подобно перепуганным овцам.

Каспар рассказывал о том, как быстро погибали большие группы, если ломали строй. Он расхваливал имперские регулярные войска, воинов, которые тренировались каждый день на службе у курфюрстов, но они были испуганными мужчинами и женщинами, которые ничего не знали о том, как выжить на войне.

– Держитесь вместе, – закричала Софья, уже зная, что это бесполезно. – Вместе мы сильнее!

Её слова не нашли отклика, когда жестокие фигуры с красными зубами и когтями проревели из шторма. Кошмарные ужасы из детских сказок обрели ужасную кровавую жизнь: дикие убийцы с бормочущими челюстями и рвущими плоть когтями.

В охотившихся стаями отвратительно изуродованных монстрах всё ещё можно было узнать людей. Софья заплакала, увидев, как мать с ребёнком повалили на землю и безжалостно загрызли. Мужчину и его жену разорвали в клочья бешеные звери с вытянутыми волчьими черепами и руками с костяными лезвиями. Пронзительно чирикая, группа жилистых злобных краснокожих существ добивала раненых кремниевыми кинжалами или крепкими дубинками, усеянными клыками с железными наконечниками.

Монстры ревели, убивая, бешеные хищники, получившие волю над беззащитным стадом жертвенного мяса. Большая часть резни оставалась невидимой, милосердно скрытая дождём. Мучительные и жалобные крики продолжали разноситься на ветру. Софья упала на колени, крепко прижав Миску к груди, пока чудовища пировали. Девочка рыдала, и Софья почувствовала, как вспоминает слова, которые пела ей мать, слова колыбельной из северной области:

– Спи, баюшки баю.

Нежно луна смотрит на твою колыбельку.

Я спою тебе историю о герое

и все радостные песни,

но ты должна уснуть,

глазки закрывай,

моя любимая, баюшки баю.

Софья запнулась, когда на неё упала тень высокого зверя с вьющимися рогами и пенившейся пастью сломанных зубов. Кривоногое чудовище, чью тёмно-коричневую шкуру покрывал спутанный мех, а усеянную кровавыми волдырями ободранную плоть исполосовали руны и боевые шрамы. Она услышала цокот копыт – ещё больше монстров приближались, чтобы убивать. Миска захотела посмотреть, но Софья крепко держала руку на уровне волос девочки.

– Нет, малышка, – прорыдала она. – Не смотри.

Софья встретила иступлённый взгляд зверя. Она видела зло в глазах людей и раньше и, по крайней мере, это создание не прятало свою чудовищную сущность внутри.

– Тор поразит тебя! – закричала она, когда его рука устремилась вниз.

Острый наконечник копья пронзил монстру грудь, и на Софью брызнула горячая кровь. Зверь оглушительно взревел от боли, когда удар копья поднял его в воздух. Он задёргался, словно рыба на крючке, пока древко не сломалось. Раненное чудовище рухнуло на землю, и могучий боевой конь втоптал его в грязь, не позволив подняться.

Рыцарь в полированном доспехе соскользнул со спины жеребца, отбросил сломанное копьё и вытащил из седельных ножен длинный широкий меч. Его броня выглядела помятой, а через плечо свисала поникшая чёрная шкура экзотического животного.

Рыцарь Империи, один из Рыцарей Пантеры.

Что-то в его манере держаться показалось Софье знакомым, но у неё не осталось времени разбираться, потому что раненный зверь попытался встать на задние ноги. Он вырвал из груди обломок копья, но рыцарь был уже рядом.

Меч рассёк влажный воздух по жестокой умелой дуге. Клинок на пядь погрузился в мясистую шею. Кровь брызнула струёй, когда воин повернул рукоять, расширяя рану. Рыцарь не оставил монстру не малейшего шанса выжить. Он полностью вытащил меч и повернулся на каблуке, сжав оружие обеими руками. Уродливое существо взревело, и рыцарь обрушил лезвие на открытое горло.

Клинок снова глубоко вонзился, и рёв зверя резко оборвался, когда его голова слетела с шеи в фонтане крови. Рыцарь пнул безголовую тушу в грудь и вскинул меч, когда она упала.

– Сражайтесь со мной! – закричал он. – Во имя Зигмара, сражайтесь со мной!

Стая охотников не осталась глуха к его вызову и Софья услышала, как они прекратили резню, собираясь заняться одиноким рыцарем. Он отступил от убитого монстра, встав перед Софьей и Миской. И опять её поразило знакомство движений, непринуждённость воинской выправки.

Звери вприпрыжку приближались, больше десятка забрызганных кровью пожирателей людей. За ними ещё столько же, их грудные клетки вздымались от неистового голода. Боевой конь рыцаря, покрытый мыльным потом под порванной сине-золотой попоной широкогрудый гнедой дестриэ, кружил рядом с хозяином.

– Ты ранена? – спросил воин на резком рейкшпиле, его голос звучал глухо из-за ливня и стальных пряжек шлема.

Софья покачала головой. – Нет.

– Хорошо, – сказал рыцарь. – Не двигайся, и всё будет хорошо.

Видя, что обладают преимуществом, монстры атаковали яростной толпой окровавленного спутанного меха. Рыцарь шагнул навстречу, взревев от гнева и широко взмахнув мечом. Его лезвие рассекало, как ни одно виденное Софьей оружие, но целую жизнь врачуя раны сыновей Кислева, она знала, насколько разрушительными могли быть такие клинки.

Рыцарский меч рубил тварей с лёгкостью лесоруба, раскалывающего поленья. Имперец сражался расчётливыми движениями воина, рождённого проливать кровь, закалённого бесчисленными кампаниями и жизнью, полной войн. Его конь ржал и лягался, взбалтывая кровавую грязь и взбрыкивая мощными ногами. Он кружил вокруг хозяина, круша рёбра и ломая черепа каждым ударом подкованных железом копыт.

По крайней мере, уже десять зверей были мертвы, куча их внутренностей валялась в окровавленном круге у ног рыцаря. Но даже столь искусный воин не мог сражаться со столь многими и уцелеть. В конечном счёте, громадный зверь шириной с медведя сбил рыцаря перед смертью, и когда клинок на миг остановился, остальные набросились на него.

Он перекатился и встал на одно колено, и в этот момент зверь с головой волка впился зубами в наруч. Металл смялся, и рыцарь подавил крик боли. Он несколько раз ударил латной перчаткой сбоку в череп монстра, пока не треснула кость и тот не осел с булькающим визгом. Другой укусил горжет. Рыцарь схватил монстра за челюсть и вонзил шип на рукояти меча ему в глаз. Чудовище взвыло и отпрянуло.

– Сзади! – закричала Софья, и рыцарь сверкающим росчерком повернул меч, полностью изменив захват клинка, и ударил вверх под правой подмышкой. Его атаковала чешуйчатая и рогатая тварь с большим количеством рук и ног, чем положено нормальному существу. Она бросала вызов любому простому описанию, но всё равно сдохла, насадив себя на меч.

Рыцарь встал, и Софья увидела, что они окружены.

Кольцо пускающих слюни монстров насчитывало не менее тридцати душ, и краткая искра надежды в груди погасла. Меньшие звери держались позади крупных существ, и в их ворчании и воющем лае ощущался чудовищный аппетит.

Софья услышала топот копыт по мокрой земле.

И над степью разнёсся пронзительный крик, сопровождаемый множеством гикающих воплей, звук столь же дикий и свободный, как любое сердце в Кислеве. Её сердце воспарило, узнав его, и в этот момент из грозы выскочили всадники.

Они скакали на конях, окрашенных грязью и цветными красками, крылатые уланы, сидевшие прямо в седле в лоснящихся от дождя плащах, развевавшихся подобно тёмно-красным хоругвям. Плетёные чубы и свисающие усы воинов выглядели великолепно, они приближались к зверям, опустив кавалерийские пики, которые называли копьями. За их спинами изгибались украшенные перьями крылья, пронзительно завывая на ветру во время атаки.

Кольцо монстров распалось, в первом же сокрушительном ударе увенчанные флагами копья пронзили насквозь плоть двух десятков мутантов. Остальные спасались бегством в грозе, и яркие всадники, злобно крича, преследовали их, рубя кривыми саблями и раскалывая черепа. Раньше крылатые уланы смеялись, убивая, но сейчас мало кто смеялся в Кислеве.

Когда уланы прикончили последних тварей, рыцарь опустил меч, вонзив клинок в покрасневшую грязь под ногами. Софья резко выдохнула, и Миска удивлённо уставилась на одинокого рыцаря.

Гигантский воин-господарь на высокой лошади в чёрном и серебряном цветах Тора отъехал от основной группы всадников и остановил коня рядом с рыцарем. Он убрал в ножны, висевшие поперёк облачённых в меха плеч, тяжёлый меч с прямым клинком – огромный шестифутовый палаш.

Софья не встречала никого равного ему. Даже Павел Лефорто Коровиц – упокой Ольрик его грубую душу – не был столь широкого телосложения.

– Лев-убийца! – воскликнул он, слезая с лошади с удивительным изяществом и, словно кувалдами, упираясь руками в плечи рыцаря Пантеры. – Мне кажется, ты пытался убить себя, яха? Не мог подождать остальных, а?

– Ты прав, ротмистр Тей-мураз, – ответил рыцарь, и в его голосе послышался акцент величайшего города Империи. – Да, я должен был подождать, но посмотри. Вон она…

Он кивнул в сторону Софьи и Миски, и гигант посмотрел на них. В его длинные усы были вплетены серебряные нити, и суровое, обветренное лицо осветило понимание.

– Что ж, похоже, хотя бы один бог ещё прислушивается к молитвам, мой друг, – сказал он, разглаживая длинную кольчугу из клёпанных железных чешуек и одёргивая меховой китель на своей огромной фигуре.

– Ты – Софья Валенчик? – спросил он на её родном языке.

Она кивнула. – Да, но откуда вы узнали это?

– Потому что я рассказал ему, – ответил рыцарь, снимая шлем.

Сердце Софьи забилось сильнее, когда она посмотрела на его лицо: исхудавшее, в сравнение с тем, что она помнила, и обрамлённое поседевшими волосами. В последний раз она видела его искажённым горем, когда рыцарь рассказывал ей, как посол Каспар фон Велтен погиб под Урзубьем.

– Боги, – произнесла она. – Курт Бремен. Как ты оказался здесь?

– Я вернулся за тобой, – ответил он.

Они оставили мёртвых в степи, даже павших всадников.

По обычаю, каждую лошадь следовало отпустить в степь с её всадником, накрытым саваном на спине, свободно преследовать огонь Дажа, пока не закончится земля, чтобы скакать.

