Бесконечное падение / The Endless Fall (рассказ)

Материал из Warpopedia

wiki.warpfrog.wtf

— Что ты видишь? — спрашивает Корбулон.

Он всегда задаёт этот вопрос, когда я выхожу из стазиса. Обязательный вопрос. Корбулон должен знать, понимаю ли я его, знаю ли его. Знаю ли я сам себя.

Вопрос полезен и мне. Он помогает сориентироваться. Заставляет меня внимательней смотреть на окружающее. Определить, что является реальностью. Позволяет мне сосредоточиться. Ответ требует концентрации, а я должен держать её каждое осознанное мгновение, чтобы остаться на плаву в тёмном океане.

— Я вижу тебя, брат Корбулон, — отвечаю я, — я вижу склеп.

Мои глаза скользят по знаменам, посвященным победам безумных мучеников, по аркам, переходящим в лестничные пролеты. Эти ступени ведут в палаты героев. Опасных героев. Сумасшедших героев.

Другие ступени идут вниз. Там тьма ещё глубже, чем в моем склепе, там — покои агонии.

Мой взгляд устремляется налево. Корбулон не одинок, это редкость. Мой гость — таинственная и скрытная личность. Я несу смерть, но он её властелин. Мы братья в трансформации.

— Я вижу тебя, владыка Мефистон.

— Рад снова увидеть тебя, капеллан Лемартес, — произносит он.

Мы — тяжелая компания для Корбулона. Чудовище и призрак, двое победителей «чёрной ярости». Символы надежды и две самых пугающих её жертвы. Я — слишком страшное оружие, чтобы позволять мне думать вне битвы. Он — фантом, занявший место брата Калистария. В итоге мы не та надежда, которая нужна брату Корбулону в его поисках исцеления, но мы всё, что у него есть.

Моя судьба болезненна. Я никогда не познаю отдыха, пока не умру. Но путь Корбулона так же жесток. Он обязан искать избавление там, где его, возможно, не существует. Я не завидую, что ему достался такой долг. Когда он просит моей помощи, я делаю, как он говорит. Я уверен, что каждый раз его надежда немного слабеет.

Между Корбулоном и Мефистоном боевой брат, которого я не узнаю. Его броня мне хорошо известна — она чёрного цвета роты смерти. Его лицо… оно выглядит знакомо. Возможно, когда-то я знал его, но искажающее влияние «черной ярости» не даёт мне вспомнить. Он прикован к хирургическому столу адамантиевыми браслетами и накачан успокоительными, но выражение ярости на его лице не становится легче. Единственное, чего удалось достичь, так это заставить его проклинать Гора шепотом.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Реклюзиарх Квирин, — отвечает Мефистон презрительным тоном.

Квирин. Это имя я не слышал со Второй войны за Армагеддон. Он был потерян, когда его корабль, фрегат типа «Гладий» «Терзающая вера», пропал в варпе. Хотя возвращение и неожиданно, его нынешнее состояние не вызывает вопросов.

«Черная ярость» никогда не оказывается неожиданностью. Она неизбежна. Если Кровавый Ангел избегает «ярости» и «красной жажды» достаточно долго, то его путь оканчивается здесь. Такова судьба.

— Что произошло? — спрашиваю я.

— Он присоединился к четвёртой роте в битве с Освященными на Паллевоне, — говорит Мефистон, — он отнесся ко мне… с неодобрением.

— Его падение представляет большой интерес, старший библиарий, — отвечает Корбулон.

— Склоняюсь перед твоей оценкой происходящего, брат Корбулон. — Голос Мефистона звучит достаточно скептично. Это ещё одна черта, которая присуща нам обоим. Я верю в ценность поисков Корбулона, верю в их необходимость. Однако не верю, что они могут увенчаться успехом.

— Вы говорите, что он решил пасть.

— Это так, — кивает Мефистон.

— Решил?