Но уланы не могли пожертвовать даже одним конём ради похорон в степи, и, закончив выкрикивать имена павших на ветру и пролив кумыс на землю, всадники повернули на запад.

Спаслись пятьдесят два беженца, их посадили на лошадей улан, а Софья и Миска ехали на спине гигантского мерина Курта.

Проскакав под дождём десять миль, они въехали в укрытую туманом расселину, глубокий овраг с крутыми склонами, который нельзя было заметить с расстояния больше нескольких десятков ярдов. Внутри тёмных стен каньона температура резко упала, и с камней чёрного утёса свисали капающие кинжалы льда.

У его подножья дно ущелья расширилось, и Софья увидела множество кожаных палаток, разбитых неровным кругом вокруг огромного шатра, мерцающего серебром. У входов в пещеры низко горели защищённые костры, дым успевал рассеяться, прежде чем подняться в степь. У них сидела, по крайней мере, тысяча обездоленных воинов, десяток рот или больше. Большинство оказались ранены, и у всех был затравленный взгляд людей, которые всё ещё не могли поверить, что их страна больше им не принадлежит.

Софья знала этот взгляд очень хорошо. У неё у самой был такой же, из-за него морщины прорезали красивое лицо и поседели волосы.

Они встали от костров, чтобы приветствовать вернувшихся воинов, похлопывая по шеям их коней и выкрикивая имена мёртвых, услышав их. Вновь прибывшие всадники спешились и увели лошадей, ослабив подпруги и прихватив пучки грубого можжевельника, чтобы вытереть блестящий пот с боков животных.

Первой обязанностью всадника было позаботиться о своём коне, и каждый всадник Кислева относился к ней с полной серьёзностью.

Выживших после нападения зверей направили к рядам костров, над которыми в почерневших котелках готовили горячую пищу. Жрецы и раненые помогли им, дав деревянные миски и несколько сбережённых шерстяных одеял.

Софья едва сдержала рыдания при виде того, во что северяне превратили Кислев – жалкие выжившие, влачившие существование в развалинах убитой родины.

Курт осторожно спешился и помог Софье и Миске слезть с крупа коня. Высотой, по крайней мере, в семнадцать ладоней, широкогрудый дестриэ затмевал быстрых скакунов кислевитских всадников. Двухвостая комета и клеймо на крупе в виде молота, сказали ей, что он из личных конюшен императора.

– Я назвал его Павлом, – пояснил Курт, увидев её восхищение жеребцом. – Упрямый, но верный, и бьюсь об заклад, что он не уступит в скорости любому бретонскому коню. А сражается он яростнее, чем любой из виденных мной.

– Ему бы это понравилось, – ответила Софья, вспоминая, как она в последний раз виделась с Павлом Лефорто Коровицем и резкие слова между ними. Павел был неотёсанным и грубым пьяницей, человеком, слишком страстно отдавшимся своим порокам, чтобы заслуживать полное доверие, но у него было сердце размером с океан, и не проходило ни дня, чтобы она не скучала по нему.

Как и Каспар, Павел пал от клинка предводителя курган Альфрика Цинвульфа в великой битве в тени Клыков Урсуна. Курт Бремен убил Цинвульфа, а мощная магия Ледяной Королевы уничтожила курганскую армию. Жители Кислева праздновали великую победу, полагая, что после такого кровавого ответа армии севера не сунутся на юг ещё много лет.

Как же они ошиблись.

Курт отвёл Софью и Миску к низкому костру, где, скрестив ноги, сидел стройный молодой человек, низко опустив голову на грудь. Он тихо похрапывал, покачиваясь во сне с открытой на коленях книгой и всё ещё сжимая птичье перо.

– Господин Царёв, посмотри, кого я нашёл, – произнёс Курт, осторожно встряхнув его за плечо.

– Рюрик? – удивилась Софья, упав на колени и обняв его. Он проснулся от прикосновения, и его затуманенные уставшие глаза не сразу смогли постичь, кого он на самом деле видит.

– Софья? Живые боги, это и в самом деле ты? – произнёс он, посмотрев на Курта. – Слёзы Морского, Курт, ты нашёл её!

Рюрик Царёв отправился из Эренграда в город Кислев после Года, Который Никогда Не Забудут, мечтая стать великим историком. Он искал ветеранов Мажгорода и Урзубья, Праага и Волчары, Чернозавтры и Болгасграда. Он надеялся написать большую работу, сравнимую с Фредериком “Старым” Верде из Альтдорфа, Готтимером, Освельдом Старшим или даже с самим великим Анспрахтом из Нульна.

Рюрик прибыл в то время, когда все хотели забыть войну, убежать от пережитого кровопролития и ужасов, от которых они всё ещё страдали. Никто не стал разговаривать с ним, а те небольшие деньги, что он скопил в бытность хранителем путевых листов в Эренграде, быстро закончились.

Софья встретила Рюрика в заброшенных стенах Лубянки, мрачном здании, построенным царём Алексеем, чтобы заботиться о раненых в Первой Великой Войне с Хаосом. Оно давно перестало служить той благородной цели, превратившись в кошмарную тюрьму, куда несчастные, безумные и покалеченные приходили умереть.

Рюрик несколько раз осмеливался входить в мрачные стены Лубянки, надеясь получить доказательства от человека, который утверждал, что видел смерть Сурса Ленка. Это оказалось уловкой, и человек взял верх над молодым писателем, приковав его цепью к стене, прежде чем уйти в новой одежде и с украденными документами.

Равнодушные надзиратели Лубянки проигнорировали заявления Рюрика о его истинной личности и заперли его с сумасшедшими. Четыре месяца спустя Софью позвали на Лубянку принять роды у безумной, и она столкнулась с молодым писарем, который молил её прислушаться к его словам. Софья была искушена в хитростях обитателей тюрьмы, но что-то в искреннем отчаянии паренька звучало правдоподобно.

Она быстро обнаружила подлинность рассказа Рюрика и его освободили под её опеку. Когда он выздоровел, она узнала о его стремлении писать и нашла для него работу – составить список её целебных методик, ингредиентов, смесей припарок и учебных правил для лекарей.

Вместо исторического труда Рюрик написал авторитетный медицинский трактат, который быстро стал незаменимым и ценным вкладом для Софьи и её медицинской практики в городе.

– Как ты оказался здесь? – не веря своим глазам, спросила Софья. – И ты, Курт? Я не ожидала снова встретить никого из вас.

Курт снял пояс с мечом и прислонил оружие к стене пещеры. Рюрик встал и начал расстёгивать ремешки и крючки, скреплявшие его броню.

– Я приехал в Кислев, чтобы найти тебя, – ответил рыцарь. – Когда до нас дошли вести о поражении полка Старовойры, я покинул Мидденхейм и направился на север в Кислев.

– Ты пересёк Золотой Бастион? Зачем? – спросила Софья, в то время как Миска опустилась на колени около костра, грея руки. Пламя плясало в её серых глазах.

– Потому что Каспар хотел бы, чтобы я это сделал, – ответил Курт, кивнув на гладкий синий камень, обёрнутый паутиной серебряной проволоки, который свисал с её шеи на тонкой цепочке.

Софья сжала кулон, и волна воспоминаний едва не захлестнула её. Она подарила его Каспару и просила, чтобы он хранил его у сердца в грядущей битве. Позже Курт вернул его вместе с прощальными словами посла.

– Понимаю, но как ты нашёл меня?

– Я достиг врат Кислева прямо перед тем, как орды зара вторглись в город, – начал объяснять Бремен, снимая короткую кольчугу и развязывая верёвочные узлы нательной рубахи. – Я нашёл твой дом, где господин Царёв сказал мне, что ты направилась домой в западную область. Рассказав о Урзубье и моих кампаниях в Арабии, я сумел заручиться его услугами в качестве проводника до станицы Валенчик.

– Её больше нет, госпожа Софья, – произнёс Рюрик. – Мы добрались до неё неделю назад, но северяне уже сожгли станицу и убили всех.

– Я знаю, – сказала она, сев у костра и перестав сдерживать страх и истощение последних недель. – В том смысле, что не знала, потому что мы ещё не дошли до неё, и всё же я знала. Разве могло быть иначе?

Курт опустился на колени рядом с женщиной и положил руку ей на плечо.

– Мне жаль, Софья, – сказал он.

– Кислева больше нет, не так ли, Курт? – спросила она.

Рыцарь кивнул, на его лице виднелась боль. Он и в самом деле не понимал Кислев, не так как местные жители, но он полюбил землю степей и проливал кровь, защищая её.

– И Империя? Она сосредотачивается? Армии императора победят северян, ведь так?

– Я не знаю, – ответил Курт. – Я и в самом деле не знаю.

Крупные звери оскорбительно называли его Безрогим Оборотнем, но однажды ночью луна Хаоса осветила камень стада, и назвала ему во сне его истинное имя: Кхар-загор. Что на визгливом рёве унгоров означало Коварный Зверь.

Это имя как нельзя кстати подходило ему, пока он лежал на бледном мехе живота, рассматривая сверху скрытую долину и заполнивших её людей в броне. Столько всадников он ещё не видел, даже когда охотился юношей и следил с деревянных стен свой станицы за иступлёнными скачками рот. Он рассмотрел много шатров, много лошадей, много оружия. Армия. Недостаточная, чтобы волновать воинства богов или даже стада зверей, но всё же армия. Возможно, последняя армия в Кислеве.

Кислев.

Именно так люди называли эту землю, как и он когда-то называл её, но склеп недостоин имени. Города из обработанных камней и брёвен объяло пламя, их жители стали мясом для пирующих стад.

Собственная семья выгнала его из дома, когда он больше не мог скрывать растущие мех и рога, но Кхар-загор нашёл себе место в великом стаде Молниевых Скал: далёких пиках, где, по слухам, с начала мира и до конца времён дремали чудовища.

Горы упали, когда земля разверзлась и чешуйчатые титаны, что были сильнее драконов и выше гигантов, поднялись из извергающих лаву расселин. Ураган тёмных ветров налетел из Северных Пустошей, дабы объявить об их возрождении и возвестить об указе богов, что миру пришёл конец.

Кхар-загор увидит, как он сгорит.

Толпы избранных воинов племён направились на юг под гибельным знаменем последнего и величайшего чемпиона богов, оставив зверей дочиста обглодать кости земли.

Кхар-загор хорошо знал тайные охотничьи тропы и стал неоценимым разведчиком, он безошибочно приводил разрушительные стаи Изгоя к последним группам исхудавших выживших. Эта стала шестой, и Четырёхрогий Унгрол заверил его в благосклонности богов за мясо, которое он находил для стад.

Он учуял запах всадников за несколько мгновений перед тем, как они атаковали под вой крылатых знамён, опустив блестящие копья. Он убежал в грозу и бросил горов умирать. Какую пользу он мог принести с трофейным кривым луком и зазубренным разделочным ножом?

Лёжа неподвижно в грязи, он слушал разговоры всадников о своём предводителе, могучей чемпионке, которую неустанно искал Изгой, и когда они ушли, Кхар-загор выкопался из укрытия. Сначала он вдоволь наелся тёплого мяса, и только потом направился за перегруженными лошадями через область к этому скрытому месту, оставляя след мочи, по которому мог следовать даже напившийся кентигор.

Дым приносил снизу запах жареного мяса, и желание пировать стало почти невыносимым, но он подавил голод в животе. Изгой всегда противился своей судьбе и искал способ вернуть былую славу, а разве есть лучший способ обратить на себя взор богов, чем убить полководца врага?

Стая превосходила эту армию во много раз, и Четырёхрогий Унгрол, конечно же, предложит Кхар-загору первым отрезать кусок мяса. При мысли о плоти, срываемой с костей, его рот наполнился горячей слюной.

Он замер, почувствовав неизвестный аромат.

Другой зверь.

Тот, в чьём благородном сердце билась древняя кровь.

Старый и удивительно грозный хищник.

Страх жертвы начал охватывать руки и ноги Кхар-загора, и он отполз с края скрытой лощины, в ужасе побежав к своему стаду.

Софья торопливо шагала по лагерю, крепко прижав к груди полупустую сумку с медикаментами. Её сопровождали Курт и Рюрик, уже что-то быстро записывающий в своей книге.

– Возможно, в конце концов, ты всё же напишешь какую-нибудь историческую поэму, – произнесла Софья.

Рюрик слабо улыбнулся. – Давай просто надеяться, что останется кто-то, кто сможет её прочитать.

Боярин Вроджик раздражённо оглянулся, но ничего не сказал, продолжая вести их к мерцающему серебром шатру в центре лагеря. Его шинель улана и изящно отделанный мундир из изумрудного шёлка когда-то были роскошно украшены, но давно уступили разрушительному влиянию степи. Один из воинов легендарного Легиона Грифона Вроджик провёл годы, сражаясь за разных графов-выборщиков Империи, пока угроза Альфрика Цинвульфа не вернула его в Кислев. После Года, Который Никто Не Забудет он отказался от своего долга перед Эммануэль из Нульна и поклялся остаться на стороне царицы.

Он подошёл к костру Курта всего лишь минуту назад и грубо заявил, что рыцарь и лекарь должны следовать за ним. Немедленно.

Шатёр в центре лагеря окружал круг уставших, закутанных в меха коссаров, с рекурсивными роговыми луками за спинами. Их топоры были громадным рубящим оружием, слишком тяжёлым, чтобы большинство мужчин смогли его хотя бы поднять, не говоря уже о том, чтобы часами напролёт размахивать в бою. У многих виднелись наспех перевязанные раны, с которыми их стоило отправить в полевой лазарет, но мрачные усатые лица показывали Софье, что они скорее перережут себе горло, чем откажутся от своего долга.

За шёлковую ткань шатра цеплялся мерцающий иней, напоминая утренний туман в последний миг перед тем, как исчезнуть. Коссары кивнули Вроджику и оттянули толстые меха, открывая вход. Софья вздрогнула, когда изнутри подул холодный воздух вместе с резким запахом начавших гнить фруктов.

Внутри ожидала разношёрстная группа: облачённый в броню боярин, суровые коссары, стрельцы с почерневшими щеками, кривоногие уланы и обнажённые по пояс воины с изогнутыми кинжалами, вложенными в ножны в складки кожи плоских животов. Присутствовали и женщины, потому что Кислев был, прежде всего, землёй, где решающее слово оставалось за доблестью, и её всегда принимали во внимание. Среди собравшихся в центре шатра мужчин стояли, по крайней мере, три вооружённых воительницы очага.

Они все смотрели, как Вроджик вёл Софью, Курта и Рюрика, и она ощутила на себе бремя их последних надежд. Она ещё не понимала, что именно это за надежда, но интуиция подсказывала, как много теперь зависит от неё. Как и окружавшие шатёр коссары эти люди выглядели израненными и истощёнными после жестокого поражения.

– Зачем я здесь? – спросила она, когда Вроджик жестом велел ей подойти ближе.

– Ты – лекарь, так?

Софья кивнула.

– Тогда лечи.

– Лечить кого? Вам всем нужна помощь лекаря.

– Меня, – произнёс величественный женский голос из центра круга воинов. – Они хотят, чтобы ты вылечила меня.

Люди расступились, и Софья подошла ближе, её губы открылись от изумления, когда она увидела, кто говорил: надменная и величественная женщина с хрустальными чертами лица и алебастровой кожей, пронизанной ветвящимися чёрными венами. Волосы цвета убывающей луны покоились на её плечах, подобно сугробам тающего снега.

– Царица Катерина! – воскликнул Рюрик, едва не выронив книгу.

Ледяная Королева Кислева сидела на простом складном стуле, держа перед собой сверкающий меч из небьющегося льда. Остриё сапфирового клинка вонзилось в землю, и она опиралась руками на серебряную рукоять. Софья предположила, что только благодаря этому царица сохраняла вертикальное положение.

Лазурное платье Ледяной Королевы было порвано, но всё равно оставалось фантастическим очарованием изо льда и бархата, шёлка и мороза. Увешанное блестящим перламутром и сотканное из самой зимы, оно одновременно навевало мысли о мимолётной уязвимости и вечной силе.

– О, моя королева, – произнесла Софья, и слёзы потекли по её щекам. – Что они сделали с вами?

Стадо превратило в загон сожжённое человеческое поселение, которое пало в долгую ночь воющего безумия и пиршества. Дым всё ещё вился от почерневших брёвен зала атамана, когда Кхар-загор карабкался по внутреннему склону оборонительного рва и расколотым брёвнам внешнего палисада.

Кхар-загор не отводил взгляда от тёмной земли.

Он не любил смотреть вверх.

Небо Кислева было бескрайним и пустым. Он тосковал по тёмным навесам цепких ветвей, шелесту листьев на ветру и мраку диких заросших лощин. Здесь небеса сливались с широким горизонтом, где вдали бурьян полыхал в степных пожарах, а земля увядала под копытами детей богов.

Вверху кружили гарпии с кожистыми крыльями, жаждая обглодать кости, сложенные перед новым камнем стада. Охотничьи звери Четырёхрогого Унгрола вопили, забравшись на обвалившиеся руины и бросая кривые дротики в холодный воздух. Звери-падальщики были слишком высоко, чтобы обращать внимание на неприцельно пущенные дротики, но гарпии визгливо кричали от оскорблений животных. Кхар-загор проигнорировал их, огибая многочисленных фыркающих высоких горов с бычьими рогами, ставших вялыми после пиршества плоти.

Большие звери собрались в центре станицы вокруг резного менгира, который одноглазый гигант вырвал из утёсов Урзубья. Их окружали насыпи из черепов и костей мужчин, женщин и детей. Всех их обглодали дочиста и высосали костный мозг. На возвышавшемся и напоминавшем клык мегалите виднелись вырезанные древние человеческие письмена, но они почти полностью скрылись за размазанными фекалиями и нарисованными рунами силы.

Вокруг основания менгира свернулась чудовищная фигура, известная стаду под именем Гибельный Глаз. Он был в три раза выше самого большого минотавра, а его покрытая рубцами рун плоть представляла собой пёструю смесь изменчивых оттенков и магических тавро. Единственный волшебный глаз безумного гиганта был закрыт, рога вырывали канавы в земле, а напоминавшие канаты слюни текли в едкие лужи вокруг бычьей головы.

Кхар-загор нашёл Четырёхрогого Унгрола внутри уцелевшего каменного зернохранилища, где тот испражнялся в чашу алтаря домашних духов. Деревянные стропила сгорели, и запах жареных зёрен, смешавшись с экскрементами животных, превратился в пьянящий букет территориальности и ненависти.

– Где мясо? Где разрушительная стая? – требовательно спросил Четырёхрогий Унгрол одной из двух лохматых, увенчанных рогами голов. Вторая голова пускала слюни на плечо, жуя паршивые волосы, как гнилую жвачку.

– Мясо ушло. Стая мертва, – ответил Кхар-загор.

Четырёхрогий склонил голову набок, расщеплённые рога раздутого черепа ударились в спутанный мех близнеца. Вторая голова гневно заблеяла, но говорящая не обратила на неё внимания.

– Мертва? Как мертва?

– Люди. Быстрые всадники с кричащими крыльями убили стаю конными копьями.

Четырёхрогий быстро понял всю важность услышанного. Обе головы кивнули, и Кхар-загору показалось, что стянутые рога скорее были привязаны, чем выросли из плоти.

– Идём, – сказал Унгрол, размашистым шагом направляясь к залу атамана. – Мы расскажем Изгою о быстрых всадниках. Ты знаешь их запах?

Кхар-загор кивнул, держась позади Четырёхрогого. – Следовал за ними. Нашёл человеческое логово. Нашёл чемпионку, которая ведёт их.

Унгрол издал рёв горького смеха.

– Изгой будет доволен, если ты прав.

– Кхар-загор никогда не ошибается. Это она.

Унгор покачал головами вверх-вниз. – Лучше тебе не ошибаться. Изгой убьёт тебя, если ты ошибся.

Кхар-загор пожал плечами, когда слова выходили из его горла, слова, которые он в последний раз произносил, когда был человеком.

– Это неважно, – сказал он.

Вдвоём они отважились войти в развалины зала атамана, где одинокий воин, облачённый в медные пластины темнейшего кобальта, стоял на коленях перед алтарём из кости и камня. Короткий плащ из перьев ворона свисал с одного из зубчатых наплечников, с другого – жёсткая кожа, содранная со спин ещё не родивших матерей. Поперёк спины воина висел палаш, превышавший в длину любого из унгоров.

Кхар-загор сплюнул полный рот кровавой мокроты. Даже просто приблизившись к клинку, он почувствовал боль, словно можно было умереть от одного взгляда на него.

– Почему ты прервал мои молитвы Чару? – спросил Изгой, встав и посмотрев в сторону раболепствующих унгоров. Он выглядел огромным, не уступавшим Магоку Камнерогу, а горящие под шлемом с вороньими крыльями глаза были твёрдыми, синими и пустыми.

Головы Четырёхрогого наклонились так низко, что поцарапали опалённый пол. Он слизал с каменных плит остатки сгустившегося жира.

– Разрушительная стая мертва, – проворчал он. – Человеческие всадники с крыльями и копьями убили их.

– Уланы? Так далеко на западе? – произнёс воин. – Это выглядит маловероятным. Мы убили последних из них в Прааге.