Мне тяжело говорить. Слова — это риск. Напряжение, необходимое, чтобы произносить их, отнимает часть моей концентрации, необходимой, чтобы удерживать себя в реальности. Если моя хватка ослабевает, я начинаю видеть Императорский дворец. Но осознание является неожиданностью, к тому же, неприятной.

— В таком случае, он позорит положение, отмеченное на его броне, — говорю я, — я не приму его в роту смерти. Почему вы не позвали Астората?

— Он сражался с честью и в соответствии со своими верованиями, — говорит мне Мефистон, — он почувствовал, что во мне спят демонические силы. Его решение проистекало из этой мысли. Получив выбор между падением и осквернением, как он считал, Квирин выбрал падение.

— Заблудший дурак, — отвечаю я.

— У нас с тобой особый взгляд. — Мефистон нехотя защищает Квирина, но он донёс до меня свою точку зрения. Реклюзиарх был не прав, но он не трус.

Корбулон продолжает.

— Я доставил тебя сюда и пробудил не из-за чести реклюзиарха. В обстоятельствах его падения появился элемент, которого мы раньше не видели — выбор.

Это правда. Чтобы обречь себя на проклятие «чёрной ярости» необходима особая храбрость.

— Ты думаешь, что у него всё ещё есть выбор?

— У тебя есть. Возможно, он сможет стать вторым.

— У меня нет выбора, — напоминаю я.

Мы можем разговаривать, я внятно отвечаю. Но я не Мефистон. Он пробудился от «чёрной ярости», его прошлая личность мертва. Никто не знает наверняка, что за существо вернулось с Армагеддона. Я всё ещё Лемартес. Я не пробудился. Между мной и моими братьями барьер безумия. Корбулон спрашивает меня, что я вижу, когда пробуждает из стазиса. Мне приходится задавать себе этот вопрос с каждым вдохом. Мне приходится напоминать себе, что я нахожусь здесь, на Ваале. Что один силуэт — это Корбулон, второй — Мефистон, а рядом с ними Квирин. Мне приходится вспоминать, что я не на Терре. Что Гор не близок, не в пределе досягаемости моей мести.

Реальность всегда готова размягчиться, размыться, превратиться в более чёткую ложь. Ложь, призывающую к насилию.

— Я надеюсь изучить возможность, — говорит Корбулон, — что у тебя всё же есть выбор. Был или нет выбор у Квирина. Возможно, он есть и у тебя, у всех нас.

Мы с Мефистоном переглядываемся. Мы уважаем Корбулона — всё, что может дать нам надежду, необходимо исследовать. Есть вещи, которые понимает только верховный сангвинарный жрец. Но так же можно сказать и о нас. Он — светлая сторона Кровавых Ангелов, а мы — тень. Мы понимаем силу «черной ярости».

Мефистон понимает силу, с которой она изменяет нас.

Я понимаю, какое могущество приходит вместе с ней.

— Если бы только это было правдой, — произношу я.

— Никто не избавился от «чёрной ярости», — продолжает Мефистон. — Калистарий погиб.

— А я не свободен, — дополняю я.

Мои братья сторонятся меня. Так и должно быть. Они правы в том, что держат меня в стазисе, выпуская только в тяжелые времена. Корбулон не говорил ни о каких сражениях. Я пробужден по его инициативе. Это риск, на который кроме жреца имел право и смог бы пойти только Асторат.

— Я не спорю с тем, что вы знаете правду о своих состояниях, — отвечает Корбулон. — Но они не нормальны. Сам факт их отклонения от обычного течения «ярости» создает возможности чего-то большего. Власть «ярости» над нами не абсолютна.

Я не спорю с этим утверждением и киваю, поняв его точку зрения. Затем я смотрю на рвущегося из путов и оскалившегося Квирина.

— Что я должен сделать?

— Ты сможешь осмотреть реклюзиарха?

— Но это поле твоих знаний, брат Корбулон.

— Моё зрение — не твоё. Ты можешь увидеть то, что я не замечу. Мы знаем, как он пал. Возможно, он сможет вернуться благодаря этим обстоятельствам. Скажи мне, видишь ли в нём что-то, напоминающее тебя.