– Так сказал Кхар-загор, а Кхар-загор никогда не ошибается.

Воин обратил безжалостный взгляд на Кхар-загора. – Ты и в самом деле видел крылатых улан?

Кхар-загор кивнул, во рту у него пересохло, а живот объял страх. Боги смотрели глазами Изгоя, и и хотя человек оказался среди зверей из–за опалы, его превосходство не вызывало сомнений.

– Он может говорить? – спросил Изгой.

Четырёхрогий Унгрол боднул ближайшей головой, и Кхар-загор завизжал от боли, когда заострённый железный наконечник рога рассёк ему руку.

– Скажи, что сказал мне, – велел Четырёхрогий.

– Ещё видел чемпионку, – сказал Кхар-загор.

– Ледяную Королеву? – яростно произнёс Изгой. – Ты видел её? Она жива? Ты уверен?

– Кхар-загор никогда не ошибается.

– Как далеко они отсюда?

– Полдня перехода для зверей.

Изгой запрокинул голову и рассмеялся, когтистые перчатки сжались в кулаки. – Чар посылает мне великий дар! Труби в рога и поднимай зверей на войну, ещё до наступления ночи я насажу голову этой ледяной суки на рог!

Возбуждение воина придало Кхар-загору храбрости.

– Почему вы так хотите увидеть чемпионку мёртвой? – спросил он.

– Потому что много лет назад я убил её отца, – ответил воин, некогда известный как хетзар Фейдай. – И пока последний из рода царя жив, его белый демон не будет знать покоя, пока не убьёт меня.

Моррслиб висела низко над горизонтом, её очертания рябили в холодной безоблачной ночи. Катерина чувствовала её пагубное влияние глубоко в костях, подобно надвигающейся болезни, которую не могло остановить никакое количество сладкого настоя. Она стояла в одиночестве в открытой лощине, позволяя спокойной пустоте ночи окутать себя.

Она слышала приглушённые ругательства гвардейцев-коссаров, рубивших стену льда, которую она возвела за собой. Вместе с сумерками пришло желание одиночества, а не компании вооружённых мужчин. Королева она или нет, а Вроджик, Тей-Мураз и Урска Писанка отругают её за такое вопиющее поведение.

Она закрыла глаза и слушала завывания ветра в степи, печальный звук, несущий всю боль и страх, которые окутали её царство.

– Так много мёртвых, – прошептала Катерина, обращая взгляд на юг. – Так много ещё умрёт.

Мысли царицы обратились к последним уцелевшим её людям, они цеплялись за жизнь перед лицом полного исчезновения. Ей хотелось надеяться, что те, кто бежал на юг при первых признаках армий племён уцелели. Возможно, им удалось пересечь зачарованный барьер, возведённый магами Империи. Возможно, крошечный анклав людей Кислева всё ещё жил за пределами границ страны, но она сомневалась в этом.

Солдаты императора не позволят никому ступить на свои земли. Карл Франц был человеком, не боявшимся трудных решений, и если выбор состоит в том, чтобы рискнуть Империей или позволить кислевитам умереть – то выбора не было вообще.

Катерина хотела испытывать гнев к императору. Веками сыновья Кислева сражались и умирали, защищая северные пределы Империи, но она знала, что если бы географически их страны поменялись местами, то она сделала бы то же самое.

Как отрубают поражённую гангреной конечность, чтобы спасти тело, так бросили и её царство. Эта затянутая туманом лощина вполне может оказаться последним клочком земли, которая называется Кислев.

Слёзы потекли по её щекам.

– Кислев – это земля, и земля – это Кислев, – прошептала она.

До сих пор она думала, что это делает её сильной.

Её земли больше не было. Падшие силы наслали порчу на степь, а города превратились в заваленные трупами скотобойни, которыми правили демоны.

Катерина вспомнила детство вокруг огромного очага во Дворце Боки, где её отец и бояре рассказывали пылкие истории о легендарных богатырях Кислева. Говорили, что эти храбрые воины древности спят в забытых гробницах, пока снова не потребуются земле.

Её будоражили рассказы о Магде Разин, Добрыне Секире, Кудеяре Проклятом, Вадиме Смелом, Варваре Кровавой и сотни других. В каждой истории герой вставал, дабы сражаться рядом с людьми в последней великой битве, положив конец угрожающему миру злу.

Поля смерти Старовойры, Праага и Калязина, Эренграда и Кислева стали кровавым доказательством очевидного отсутствия этих героев сегодня.

Когда легенды не восстали, её люди обратились за избавлением к богам. Они молились Урсуну, сидящему на вершине мира, дабы он разорвал северян могучими когтями, Тору, дабы он расколол небеса секирой и пролил молнию, Дажу, дабы послал вечные огни.

Но боги не ответили.

– Где ты Урсун? – закричала она, в отчаянии упав на колени. – И Зигмар, где ты? Я видела твою комету, двухвостого герольда твоего возвращения, поэтому, где ты, чтоб тебя? Почему вы все оставили нас?

Катерина встала, смотря на безразличные звёзды с самой чистой ненавистью за их равнодушие. Какое им дело, что её земля потеряна, а люди мертвы? Они заплачут, когда её не станет? Через тысячу лет кто-нибудь вообще вспомнит, что когда-то была страна, называвшаяся Кислев, где гордые и благородные люди жили и любили, сражались и умирали?

Она задалась вопросом, что может быть стоит просто уйти, затеряться в темноте и позволить ночи забрать её. В любом случае смерть возьмёт её людей, останется она с ними или нет.

– Это неважно, – сказала она, сделав один робкий шаг, затем второй.

– Почему ты пришла сюда одна? – спросил тонкий голосок.

Катерина развернулась и выхватила Страх-Мороз, дотянувшись до той немногой магии, которая в ней сохранилась, но остановила лёд, когда увидела, что перед ней только маленькая девочка с волосами цвета тлеющих угольков.

– Я могу спросить у тебя то же самое, – сказала царица, опустив мерцающий клинок и взглянув над плечом девочки на стену льда, перегородившую овраг. – Как ты оказалась здесь?

Девочка пожала плечами, словно такого ответа было достаточно.

– Ты пришла с госпожой Валенчик. Ты её дочь?

– Меня зовут Миска, – сказала девочка.

– Первая царица-ханша.

Миска улыбнулась. – Так говорила и моя мамочка, но ты не ответила на вопрос.

– Какой вопрос?

– Почему ты пришла сюда одна?

На это было непросто ответить.

– Меня успокаивает ночная тишина, – сказала Катерина, прекрасно понимая, как смешно это звучит. Ночь в Старом Свете была временем, которое боялись больше всего.

– Меня тоже, – сказала Миска, шагнув вперёд и взяв царицу за руку.

Слёзы закололи глаза Катерины от невинного сострадания ребёнка и осознания того, как близко она подошла к тому, чтобы бросить всё, что ей дорого.

– Словно все печали и горести мира исчезли, как если бы их никогда и не было, – продолжала Миска. – Но они есть, и когда встанет солнце будет ещё хуже, чем вчера.

– Я знаю, – ответила Катерина, и горячая волна вины росла в её груди. – И всё это – моя вина. Мне поручили защищать Кислев, но я не справилась.

– Я думаю, ты не справишься, только если перестанешь пытаться, – сказала Миска. – Неважно будем ли мы жить или умрём.

Царица опустилась на колени рядом с девочкой и погладила её растрёпанные волосы. У Миски было явно господарское происхождение, а глаза оказались такими же, как у неё. Она носила на шее серебряную цепочку с синим камнем в серебряной паутинке. Катерина увидела что-то от себя в несгибаемой решимости Миски.

– Красивый кулон, – сказала она, подняв камень и проведя большим пальцем по гладкой поверхности.

– Госпожа Валенчик хотела, чтобы он был у меня.

Царица почувствовала какую-то недосказанность в словах Миски.

– Тогда ты и в самом деле очень удачлива. Это – драгоценный эльфийский кинат. Хотела бы я знать, как он оказался у Софьи.

– Я не знаю, – улыбнулась Миска и теплота её улыбки стала лучом солнечного света после грозы, дыханием жизни, когда надежды не осталось.

Катерина глубоко вздохнула, позволив морозному холоду, который был самой сутью Кислева, наполнить лёгкие и распространиться по телу.

– Думаю, нам надо вернуться, – сказала она.

– Твои воины рассердятся, что ты пришла сюда одна? – спросила Миска, кивнув в сторону ледяной стены, которую неустанно рубили топорами коссары.

– Полагаю, что да, – ответила царица, – но они любят меня и простят.

Утро положило конец несезонным дождям, и высохшая на солнце земля идеально подходила для кислевитских лошадей. Хотя больше ничто не изменилось, один только этот факт поднял дух всадников царицы.

Софья очень устала. Сделав то немногое, что могла, для Ледяной Королевы, она вместе с Рюриком всю ночь обходила лагерь. Она ухаживала за ранеными воинами, пока её припасы не закончились, а он записывал слова тех, кто не доживёт до рассвета.

Когда они вернулись, Миска ещё спала возле тлеющих угольков костра, но зашевелилась, когда Курт забросил тяжёлое седло на спину мерина.

– Собирайте вещи, – сказал он, нагнувшись, чтобы подтянуть подпругу, прежде чем повесить ножны на луку. – Мы уезжаем.

– Куда? – спросил Рюрик.

– На запад. В Эренград.

И снова Софья и Миска ехали с Куртом на широкой спине Павла. Солнечный свет поднял дух людей, и она услышала слабые надежды, что Даж не оставил их.

Они ехали в круге уланов, окружавших царицу, которая издала указ – по известным только ей причинам – назначив Миску почётной воительницей очага. Маленькой девочке это очень понравилось и её гордая улыбка светила всем, кто на неё смотрел.

Блестящий инеем конь царицы пал в бою под стенами Кислева и теперь она путешествовала на чалой кобылке, которая медленно превращалась в серую в яблоках. Софья не сомневалась, что к тому времени как они доберутся до побережья, лошадь станет белоснежной.

Немногим больше тысячи мужчин, женщин и детей следовали за текущими на запад водами Линска. Низкие штормовые облака преследовали их все пять дней путешествия в сторону заката. С каждым рассветом принесённая солнечным светом надежда медленно уходила в тень, являя всё больше ужасов полного опустошения и разорения несчастной земли: сожжённые деревни, где кружили огромные невиданные ранее стаи отвратительных птиц-падальщиков, дороги, окружённые насаженными на зазубренные копья трупами.

Воющие степные волки таскали тела тех, кто пытался спастись бегством из разрушенных домов, они осмелели, хотя раньше боялись приближаться к жилищам людей.

Хуже всего оказались многочисленные, оставленные северянами отвратительные тотемы плоти, созданные из трупов идолы Тёмным Богам, оплетённые гибкими и тонкими ветвями чёрных деревьев, которые росли там, где ничто не могло расти. Безжизненные руки и ноги корчились и жалко дёргались, а обглоданные черепа бормотали тёмные проклятия всем, кто осмеливался приблизиться. Увешанные медными символами богов северян и истекавшие кровью деревья изгибались к земле, и сердца людей отчаивались при виде этих гротескных обелисков.

Рюрик всё путешествие записывал воспоминания солдат и деяния их предков. Богатство устной традиции, не известной никому за пределами Кислева, пополняло его книгу живой истории.

– Они понимают, что это единственная возможность, что кто-то узнает об их существовании, – сказала Миска однажды ночью, когда Рюрик удивлялся вновь открытой готовности воинов говорить с ним.

Шестой рассвет принёс океанский аромат моря Когтей и подарил Софье надежду, что они сумеют безопасно добраться до Эренграда. На закате очередного дня путешествия они разбили лагерь на поднимавшейся обочине прибрежной полосы Кислева, найдя приют под высоким ледниковым куполом гигантского водопада.

Ненавистные ветры зарождались в Северных Пустошах, но воины царицы не подпускали их к себе, расположившись вокруг большого костра, горящего неистовым и бурным светом.

Софья сидела рядом с Куртом, Миска дремала на её коленях. Возле неё Рюрик быстро записывал заслуживающие внимания обороты речи и деяния в свою книгу, книгу, которая стремительно заполнялась всевозможными красочными рассказами последних дней Кислева.

По ту сторону огня царица со снисходительной улыбкой слушала обмен лёгкими шутками, беззлобными оскорблениями и нелепо преувеличенными бахвальствами бояр.

– Я не стала бы слишком доверять этим рассказам, господин Царёв, – сказала она. – Пожалуй, там одно слово из десяти правда.

– И это больше, чем в большинстве исторических книг, – проревел Вроджик.

– Ты умеешь читать? – спросил Тей-мураз. – Дальше начнёшь рассказывать, что твой конь играет в тамбор.

– Я читаю также хорошо, как ты ездишь, – признался Вроджик.

– Выходит, ты учёный, достойный самого Афанасия.

– Кого? – спросил Вроджик, и круг рассмеялся, а вокруг костра начали передавать кумыс.

Смех стих, и Тей-Мураз спросил. – Норвард к полудню?

Головы вокруг костра закивали.

– Норвард? – спросил Курт, наклонившись к Софье. – Мне казалось, что мы направляемся в Эренград.

– Норвард – унгольское название Эренграда, прежде чем царица Сойка и её господари захватили и переименовали его.

– Утром, если земля останется сухой и будет хорошая трава на холмах, – сказала Урска Писанка, одна из воительниц очага, которых Софья встретила в шатре царицы.

Урска не родилась воином, но когда пять лет назад налётчики-кьязаки напали на станицу Кальвискис, она сплотила вдов, матерей и дочерей, чтобы дать отпор. Вернувшиеся с наступлением зимы из полков мужчины обнаружили своих женщин с мечами, в доспехах и носящими ужасные трофеи. И когда племена двинулись на юг в следующем году, они обошли станицу Кальвискис.

Урска всё ещё носила высушенный кисет вокруг шеи, который когда-то принадлежал военному вождю кьязаков.

– Урска Берущая Семя права, – согласился боярин Вроджик, передав кумыс дальше. – Лошади Тей-мураза нужна вся трава, которую она сможет съесть, чтобы везти его дальше. Яха, тебе нужно поменяться конями с львом-убийцей и избавить его от страданий.

– Тьфу! – усмехнулся Тей-мураз. – Ездить на коне Империи с изнеженным брюхом? Я лучше пойду пешком.

– Мой конь рад, что ты так думаешь, – сказал Курт.

– Благодари своего Зигмара, что ты нам нужен в седле, лев-убийца! – сказала Урска, хорошенько двинув Бремена локтем под рёбра. – Иначе эта жирная кляча уже бы была в моём котле.

– Есть откормленную зерном лошадь? – сплюнул Вроджик, ударив тяжёлым кулаком по груди. – Вкус такой пищи не по мне. Дайте мне мясо, которое кормили травой. В нём больше крови, чтобы сделать человека сильным.

– Тогда ты должен был съесть целое стадо коров-длиннорогов, – воскликнул Тей-мураз.

Вроджик склонился над огнём и заявил. – Да, и каждый раз, когда я укладывал твою жену в постель, она кормила меня из твоего стада.

Тей-мураз взревел от смеха и пнул горящее полено в костре. Оно приземлилось в шквале искр на коленях боярина, который вскочил и отшвырнул его, дико размахивая руками. Полено подпрыгнуло через круг к другому костру, и пара обнажённых по пояс воинов вскочили на ноги, разразившись ругательствами.

– Ваши матери знают, что вы говорите? – крикнул Вроджик унгольским всадникам, встав и продемонстрировав неприличный жест пахом и руками.

– Я и не думала увидеть это снова, – сказала Софья.

– Увидеть что? – спросил Курт, а боярин тем временем вступил в неистовую пошлую перепалку с соседним кругом.

– Это, – ответила лекарь. – Мы видели так много страданий, и я думала, что они никогда больше не смогут веселиться.

– Это потому что вы все сумасшедшие, – сказал рыцарь. – Почему вы ещё живёте здесь?

– Это наш дом, – выпалил Рюрик, прежде чем поправился. – Это был наш дом.

– Нет, Рюрик, ты был прав в первый раз, – возразила Софья, и спор с другим кругом мгновенно прекратился, когда её голос разнёсся по ущелью. – Это – наш дом и всегда останется им, чтобы ни случилось. Именно поэтому в других землях никогда не поймут нас. Когда каждый день живёшь в тени смерти – каждое мгновение жизни, украденное из её челюстей, становится слаще мёда. Когда всё, что ты имеешь, может быть утрачено за один удар сердца — каждое дыхание драгоценно, каждый смех — подарок, каждое мгновение любви — чудо.

– Если это так, то почему вы все одержимы безумной радостью или поглощены мрачным фатализмом? – спросил Курт, подняв руки, чтобы показать, что это не оскорбление.

Софья посмотрела на боярина, чтобы ответить на вопрос Бремена и предоставила Тей-муразу шанс дать единственно возможный ответ.

Ротмистр пожал плечами и сказал. – Это – Кислев.

Фейдай ехал на тёмном чешуйчатом коне, в глазах которого мерцали искры тёмно-красного огня. По коже скакуна пробегала рябь, словно по смоляным омутам в Стране Троллей, а его дыхание не отличалось от вони из расселины Повелителя Мух.

Он ехал один, потому что лесным тварям не требовались лошади. Лихорадочно изголодавшиеся по смертному мясу рогатые стада мерзкой меховой плоти бежали по степи. Каким бы большим ни было это войско, его раздражало командовать подобными существами.

Некогда Фейдай являлся хетзаром армии, чьи кровавые бесчинства были известны и вселяли страх по всем пустошам. Полный разгром этой армии на берегах Линска от рук царя Бориса Красного едва не перечеркнул его возвышение.

Гневный повелитель Конца Времён не прощал неудачи.

Но он не был глупым или расточительным.

Десятки племён принесли кровавую клятву мечу хетзара, и до всеизбранного дошли вести, что Фейдай сразил в конце битвы царя на чудовищном медведе. Такие вещи имели свою цену, и казнь хетзара принесла бы больше проблем, чем пользы. Его пощадили, но полностью избежать наказания он не смог. Архаон изгнал его к зверям, и хетзар Фейдай стал Изгоем, получив у соплеменников имя Гур-Тартаил.

Они пересекали равнину, благословлённую прикосновением Тёмных Богов, по чёткому следу Ледяной Королевы и её всадников. Жалкий оборотень утверждал, что видел около тысячи воинов. Его некогда человеческое происхождение предавало подсчёту определённое доверие. Фейдай не поверил бы, что рождённый зверем знал бы такие числа.

Тёмные облака клубились в небесах, подобно дыму от погребального костра, принося пепел и лёд из Изменяющихся Земель. Даже если воинов всеизбранного победят, то южные земли никогда уже не станут прежними. Потоки грязных дождей превратили степь в зловонный чёрный ил, но это ничуть не замедлило их. Вой и крики зверей ревели в нескончаемую грозу, и с каждым восходом луны их ряды всё росли.

Шли стаи большеголовых минотавров, топающие стада трубивших в рога кентигоров и чудовищ, столь благословлённых изменяющей силой богов, что они не были похожи ни на одно известное человеку животное.

Слухи о Ледяной Королеве разлетались по степи и привлекали зверей, словно парное мясо. Холодное колдовство царицы убило легионы их сородичей, и они жаждали её смерти.

Каждую ночь орда собиралась драться и пировать вокруг грубого менгира, который нёс циклопический Гибельный Глаз. Они приносили слабейших членов стада в жертву, сжигая их под зловещим заревом тёмной луны. В сумерках шестого дня марша, меньше чем в двух переходах от побережья, Фейдай ехал во главе более чем десяти тысяч зверей.

Были и такие бесформенные существа, что только слуги богов слышали их гортанные крики. Хотя Фейдай ни разу не увидел их, он чувствовал ужасное растущее присутствие внутри тёмных грозовых туч, тварей огромной силы, которые ожидали свою жертву, прежде чем появиться, разорвав путь в земное королевство. Он чувствовал их, подобно огню позади глаз, кислоте в животе и волнению внутри плоти. Взоры богов обратились сюда, и они послали самых могучих слуг, дабы узреть происходящее. Победа дарует их благосклонность и вернёт в первые ряды этой войны.

Он не смел даже задуматься о последствиях неудачи.

Солнце едва достигло зенита, когда показался Эренград. Прошло несколько недель с тех пор, как налётчики сожгли город, но пелена тени продолжала висеть над ним подобно савану. Несмотря на то, что они добрались до западного побережья Кислева, Софья почувствовала, как холодная заноза страха вонзилась в сердце.

Колонна всадников царицы приближалась по дороге к тому, что когда-то было восточными воротами, а теперь превратилось в пробитый пролом в опрокинутом барбакане. Высокие стены, сложенные из изрытых солью камней, окружали мыс, и первые разведчики, приблизившиеся к ним, решили, что город ещё защищают.

Подъехав ближе, они поняли, что только мёртвые охраняют Эренград, легион трупов, насаженных на длинные копья и поднятых высоко, чтобы лучше видеть опустошённую родину. Ещё тысячи лежали, покрытые слоем мух, заполняя ров у основания стены.