— Хорошо.

Я выхожу из стазисной камеры и приближаюсь к столу, к которому прикован Квирин. Я наклоняюсь над столом и осматриваю его лицо. Вижу ли я сходства со своим положением? Да, вижу. Но не те, которые нужны Корбулону. Зубы Квирина сжаты настолько сильно, что могут раскусить железо. Жилистая шея напряжена, в глазах горит жажда сразиться с врагом. Иногда силуэт, который мы видим, и тот, кого мы атакуем, оба оказываются врагами. Иногда мы нападаем на видение, но наносим вред союзникам. Дыхание Квирина быстрое и отрывистое, терпение его злобы на исходе. Реклюзиарх шепчет слова своей ярости.

— Я остановлю тебя, Гор. Я вырву твои сердца из твоей груди, а руки из суставов. Ты не можешь уйти от меня, ты не сдержишь меня, ты — мерзость в глазах нашего отца и больше не сможешь осквернять Галактику…

Он продолжает и продолжает. Проклятие, отчаянная злоба, призывы к отмщению и справедливости. Я знаю их. Я сам произношу их, чувствую их. В этом нет ничего нового.

В таком случае, перейдем к глазам. Что с ними? Глаза Квирина расширены, они сосредоточенно направлены на врагов, погибших десять тысяч лет назад, и поглощены ненавистью. Ярость переполняет их, в них нет надежды.

Но Корбулон прав, падения Квирина в «черную ярость» было необычным. Мефистон согласен с этим, иначе он бы не пришел. В таком случае, я предприму всё возможное. Это наш общий долг в борьбе с общим проклятием.

— Реклюзиарх Квирин, — обращаюсь я, — брат, услышь меня. Я знаю, что ты видишь. Я тоже вижу это.

Может не сию секунду. Но каждая из них может стать такой. Легкая потеря концентрации, и реальность начинает размываться.

— Это ложь, отринь её.

Квирин не обращает внимания на мои слова. Проклятия продолжаются, становятся невнятными и переходят в рык. Его ненависть к предателям слишком сильна, чтобы выразить её словами.

— Разговоры не помогут, — говорит Корбулон, — не на этой стадии. Пожалуйста, поговори с ним, капеллан, так, как можешь только ты.

Да, я могу разговаривать с безумцами, я понимаю их язык. Мне придется сознательно потерять контроль, размыть реальность, оказавшись по обе стороны одновременно. Это рискованное равновесие.

Всё расплывается.

Склеп теряет свои очертания.

Грохот оружия становится всё громче.

Я на Ваале. Я на Терре. В склепе. На бастионах Императорского дворца.

Я вижу, как стены крошатся от артиллерии предателей.

Ярость расцветает.

Боковым зрением я вижу бесконечный блеск крови и пляшущие искры.

Падение в волны океана ярости.

Склеп становится призрачным.

Дворец всё уплотняется в этой преданной реальности.

Война требует внимания. Квирин кричит, предатели бросаются в пролом.

Как они посмели.

Они заплатят за это.

В моем горле формируется рык, жажда вражеской крови.

…

Нет.

Я поднимаюсь на поверхность. Мои кулаки сжаты так сильно, что могут расколоть адамантий. Возвращение в реальность требует психического напряжения, способного разрывать плоть.

— Да, — произношу я. Каждое слово для меня будто удар, ломающий кости. — Да, я могу с ним говорить. — Я делаю паузу, концентрируясь на каждом вдохе, пока не перестаю скалиться. — Я могу говорить с ним в глубинах «ярости».

Я отворачиваюсь от Квирина и устремляю взгляд на Корбулона. Я фокусирую зрение, чтобы он перестал размываться, чтобы всё стало чётким.

Далекое эхо войны. Всё дальше.

— Я могу повести его в бой, — продолжаю я, — но не смогу вытащить его из безумия.

Как я могу освободить его, когда не в силах убежать от «ярости» сам?

— Ты ничего в нём не видишь? — спросил Корбулон. — Ничего необычного?

— Ничего. Обстоятельства его падения могли быть необычными, но то, куда они его привели, нам хорошо известно.

Мефистон молчал во время моих попыток.

— Значит, Квирин потерян для нас, — говорит он. Это не вопрос, а утверждение.

— Но не для меня, — отвечаю я, — он может служить.

Мой недолгий контакт с обезумевшим реклюзиархом хотя бы показал глубины его ярости и веры. Он достоин мученической погибели в роте смерти.

— Да будет так, — кивает Корбулон. Он закончил с Квирином, но не со мной. — Брат-капеллан, я прошу ещё немного твоей помощи.

А. Мы всё же пойдем по ступеням в комнату под склепом. Ещё одно погружение.

— Конечно, брат. — Я поворачиваюсь к Мефистону. — Я был рад встретиться, старший библиарий.

— Это взаимно. Редко выпадает шанс поговорить с тобой вне поля боя.

— Как и должно быть. — Каждая минута, когда я не убиваю врагов Императора, является бесполезной мукой.

— Это правда. — Дав понять, что он осознает тяжесть мой ноши, Властелин Смерти покидает нас.

— Я скажу стражам, чтобы забрали реклюзиарха Квирина, — говорит он Корбулону.

— Что мы ищем? — спрашиваю я, спускаясь по спиральной лестнице. Шаги наших керамитовых ботинок отражаются глухим эхом. Ударами мрачных колоколов, лишенных надежды.

— Выбор, — отвечает Корбулон, — я не готов немедленно отказаться от этой возможности. Осталась ещё одна вещь, требующая изучения. Мы ничего не можем поделать с выбором Квирина, но, возможно, что-то узнаем из твоего.

— Понимаю.

— Надеюсь, что это так, брат-капеллан. У тебя и владыки Мефистона несгибаемая воля. Сложно спорить с тем, что она сыграла решающую роль в вашем сохранении.

«Каким бы оно ни было», — думаю я, а вслух говорю: — Продолжай.

— Когда есть воля — есть выбор.

— Всегда?

— Я не пытаюсь свести это к простой однозначности, брат. Конечно же, не всегда. Я не могу силой воли сделать так, чтобы у меня появились крылья нашего примарха.

Если бы он мог, перед нами бы снова появился образ самого Ангела.

— Однако, — продолжает он, — мы оба видели, как наши библиарии летят на крыльях психической воли.

— Так и есть, — соглашаюсь я.

— Нам необходимо найти правильное направление для твоей воли, капеллан Лемартес.

— Ты знаешь, что это может быть?

— Я не настолько самоуверен.

Это правда. Битвы, в которых сражался Корбулон, и силы, которые он дал ордену, легендарны. Они — источник заслуженной гордости. Но Корбулон смотрит в будущее — это его священный долг. Тьма, которую он там видит, должно быть, умеряет гордыню.

— Я думал о падении Квирина, — говорит он, — о его выборе. Думал о возвращении владыки Мефистона из пут «чёрной ярости».

— Его возвращениях, — поправляю я.

— Именно так. Однако только первое наводит на нужные рассуждения.

Мы пришли в комнату, где я подвергаюсь пыткам. Я сам даю на это согласие. Корбулон пытает меня, но не желает этого делать. Комната представляет собой небольшой восьмиугольник с каменным троном посередине, усиленным адамантиевыми распорками. Меня ожидают оковы, так же из адамантия. Больше в комнате ничего нет, ни знамен, ни гравировки на стенах. Это не место для празднований, большую важность представляет то, что стены достаточно толстые, что они скроют мои крики, так же как трон будет сдерживать мои попытки выбраться. Несколько люминосфер создают минимум освещения. Здесь всё в тени, как и должно быть. Всё происходящее в этой комнате должно оставаться в тайне.

Уже было множество неудачных попыток.

Но мы продолжаем, истязатель и истязаемый, желающий и нежелающий. Обязанные делать это службой ордену, памяти нашего примарха, Императору.