– Город сражался до конца, – произнёс Курт, вздрогнув. Его жест имел мало общего с грозой за спиной и дующим в лицо океанским ветром.

– Мы должны от этого чувствовать себя лучше, лев-убийца? – спросил Тей-мураз, грозно сдвинув брови.

Бремен встретил его твёрдый взгляд. – Это значит, что они бились насмерть, что не сдались, даже когда не осталось надежды. Поэтому, да, вы должны чувствовать себя лучше от того, что ваши соотечественники сражались с такой храбростью.

Тей-мураз резко кивнул, и Софья заметила слёзы в его глазах.

– Ты думаешь о том, жива ли Елена Евщенко? – спросил Вроджик.

Ротмистр вытер глаза и покачал головой. – Она мертва.

– Откуда ты знаешь? – поинтересовалась Урска.

– Потому что она была моей двоюродной сестрой и воином, – ответил Тей-мураз и махнул в сторону пробитых городских стен. – Лев-убийца прав, даже с одной рукой Елена бы сражалась за свой город. И поэтому она мертва.

Остальные кинули, соглашаясь с его логикой.

Софья крепко сжимала Миску, которая дремала, уткнувшись лицом в спину Курта. Когда город оказался в поле зрения, всадниками овладело странное чувство, словно, наконец, наступила судьба, которую долго ждали и страшились, а реальность оказалась не столь страшной.

Первой вступила в город царица, её конь уже целиком выглядел морозно-белым и с каждым шагом с него слетали снежинки. Глаза стали перламутровыми, а в отросшей гриве мелькали полоски льда. За Катериной справа и слева следовали Вроджик и Урска, Тей-мураз и Курт, образуя стороны буквы “V”.

Остальная часть полка ехала, низко опустив копья и молча осматривая окружающее опустошение.

Софья думала, что была готова к тому, что увидит в Эренграде. Целая жизнь, посвящённая лечению молодых мужчин и женщин, искалеченных войной, показала ей, какие ужасы люди могут обрушить друг на друга. Она ухаживала за ранеными и безумными в слившемся лабиринте искривлённых улиц Праага. Она доставала выживших из-под сгоревших развалин станиц в северной области.

Но ничто не подготовило её к разграбленному Эренграду.

Морские налётчики не просто захватили город, они осквернили его и пытали, прежде чем предать огню. Руины Верхнего города густо устилали трупы: плоть мужчин, женщин и детей, которых использовали, как игрушки, а затем бросили, как объедки для чернокрылых пожирателей мёртвых.

Она услышала, как Рюрика вырвало сзади прямо на коне, он плакал от взгляда на то, что сотворили северяне. Мужчины Кислева, все гордые воины, выглядели не намного лучше, их лица стали мокрыми от слёз при виде судьбы родичей.

Куда бы Софья ни бросила взгляд, она повсюду видела какой-то новый ужас, какое-то новое зверство, выворачивавшее желудок и ожесточавшее сердце. Изуродованные тела мужчин и мальчиков прибивали к обугленным балкам крыш и использовали, как мишени для лучников, а кучи рваных платьев говорили об ужасной судьбе женщин Эренграда. Софья зарыдала, увидев крошечные кости в золе очагов и повернула голову Миски, когда та захотела посмотреть.

– Нет, малышка, – сказала она сквозь слёзы. – Тебе не нужно это видеть.

– Не нужно, – согласилась Миска. – Но я должна. Кислев – моя страна, а они – мой народ. Я хочу видеть, что сделали с ними.

Софья кивнула и убрала руку от головы Миски. Она смотрела на висящие тела, на пирующих воронов и на разорённый остов города. Софья снова увидела стержень силы девочки и поразилась способности малышки выносить такое. Она чувствовала, как дрожало худенькое тело Миски, а её хватка напоминала стальной капкан.

– Они заплатят за это, – сказала она, и холодные слёзы потекли по тонким чертам её лица. – Заплатят?

– Заплатят, дитя, – произнесла царица, натянув вожжи лошади рядом с высоким конём Курта. – Рассчитывай на это.

– Зачем они поступили так? – спросил Бремен. – Это бессмысленно.

– Война редко имеет смысл, сэр рыцарь, – ответила царица.

– К моему вечному сожалению, ужасы войны мне хорошо известны, королева Катерина, но только глупец сожжёт столь ценный трофей, как порт. Враг мог оснастить здесь сотни кораблей и отправить флоты на юг, разорять побережья Империи и Бретонии.

– Северяне не слишком хорошие моряки, – сказал Вроджик.

– Я знаю прибрежные города Империи, которые усомнились бы в вашем заявлении, господин Вроджик.

– Яха, они умеют плавать, лев-убийца, – пояснил Тей-мураз, сплюнув на разбитый племенной щит, – но им не нравятся корабли. Северянам нравится идти на войну.

– Это совершенно логично, когда ты поймёшь, что северяне не ведут войны по тем же причинам, что и мы, – сказала царица. – Они сражаются не за выживание или золото, не за земли или будущее своих детей. Они идут на юг не потому, что какой-то далёкий лорд в замке присвоил их земли, или восстанавливать справедливость за древние обиды.

– Тогда почему они сражаются? – спросила Миска.

– Они сражаются, потому что одержимы ужасной идеей, что их боги требуют от них сражаться, – ответила царица, и в её глазах засверкал страшный лёд. – Вот что делает их столь опасными – то, что они действительно верят в то, что они говорят, в то, что они считают себя избранными воинами древней силы, единственная цель которой состоит в том, чтобы уничтожить любого, кто выступит против неё. С ними невозможно договориться, потому что все они верят, что разрушение нашего мира – их священный долг.

– Как мы можем надеяться победить такого врага? – спросил Рюрик.

– Мы будем сражаться с ними, – сказала царица, обнажив зимний клинок. – Мы будем сражаться льдом и мечом.

Царица вела всадников вглубь Эренграда, следуя по широким улицам Верхнего города. Разрушения оказались столь огромны, что нельзя было сказать, где заканчивалось одно здание и начиналось другое. Разбитые камни и сломанные брёвна лежали вперемешку, а обгоревшие обрывки ткани колыхались среди развалин подобно богохульным флагам.

Продвигаясь вперёд, они миновали обнесённые стеной руины некогда изящных строений, без сомнений, слишком удивительных, чтобы их создали любым из ремёсел людей. Скелеты с тонкими костями, изящные даже после смерти, были распяты на прекрасных изображениях неизвестных загадочных богов. Даже среди всего ужаса, соперничающего за её слёзы, вид столь осквернённой красоты глубоко потряс Софью.

– Эльфийский квартал, – произнёс Рюрик, так же огорчённый, что такое нечеловечески изысканное искусство разрушили бесследно. Он указал на сгоревший зал из золотой ядровой древесины, теперь почерневшей от дыма и пламени. Медленная метель гладких страниц кружилась в пепельных хлопьях его опустошённых стен.

– Я был… дружен с их хранительницей книг, Ниатрией Эшенерой, и прежде чем закончили внутренние стены, она позволила мне взглянуть на коллекцию. Это было самое красивое место, которое я когда-либо видел. Она сказала мне, что некоторым книгам было больше трёх тысяч лет и что одна, как говорили, написана Бел Корхадрисом, самим королём-учёным. – Рюрик покачал головой. – И они сожгли всё это.

– Эльфы тоже сражались за Норвард, – сказал Тей-мураз, смотря на сотни сломанных стрел и окровавленных наконечников на улице за разрушенными стенами.

– Человек или эльф, – ответил Вроджик. – Северянам всё равно. Их не заботит, чью кровь они проливают.

Миновав бойню в Верхнем городе, они вышли на открытое место, где земля резко опускалась к океану.

Остатки Нижнего города Эренграда забили залив, подобно плавнику, а океан пенился от жира, который стёк с погребальных костров на берегу. Софья сразу же вспомнила поблёкший гобелен, который она видела в имперском посольстве в Кислеве. Каспар сказал ей, что это была работа ван дер Планкена, изображавшая разрушенный кометой Мордхейм.

Южнее тлел храм Дажа, словно его вечное пламя всё ещё могло светить, а на другой стороне Линска стоял на уединённом пике нетронутый храм Тора. За холмом Тора едва виднелись разбитые остатки упавшей зеркальной ледяной башни.

– Морозный дом, – произнесла царица, и ледяные слёзы заблестели на её бледных щеках.

Гавань почти полностью перестала существовать, но большой, построенный гномами мост, который соединял север и юг города, остался цел. Таранные корабли с изогнутыми железными носами врезались в его огромные каменные сваи, но задача разрушить работу горного народа оказалась за гранью их возможностей. Полузатопленные торговые суда кренились в развалинах гавани, а на поверхность выступало множество разбитых корпусов. Порванные паруса удерживали на месте изношенные снасти, развевавшиеся на расколотых мачтах, и одинокие флаги хлопали на холодном ветру.

– Кровь Зигмара! – воскликнул Курт. – Смотрите!

Софье потребовалось время, чтобы среди стольких обломков океанских судов заметить причину божбы Курта.

Имперский торговый галеон, на палубах которого кипела работа, пришвартовался к мосту. Он вывесил яркий ало-синий флаг, украшенный грифоном, сжимавшим золотой молот.

Флаг Альтдорфа.

Ряд аркебуз, дымя кремнёвыми замками, опустился, когда авангард полка приблизился к высокой баррикаде, возведённой на краю моста. Собранная из многочисленных обломков, разбросанных по всему Нижнему городу, баррикада выглядела инородным телом посреди беспорядка.

Высокий, поджарый как волк мужчина в броском пиджаке и брюках поднялся к бойнице между частью осевшего настила проезжей части и рядами связанных галерей. Треуголка со страусовым пером плотно прилегала к его голове, и он держал скрупулёзно изготовленный трёхствольный пистолет с колесцовым замком. Курт заметил, что каждый ударный молоточек выглядел, как миниатюрный Гхал-мараз.

– Стойте! – крикнул человек на резко акцентированном рейкшпиле. – Не приближайтесь, или мы откроем огонь.

– Ты откроешь огонь по нам, имперец? – крикнул в ответ Тей-мураз. – Ты ослеп?

– Поедешь дальше и узнаешь, насколько остры наши глаза.

Ротмистр повернулся к Курту, недоумение читалось на его открытом лице.

– Что с ним? Почему он целится в меня?

– Вероятно, потрёпанный отряд крылатых улан не выглядит не слишком отличающимся от мародёрствующих северян, – предположил Бремен.

Бояре оскорбились, но прежде чем они предприняли что-нибудь опрометчивое даже по меркам кислевитов, Курт ударил шпорами в бока Павла. Дюжина посыпанных порохом стволов была направлена на рыцаря, пока он лавировал между обломками к баррикаде.