Я сижу на троне, а Корбулон закрепляет кандалы. Их много, все они тяжелые, по несколько полос на каждую конечность, даже один для головы. Меня необходимо держать неподвижным, если меня не лишить всех точек опоры, то я могу разрушить эту каменную тюрьму на пике ярости.

Корбулон отступает назад.

— С твоего позволения, капеллан.

— Продолжай, — отвечаю я.

Его вопрос и мой ответ уже стали традицией. Но не формальностью. Он не начнет без моего согласия. Каждый проводимый эксперимент является большим риском. Я могу не выйти на поверхность, уйти на дно океана ярости и утонуть в нем. Даже сейчас, ещё до того, как мы начали, течения сильны, они тянут меня. Оказавшись в кандалах, я слегка расслабляю контроль над своими инстинктами, и гнев старается нанести удар. Во мраке комнаты красные точки на моем зрении начинают пульсировать, молнии далеко шторма становятся багровыми.

— Нам необходимо узнать всё, что предшествовало твоему падению, — говорит Корбулон.

— Я прекрасно это помню.

— Обдумываешь ли ты произошедшее?

— Нет. — Это час моего величайшего поражения, преследующий меня. Из-за него каждая секунда моего существования превратилась в боль и насилие, поэтому я не вспоминаю о нём.

— Пожалуйста, сделай это сейчас, — просит Корбулон, — найди саму суть Лемартеса, который пал, и пойми, был ли у тебя в тот момент выбор отбросить пришедшую за тобой ярость.

— Раздумья над тем, как я пал, могут усложнить пробуждения, — говорю я.

— Да, могут, — соглашается Корбулон.

— Начнем, как только будем готовы.

— Мой голос — голос реальности. Пусть он будет твоим путевым камнем.

Я киваю и приступаю.

Я расслабляю свою хватку на здесь и сейчас и погружаюсь в океан.

Я не закрываю глаза, в этом нет нужды. «Черная ярость» скрывает правду о том, где я нахожусь, реальность расплывается.

Во мне просыпается злоба, злоба на предательство. Боль смерти Ангела рассекает мою душу, голову заполняет грохот. Это звук двигателей космического корабля, вокруг начинает появляться мостик «Мстительного духа».

Нет.

Я выбираюсь из видения, но не на поверхность.

«Это не тот корабль. Вспомни, вспомни другое».

Я отодвигаю воспоминание на второй план. Оно тяжело как гора, это вес, набравшийся за десять тысяч лет. Я едва сдвигаю его.

Корабль меняется. Это «Багровый призыв». Я с четвёртой ротой под командованием капитана Кастигона, верховного судьи. Мы находимся на низкой орбите Гадриата XI и прибыли на этот мир, чтобы отвоевать его у орков.

Я на погрузочной палубе, а мои братья готовятся к предстоящей атаке — отдают особые клятвы, отделения занимают «Грозовые вороны». Я веду проповедь, взывая роту к новым высотам величия. Я призываю их уничтожить зеленокожих за то, что они посмели запятнать своим присутствием священную землю Императора. Я полон оправданной злобы. В душе я уже совершил посадку, одна моя ярость отбросит врагов от стен Императорского дворца.

Я моргнул до того, как озвучил эту мысль, но забываю о ней, думая, что это лишь издержки рвения. Но она там, первая ошибка.

Воспоминание подобно яду. Теперь я вижу ошибку, я знаю, что грядёт. Моё разочарование в своей осознанной слепоте приводит меня в ярость.

Где-то очень далеко отсюда некто скалится и пытается вырваться из кандалов.

Но если бы я не отворачивался от этих событий, изменило бы это что-нибудь? Корбулон хочет найти моменты выбора. Это был один из них. Я знал о важности произошедшего, но решил не обращать на это внимания. Это был единственный выбор — служить Императору так долго, как смогу. И я всё ещё придерживаюсь этого выбора, именно он позволяет мне сохранить это подобие здравого ума.

Вторую, смертельную, ошибку я допускаю уже через пару минут. Я продолжаю говорить, слова ярости приходят в мой разум как никогда раньше. Моих братьев не нужно заставлять, чтобы ненавидеть зеленокожих, но я пестую в них ещё большее рвение.

— Братья! — обращаюсь я. — Кровавые Ангелы ударят по орочьим укреплениям как воплощение самой ярости! Мы станем косой, прошедшей по их рядам, и пожнем такой урожай смерти, что остальные твари по всей Галактике будут бояться самой мысли о Гадриате XI!

Это то, что я собирался сказать. Слова приходят мне в голову за мгновение до того, как я начинаю говорить. Но вслух раздается обещание неизмеримого возмездия на головы предателей.

— Гор обманывает сам себя, — кричу я, — посмотрите, как его силы разбиваются о стены…

Мой голос постепенно затихает, а ярость усиливается. Я не прав, я не на подмостках. Я на корабле. Не посадочной палубе «Багрового призыва», а на мостике.

Здесь свершается худшее предательство.

Реальности наслаиваются друг на друга. Ваал превращается в «Мстительный дух», боевая баржа становится «Багровым призывом». Ударный крейсер сменяется Террой, затем Ангел ещё раз умирает у меня на глазах.

Слой за слоем обманов, каждый из них кажется абсолютно реальным, пока не разрушается появлением следующего. Я падаю сквозь каскад эпох и обреченных судеб, потеряв ощущение того, какая реальность ложь, а какая — правда.

Правда.

Здесь её нет.

Я хватаюсь за тот осколок сознания, который появился в тот момент, когда я пал.

На посадочной палубе я смотрю на то, как один корабль превращается в другой, а за ним меняется и война. Я вижу своё падение, вижу, как срываюсь в глубину «ярости».

Делаю ли я выбор?

Принимаю ли безумие, как Квирин?

Или я выбираю оставаться в сознании?

«И то, и другое, — шепчет голос, — и то, и другое».

Я цепляюсь за эти слова, они важны. Затем замешательство снова затягивает меня. Я погружаюсь глубже в океан. На меня нападают разбитые воспоминания, их куски пускают мне кровь. Они — осколки первоначального падения. Время становится хаотичным, видения сменяются с каждым закрытием и открытием век. Постоянным остается только гнев. Жажда отомстить Гору, разыскать его в бурлящих видениях о реальности.

Глубже, исчезая в черноте.

Теперь я на поверхности Гадриата XI, облаченный в цвета роты смерти. Меня приняли, и я сражаюсь в той битве, что должна стать для меня последней.

Но каким образом я знаю это? Почему у меня вообще есть воспоминания о Гадриате?

Из-за понимания, знания о том, что я пал.

Это знание становится топливом для моей ярости, я проклинаю захвативший меня изъян. Затем мы с братьями прорываемся к укреплениям предателей. Я освобождаю Терру. Всё растущий осколок моей новой личности позволяет видеть сквозь иллюзию, реальность Гадриата XI просачивается наружу. Появляются два набора воспоминаний, идущих параллельно. Они одинаково реальны, они усиливают гнев друг друга.

Я бросаюсь на врага. Это — орки, это — силы Гора. Ответ на присутствие любых из них — уничтожение.

Тогда происходило следующее:

Орки захватили имперскую крепость и переделали её под свои нужды, осквернили укрепления своими животными символами. Поверх аквилы были нарисованы жестокие, скалящиеся лица, из железных стен теперь торчали шипы и покореженные куски металла.

Рота смерти пришла для того, чтобы взять эти стены штурмом. Мы должны были пробить брешь в рядах орков, захватить базу, заставить их отступить. «Грозовой ворон» «Кровавый шип» высадил нас меньше чем за километр от ворот. Его звено продолжило полёт, стреляя по бастионам из штурмовых пушек и ракет «Кровавый удар».