Он прекрасно знал, как легко эти свинцовые шарики могут пробить нагрудник. Такое оружие меняло войну, и дни атакующих, закованных в броню рыцарей подходили к концу. Даже если у половины случится осечка, остальных окажется вполне достаточно, чтобы изрешетить его.

– Я – Курт Бремен из Рыцарей Пантеры, – крикнул он человеку с усовершенствованным пистолетом. – С кем я говорю?

Мужчина подозрительно посмотрел на рыцаря, прежде чем ответить. – С Улрехтом Цвицером, капитаном “Тринованта”.

– Рад встрече, капитан Цвицер, – сказал Курт. – Никогда бы не подумал, что снова увижу корабль Империи так далеко на севере.

– Ты говоришь, что ты Рыцарь Пантеры? – произнёс Цвицер. – Откуда мне знать, что ты не снял доспех с мёртвого рыцаря?

Курта разозлил тон капитана, но он сдержался. Учитывая опустошение Эренграда и неправдоподобность встречи Рыцаря Пантеры, подозрение Цвицера было простительно.

– Этот пистолет, – сказал Бремен. – Он случайно изготовлен не мастером Видлером с Кёнигплац? Великий магистр моего ордена заказал двуствольный вариант у вспыльчивого старого оружейника. А поскольку мы должны были сражаться на службе у графа Бориса из Мидденхейма, он приказал, чтобы один курок выглядел, как молот, а другой, как прыгающий волк.

– Да, – ответил Цвицер. – Это и в самом деле работа мастера Видлера. И если ты встречался со старым пройдохой, то должен знать, что случилось с его мизинцем, не так ли?

Курт усмехнулся. – Он рассказывает, что его откусила крыса, а потом он оказался в одной из булочек Годруна Пирожника.

– Да, так он рассказывает, – согласился Цвицер, – но что произошло на самом деле?

– Жена выстрелила в него из одного из его же пистолетов, после того как поймала старого дурака, когда он засовывал свой шомпол во вдову Брауфельц, – произнёс Курт, вспоминая, как весело городской глашатай Альтдорфа смаковал грязные подробности.

Капитан расхохотался и опустил курки пистолета.

– Опустите оружие, парни, – сказал он. – Он родился и вырос в Альтдорфе.

Курт облегчённо выдохнул, когда аркебузы убрали, а Цвицер опустил пистолет. Капитан приподнял шляпу со страусовыми перьями и спросил. – Что, во имя Зигмара, занесло Рыцаря Пантеры в Эренград, когда все, у кого есть мозги, уже на юге?

– Могу спросить тебя о том же, – ответил Бремен.

– Я спросил первым, и у меня есть аркебузиры.

Курт повернулся, крылатые уланы разъехались, и показалась Ледяная Королева на белоснежной лошади. Софья шагала рядом, а Миска сидела на седле перед царицей.

Цвицер открыл рот в картине комического изумления.

– Чтоб меня Гхал-маразом. Это вы. Я не смел и надеяться, что это окажется истиной…

Капитан перелез через баррикаду и спустился по склону разбитых брёвен. Он снял шляпу и сунул её подмышку, прежде чем торопливо направиться к Ледяной Королеве.

– Ваше величество, – произнёс Цвицер, глубоко поклонившись и элегантно взмахнув шляпой с перьями.

Царица спешилась и посмотрела на “Триновант”.

– Капитан Цвицер, – сказала она. – Ваш визит очень кстати, и пожалуйста, не сочтите меня неблагодарной, когда я спрошу, что привело вас в Кислев? В Эренград?

– Вы, миледи.

– Я?

– Я видел вас во сне, – произнёс Цвицер с искренним удивлением человека, который проснулся и увидел, что его ночные полёты фантазии вовсе не иллюзии, а реальность.

– Я снилась вам?

– Каждую ночь в течение двух месяцев. Я видел ваше лицо и слышал ваш голос, зовущий меня сюда. Я думал, что схожу с ума. Даже спланировал путешествие на север, когда любой другой достойный капитан на всех парусах плыл так далеко на юг, как мог. Мне пришлось заплатить каждому распоследнему подлецу на “Тринованте” все свои деньги, чтобы только заставить их плыть со мной.

Прежде чем царица успела ответить, дождь, который неотступно следовал за ними несколько дней, наконец разразился. Он хлынул внезапно и сильно из надвигающихся грозовых туч, которые раздулись колоссальными тенями. Вот стоит сухой день, а в следующее мгновение барабанит чёрный дождь, разбиваясь о камни причала и вспенивая океан.

Из-за городских стен проревел хор военных рогов, заставив всех взглянуть вверх. Несколько секунд спустя рогам ответил жаждущий крови вой, исторгнутый из бешеных утроб десяти тысяч зверей, которые хлынули в Верхний город.

– Люди Кислева! – воскликнула царица. – К оружию!

Десяток уланов свесились с коней, согнув спины, помогая экипажу “Тринованта” разобрать баррикаду и расчистить путь к кораблю. Обломки полетели в море, когда испуганные мужчины и женщины побежали к сходням.

Софья и Рюрик тащили между собой протестующую Миску, пока матросы перерезали мокрые канаты, привязавшие галеон к покрытым резными рунами швартовным кольцам моста. Софья понятия не имела, сколько нужно времени, чтобы подготовить такое большое судно к отплытию, но молилась всем богам, чтобы те даровали его достаточно.

– Отпусти меня! – кричала Миска, дёргаясь и вырываясь на каждом шагу. – Я должна пойти с ней!

– Нет, малышка, – сказала Софья. – Мы должны сесть на корабль!

– Пожалуйста! – молила девочка, её глаза наполнились слезами. – Пожалуйста, ты не понимаешь…

Софья оглянулась через плечо, и у неё перехватило дыхание от вида кишащей наверху в городе армии: бесконечной орды жаждущих плоти тварей и монстров.

– Быстрее, – сказала она. – Идём быстрее.

Не успела она договорить, как Рюрик поскользнулся на гладком от дождя камне и выпустил Миску. Маленькая и подвижная, она увлекла вниз и Софью. Ловкая, как степная лиса, девочка высвободилась один удар сердца спустя.

– Миска! – закричала Софья. – Боги, нет!

Девочка устремилась назад к собиравшимся уланам. Всего несколько человек попробовали остановить её, слишком беспокоясь за свои жизни, чтобы заботиться о ребёнке, который выбрал собственную судьбу.

Софья взяла себя в руки и бросилась за ней.

– Софья! – закричал Рюрик и повернул следом.

Она не отвечала и бежала за Миской, потеряв из вида девочку под дождём, пока круг крылатых улан неспешно двигался мимо. Воины вскидывали копья и выкрикивали хвалу Тору, Дажу и Урсуну.

– Миска! – закричала Софья, осматриваясь вокруг. – Боги, пожалуйста, Миска! Пожалуйста, вернись. Мы должны уйти!

Огромный конь взвился на дыбы перед ней, гнедой мерин, несущий на спине закованного в броню воина.

– Софья? Что ты делаешь? – потребовал Курт. – Ты должна идти на “Триновант”.

– Я не могу найти Миску. Она убежала.

– Что? Почему?

– Я не знаю, – резко ответила Софья. – Миска!

И тут она увидела её, тонкие руки девочки обняли шею царицы, и Миска плакала на её плече. Сердце Софьи дрогнуло при виде такого горя, она почувствовала, как заноза вонзается в сердце, когда поняла, что Ледяная Королева говорит Миске.

Царица Катерина посмотрела вокруг и встретила взгляд Софьи, в её глазах виднелись ледяные слезы. Софья направилась к ней, а Ледяная Королева отвела голову Миски назад и подняла синий кулон, висящий на шее.

Софья узнала серебряную цепочку и обёрнутый паутинкой проволоки камень. Как она могла его не узнать? Он принадлежал ей. Почему Миска носила его? Царица поцеловала синий камешек и улыбнулась, зашептав на ухо девочке.

– Моя королева, – начала Софья, – я…

– Катерина, – сказала царица, осторожно снимая рыдающую девочку с шеи. – Больше никаких титулов.

Она передала Миску Софье, которая крепко обняла её, и в этот момент подъехали Вроджик, Тей-мураз и Урска Писанка. Их лица казались более живыми, а глаза дикими, чем когда-либо видела Софья.

Ледяная Королева кивнула и вскочила на морозно-белого коня.

Она посмотрела на Софью, прощаясь, и её горе было почти невыносимым. – Обещай мне, что защитишь малышку.

– Обещаю, – всхлипнула Софья, а королева кивнула и повернула коня. Тей-мураз прокричал древний унгольский боевой клич, кружа перед Софьей, оскалив зубы и распустив чуб.

Он ударил кулаком в грудь и сказал. – Проследи, чтобы господин Царёв сложил великое предание о нашей гибели.

Софья кивнула, не в силах ответить.

– Яха! – закричал Тей-мураз, и уланы последовали за ледяным маяком сверкающего меча царицы. Ветер и дождь не смогли заглушить их дикие вопли, знаменитый смех и свистящие на ветру крылатые знамёна.

Последние воины Кислева пересекли реку и направились к скалистому пику и храму Тора на его вершине.

Разве можно найти лучшее место, чтобы встретиться с богами?

– Куда, во имя Зигмара, они направляются? – воскликнул Курт, наблюдая, как воины царицы едут по мосту. – Корабль отплывает, и они должны быть на нём.

Софья крепко прижимала Миску и, глотая слёзы, бежала к “Тринованту”. Она не оглядывалась и не решалась ответить.

– Софья, что происходит? – спросил Курт, легко поравнявшись с ней на коне. – “Триновант” отплывает! Царица должна подняться на борт.

– Она не плывёт в Империю, – ответила женщина сквозь слёзы.

– Что? А куда ещё она может пойти?

– Она никуда не идёт, – сказала Софья, наконец добравшись до трапа. Капитан Цвицер и Рюрик ждали у фальшборта, зовя их на борт. Линии аркебузиров стояли на баке, и треск их дымного оружия заставил её вздрогнуть. Из-за стрельбы Миска заревела и сильнее прижалась к Софье.

– Она остаётся? – сказал Курт. – Почему?

– Потому что должна, – ответила Софья.

– Я не понимаю.

– И никогда не поймёшь, имперец! – отрезала Софья, не желая даже смотреть на него.

– Курт! Софья! – закричал Рюрик. – Быстрее! Поднимайтесь на борт!

Трап лежал перед ней, но она не могла шагнуть на него. Сбежать из Эренграда означало признать, что её родины больше нет и всё, что она любила в Кислеве, мертво.

– Я не могу, – произнесла она.

Миска подняла голову с плеча Софьи, её лицо теперь выглядело лицом испуганного ребёнка со светло-серыми глазами.