Орки не любят сражаться в обороне, не ждут за стенами. Зеленокожие вырываются из ворот нам навстречу, тысячи на одно отделение роты смерти. Мы не сможем пережить такую встречу, но захватим внимание орков. Они не смогут думать ни о чем, кроме того, чтобы остановить нас, и не обратят внимания на передвижения четвертой роты, пока не станет слишком поздно.

Отделение и армия сшибаются, чтобы померяться дикостью. Орки на стенах стреляют по «Грозовым воронам». Артиллерия стреляет в нас, со всех сторон взрываются снаряды. Зеленокожим наплевать на своих товарищей, после каждого взрыва в стороны разлетаются куски тел. Орочьи пехотинцы тоже палят во все стороны, воздух становится штормом из пуль. Всё вокруг трясется от грома выстрелов, топота ног в ботинках и рыков животной ненависти.

Я рычу вместе с ними.

Орки давят и стреляют друг в друга, торопясь добраться до нас. Ближайшие зеленокожие атакуют большими мечами и топорами. Остриё нашего клина врезается в их ряды, на меня обрушивается град ударов, повреждая броню, нанося раны.

Я не защищаюсь, ярость слишком велика. Каждое попадание — просто ещё одно злодеяние, требующее возмездия. Враги, стоящие перед моими глазами, не орки, но я чувствую каждый удар и возвращаю его в десятикратном размере. Я не остановлю атаку, не сделают этого и мои братья. Мы пробиваемся сквозь вражеский строй, не замечая ни ран, ни реальности. Я держу болт-пистолет перед собой и стреляю, разрывая голову любого врага, стоящего у меня на пути. В левой руке зажат крозиус арканум, по дуге разрубающий врагов, его силовое поле горит багровым огнём с каждым взмахом, рассекая броню и плоть. Мои ботинки давят внутренности, меня не остановить.

Я убиваю предателей-Астартес. Они слабы перед лицом моей ярости. Их предательство делает их жалкими. Я бью, и бью, и бью, прорываясь сквозь их кровь. Я — воплощение возмездия, меня не остановить.

В воспоминаниях о реальности орки валятся от ударов роты смерти. Они встретили равных в бездумной жестокости. Наша броня и наше вооружение превосходит их, и мы пробиваемся к стенам.

Орки не отступают. Те десятки, что погибают от нашей руки, только уступают место следующей волне, жаждущей уничтожить нас. Мы не чувствуем боли. Наши раны ничего не значат. Но на самом деле это не так. Орк с силовым когтем давит голову моего брата справа. Никакая ярость не сможет превозмочь смерть. Тело воина падает и исчезает под зеленой волной, придвигающейся всё ближе.

Сыны Гора смыкают свои порядки.

Наш клин постепенно слабеет, орки убивают нас по одному. С каждым потерянным братом мы становимся всё опаснее — за каждую смерть мы несём возмездие. И это только распаляет ярость. Все миры и эпохи наслаиваются друг на друга, я вижу перед собой только красные цвета. Красные предупреждающие руны авточувств, которые я не могу отличить от багровой пульсации в моих глазах. Я двигаюсь вперёд и убиваю, двигаюсь и убиваю. Моё горло разрывается от безостановочного рёва. Я — ярость.

В моём существовании остается место только для двух мыслей — я отомщу за Ангела, я буду служить Императору. Каждое моё действие — выражение этих мыслей. Каждый выстрел, удар и брызги крови — их воплощение в реальность. Ярость абсолютна, но она направлена в нужное русло.

А затем враги исчезают. Я достиг открытых ворот. Четвёртая рота разбивает потерявшие порядок ряды орков. Укрепление пало, теперь оно в наших руках.

Я тоже падаю. Как только закончились враги, которых нужно убивать, тело теряет инерцию, вызванную яростью. Раны берут своё.

Я падаю во тьму. Тьму океана, поглощающего все воспоминания. Он есть во всех эрах, иллюзиях и реальностях. Всё ниже, ниже, глубже.

Но я буду служить. Целеустремленность никуда не делась. Она — звезда во мраке. Мой Император, мой примарх, мой орден. Я буду служить.

Это ощущение не связано с выбором. Это вера. Исчезнуть в «черной ярости» было бы равноценно предательству этой веры. А предательство — величайшее зло.

Я поднимаюсь из глубин в первый раз. Я буду вечно плыть в этом океане и никогда не найду спасительный берег. Но это безумие — часть моей службы. Это орудие, которое я буду использовать.

Я выныриваю из океана. Надо мной навис силуэт с топором. Я узнаю его. Это Асторат. Я называю его по имени.

— Позволь мне служить, — говорю ему я.

Он останавливает удар.

На этом воспоминание заканчивается. Мне приходится пробиваться на поверхность вновь и вновь. Я погрузился под такое количество временных фантомов и эхо. Ярость пытается утопить моё сознание. Я должен вновь найти сейчас, найти здесь.

«Выйди на поверхность, — говорю я себе, — служи».

Я поднимаюсь сквозь тьму, я вижу звезду моего долга. Она так далеко. Тяжесть безумия может затянуть меня, но этого не должно произойти.

Я поднимаюсь и поднимаюсь, искра превращается в свет. Жесткие серебряные края того, что представляет собой реальность.

Затем свет становится красным. Между мной и реальностью что-то появляется. Это не воспоминание, оно не из прошлого и не из сейчас.

Оно скоро случится.

Я вырываюсь на поверхность, и океан превращается из ночи в кровь. Кровь в бешенстве, волны подобны горам, воздух задыхается от крови, идущей дождём и разлетающейся во все стороны. Но там есть что-то ещё, что-то большее, чем моя ярость, что-то со своей собственной волей.

За кровью движется тень.

Что-то приближается.

Подробностей нет, всё расплывается. Я пытаюсь пронзить завесы дождя и волн. Чужая ярость погружает меня в глубину.

И снова тьма, я снова тону. С рыком я рвусь на поверхность, я буду сражаться!

И когда я оказываюсь наверху, то я на Ваале, прикованный к трону. Корбулон говорит со мной.

— Услышь меня, капеллан Лемартес.

Я слышу его, видение исчезает. Что я видел?

— Я слышу тебя, брат Корбулон.

— Хорошо. Ты вернулся. Что ты видел?

— Моё прошлое. — Мои бредовые видения в первый раз оказались моей собственной историей.

— И?

— То, что я видел, никогда не было связано с выбором, брат. — Но я видел кое-что ещё. Есть что-то, о чём я должен его предупредить. Угроза ордену и Империуму.

Я видел что-то?

Впечатления ускользают от меня, мне не за что ухватиться, нечего сказать.

Корбулон вздыхает.

— Мне жаль это слышать, — говорит он, — но я рад тому, как резко ты вернулся. Тебе удалось использовать мой голос себе на пользу. Я продолжу исследования этого.

— Я не слышал тебя, брат.

— Возможно, не осознанно.

«Вообще не слышал», — думаю я про себя. Но я не могу спорить с его теорией. Возможно, она не безнадежна, несмотря на мои сомнения. Я не буду спорить, меня мучает что-то другое, но я не могу вспомнить причину для беспокойства.

Напряжение в моих конечностях всё сильнее. Мне нужна война, чтобы достичь забвения.

— Мне необходимо вернуться в стазис, — говорю я Корбулону.

Он снимает с меня кандалы, и мы поднимаемся по ступеням к склепу. Пока мы идём, я пытаюсь вспомнить причину, по которой я обеспокоен. Безуспешно.

— Орден чтит тебя за твою службу, капеллан Лемартес, — говорит Корбулон, готовясь вновь погрузить меня в стазис.

— Призовите меня, как только я понадоблюсь, — говорю ему я.

И мне кажется, что это будет скоро.

Почему я так думаю?

Комната закрывается, на меня опускается бессознательная пустота.

И вместе с ней происходит невозможное.

В лишенном снов замороженном времени стазиса начинается кровавый дождь.

Книга загружена из Warpopedia - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000

wiki.warpfrog.wtf