– Ты обещала, что защитишь меня, – сказала девочка, и решимость Софьи укрепилась перед лицом этой простой истины.

– Ты права, малышка. Я обещала. И я сдержу обещание.

Софья поднималась по трапу, с каждым шагом чувствуя, что совершает предательство, пока не оказалась на палубе “Тринованта”. Рюрик обнял её, Курт шёл сзади и тянул за уздечку Павла.

Люди Цвицера столкнули трап в море и паруса загудели, когда перерубили канаты, связывающие судно с мостом. Корабль накренился от причала, и стаи бешеных зверей бросились в океан в безнадёжной попытке помешать ему.

Курт шагнул к противоположному борту, глядя на возвышавшийся храм Тора. Софья видела, что он мучается от горя и ужаса того, что должно произойти.

– Они все идут на смерть, – произнёс он, наблюдая, как поток тварей окружает скалу, на которой воины царицы готовились к последней славной атаке. – И ради чего? Здесь не за что сражаться!

– Потому что она умрёт, если уплывёт, – сказала Софья.

– Умрёт? Она не ранена.

Софья покачала головой.

– Вашего императора выбирают. Он человек, избранный другими людьми. Это не путь Кислева. Здесь земля выбирает, кто будет ей править. Земля выбрала её. и поэтому она должна остаться.

– Это бессмысленно. Кислева больше нет.

– Она знает это. И всё же она осталась.

– Но Империя выстоит. Представь, как поднялся бы боевой дух, если бы Ледяная Королева вступила бы в доки Альтдорфа! Подумай о надежде, которую бы могли принести такие новости. А объединив свои силы с верховным патриархом, она помогла бы Золотому Бастиону простоять тысячу лет.

– Всё что ты говоришь, правда, – ответила Софья, зная, что Курт никогда не поймёт, что произошло бы с королевой, покинь она Кислев. – Но это ничего не меняет.

Курт опустил голову. – Значит, исчезли все надежды.

– Нет, – сказала Миска, сжимая мерцающий морозно-синий кулон. – Нет, не все надежды.

Катерина наблюдала, как “Триновант” миновал обломки, забившие гавань, и выдохнула облачко тумана, заморозив дождь. По крайней мере, некоторые из её людей будут жить после её смерти, это успокаивало.

Тей-мураз приложил ко рту мех с кумысом, наблюдая за тысячами ворчавших зверей, толпившихся у подножия холма. Под кожей цвета ореха, унгольский всадник стал мертвенно-бледным от вида стольких тварей.

Катерина чувствовала ненависть монстров и вернула её десятикратно.

Она посмотрела на свои пальцы, на бледную почти до прозрачности кожу. Магия всё ещё оставалась в ней, но Кислев почти мёртв. А с умирающей землёй слабела и она.

Она увидела, что Тей-мураз смотрит на неё и сказала. – Думаю, мне, пожалуй, не помешает это.

Ротмистр усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы, и бросил ей мех. Она сделала глоток, позволив молочному спирту прочертить горящую линию к животу.

– Из моего собственного стада, – гордо заметил Тей-мураз.

– У тебя есть ещё? – спросил Вроджик, когда Катерина передала кумыс Урске. – Я не хочу встретить смерть трезвым.

– Этот последний, – печально ответил Тей-мураз. – Последний во всём мире.

Вроджик сплюнул солоноватую дождевую воду.

– Ах, неважно.

Урска сказала. – Яха, ты никогда не встречал жизнь трезвым, почему бы не измениться перед смертью?

– Какой сын Кислева когда-нибудь сражался трезвым? – заявил Вроджик, допив остатки кумыса и бросив мех на раскисшую землю.

– Ни один из моих, – сказал Тей-мураз и его голос дрогнул от эмоций. – Все шестеро остались под Старовойрой. Они погибли храбро и были пьяны, как тилейцы.

– Двое моих сыновей пали под Мажгородом, – сказала Урска, стиснув зубы. – Ещё один под Чернозавтрой.

– Нет дочерей? – спросила Катерина.

– Только одна, – ответила Урска, и слеза покатилась по её щеке, быстро потерявшись в дожде. – Прааг забрал её, когда она была ещё в пелёнках.

– Эржбета так и не родила мне сыновей, – произнёс Вроджик. – Это печалило нас, но дочери наполнили мою жизнь радостью. Они удачно вышли замуж и родили мне множество внуков.

– Они живы? – спросила Катерина.

Вроджик пожал плечами. – Не знаю. На их станицы напали в Год, Который Никто Не Забудет. Я знаю, что северяне делают с захваченными женщинами, и хотя все боги проклинают меня, надеюсь, что Морр забрал их быстро.

Они согласно кивнули, и Катерина почувствовала, как её наполнила любовь к этим храбрым воинам. Ни один из тысячи всадников на холме даже не подумал о том, чтобы сесть на имперский корабль. Они были столь преданы, что такая мысль даже не пришла им в голову.

Вопреки огромным испытаниям, они остались с ней.

Она не могла представить большую любовь.

– Тей-мураз. Вроджик. Урска. Вы – мои богатыри, мои верные рыцари, – сказала Катерина, чувствуя, как растёт в теле студёный холод магии Кислева. – И когда люди в грядущих веках станут рассказывать об этой битве, вы станете её величайшими героями, самыми могучими воинами Кислева, которые вернутся, когда их земля будет нуждаться в них сильнее всего.

Они заплакали от её слов, почтённые и смирённые такой любовью. Ледяная душа Кислева хлынула в её вены, она выпрямилась в седле и обратилась к своим воинам.

– Все вы знаете, что я не родила наследников, – сказала Катерина, её голос доносился до каждого мужчины и женщины, которые стояли вместе с ней у верховного храма Тора. – Но сегодня здесь со мной все мои сыновья и дочери. На этом промокшем холме все мы один народ, одна земля. Сегодня мы сражаемся за Кислев! Сегодня мы сражаемся за его павших сыновей и дочерей, за его гордых матерей и отцов.

Воины откликнулись, вскинув мечи и копья в мрачное небо, выкрикивая вызов на бой тварям внизу.

Катерина вспомнила часто повторяемое мнение, слова, которые произнесли, когда первая королева-ханша господарей пересекла горы.

Кислев – это земля, и земля – это Кислев.

Только теперь она поняла, насколько ошибочны они были.

– Кислев – это люди, и люди – это Кислев.

Тей-мураз повторил молитву. Его примеру последовал Вроджик, затем Урска. Они повторяли её, пока роты не подхватили их крик и Эренград не отозвался эхом нового боевого клича.

– Кислев – это люди, и люди – это Кислев!

Зазубренные вспышки молний раскололи небеса над упавшей башней, ветвясь в облаках и поражая разрушенный город. За ними последовали новые вспышки, зигзаги пурпурного цвета породили ревущий огонь, закружившийся в невероятно тёмном небе.

– Возможно, Тор благословляет нас? – предположил Тей-мураз.

Оглушительный гром прогремел, подобно смеху безумных богов, и день погрузился во тьму. Раздались звуки разрываемой ткани, непроглядные чёрные трещины раскололи небеса, и земля задрожала от ударов окровавленных молотов по медным наковальням.

Во тьме метались твари: титанические невероятные существа с мокрыми мясистыми телами. Они скрывались в тени, но Катерина провидческим взором разглядела забрызганную кровью багровую броню, глаза, наблюдавшие за концом мира, и смертоносное оружие, выкованное из чистого гнева. Могильная вонь протухшей плоти и горящего меха заполнила воздух, словно остатки чумного костра, слишком долго остававшиеся на солнце.

– Повелители Перемен, – прошептала она.

Катерина согнулась вдвое от жгучей боли в животе, словно невидимые руки разрывали её изнутри.

– Королева! – закричала Урска.

Катерина выпрямилась и выдохнула сквозь зубы воздух прямо из белого сердца зимы. Магия родины переполняла её, как никогда, похолодало так сильно, что земля под конём превратилась в сплошной лёд.

Враги взревели, когда одинокий всадник на тёмной лошади выехал перед армией зверей и демонов. Он держал развевавшееся знамя, на котором когтистая рука срывала ледяную корону, знамя убийцы её отца.

– Фейдай, – произнёс Вроджик, сжав кулаки. Высокое жестокое существо с красной кожей и единственным немигающим глазом неуклюже двигалось рядом с хетзаром. За его спиной покачивался гигантский каменный менгир, конический камень, покрытый древними символами.

– Зуб Урсуна, – выдохнула Ледяная Королева.

– Яха, здоровый ублюдок, точно, – согласился Вроджик.

– Нет. Я о камне, который он несёт, – объяснила Катерина. – Это один из камней Урзубья.

При виде хетзара и великана звери взревели ещё громче. Они рычали кровавый вызов, выпячивая грудь, топая копытами и бодая рогами.

И на их вызов ответили.

Оглушительный рёв разнёсся эхом с вершины холма Тора.

Он шёл из покинутой башни.

Уланы направили испуганных коней подальше от сводчатого входа, из которого тяжело показался кто-то невероятно сильный и древний. Его плечи бугрились громадными мускулами, а густой мех был бледным, как первый зимний лёд. Его тело оказалось огромным, несомненно, он был самым крупным существом из всех когда-либо виденных собравшимися на холме, с клыками, как бивни, и когтями, как эбонитовые кинжалы.

– Не может быть… – начал Вроджик.

Огромный белый медведь встал на задние лапы и взревел. Монстры внизу дрогнули перед его необузданной мощью.

Сердце Катерины сильно забилось, когда она снова увидела медведя отца.

– Урскин, – сказала она.

Они атаковали с холма Тора, тысяча воинов с опущенными копьями и свистящими на ветру крылатыми знамёнами. Они скакали в историю, следуя за своей сияющей королевой и гигантским белым медведем её отца.

Земля дрожала под копытами их раскрашенных коней, когда душа Кислева встала рядом со своим народом.

Тёмные ветры с севера стихли.

Дождь сменился снегом.

И невообразимо свирепая метель пронеслась над стенами Эренграда. Верхний город превратился в лёд, когда магия Ледяной Королевы придала зимним духам степей пронзающую форму и ярость. Град ледяных и острых как бритва лезвий пронёсся сквозь лесных тварей, когда обречённые уланы Кислева врезались в самый их центр.

Вращавшийся грохот мечей и раскалывающихся копий внезапно обрушился на последователей Тёмных Богов, когда Ледяная Королева и Урскин прорубали путь сквозь метель к хетзару Фейдаю.

Снежная буря поглотила Эренград и кружившуюся тьму.

И продолжает бушевать.

Книга загружена из Warpopedia - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000

wiki.warpfrog.wtf