Осколки (Всё, что у нас осталось) / Fragments (All We Have Left) (рассказ)

Перевод из WARPFROG

wiki.warpfrog.wtf

Перевод коллектива "Дети 41-го тысячелетия"
Этот перевод был выполнен коллективом переводчиков "Дети 41-го тысячелетия". Их группа ВК находится здесь.

Всё, что у нас осталось, — это истории.

От судьбы не сбежать. Как и из этого здания. Орды врагов собрались у каждого входа и выхода. Выбраться не удастся, и потому придётся сражаться и умирать прямо тут.

Если, по счастливой случайности, мы сумеем прорваться из зала, то погибнем во дворе, или на улице за ним, или, возможно, на большой процессионали чуть дальше. Нам не покинуть Дворец. На Терре негде спрятаться. Мы не дойдём до космопорта, не найдём корабль и не улетим из Тронного мира. Нам не ускользнуть на другую планету, не спрятаться где-нибудь во мгле, среди мхов и вереска, где воздух свеж и чист. Не видать нам ни безопасности, ни новой жизни.

Много месяцев мы только и делали, что отступали. Шаг за шагом, улица за улицей. Пока вероломный магистр войны всё крепче стискивает планету в своей хватке, мир уменьшается в размерах. Когда очередное кольцо стен падает, защитники уходят в глубь обороны, границы подконтрольной территории сжимаются, как горло, сдавленное когтистыми пальцами. Теперь остался только Санктум, но и на него давят со всех сторон, не давая вздохнуть. Выхода нет.

Жизнь подходит к концу. Можно оглянуться, посмотреть на неё и подвести итоги. Оценить взлёты и падения, потому что виден весь путь целиком. Нет будущего, в котором случится что-то ещё. Теперь я знаю свою историю от начала и до конца. А всё, что у нас осталось, — это истории.

Кто-то может сказать, что сейчас не время для историй. А когда? Магистр войны сокрушил даже время. Оно замерло и никуда не течёт. Мне больше не нужно выкраивать его, чтобы поведать какую-нибудь историю.

Я расскажу тебе одну. Меня зовут Афона. Часть «Ирэ» добавилась позже. Не уверена, что имя давала мне мать, потому что никогда её не знала. Она отреклась от меня вскоре после рождения из-за моей природы. Не знаю, что думал об имени биологический отец, потому что его не оказалось рядом — он не вынес ощущения того, что в животе супруги растёт пустота. Точнее, я думаю, что они были женаты. На самом деле — не знаю. Мне известно только то, что отец не мог меня терпеть, а мать вы́носила лишь потому, что ей пришлось, и отделалась от меня сразу же, как я появилась на свет. Меня приняли в Сестринство, но не из милосердия, а опять же из-за того, что я такая, какая есть. Так что я выросла в Безмолвном Сестринстве и получила там имя Афона. Не потому, что оно подходило или несло какой-то смысл, — просто было следующим в списке. У них есть такой список, и, когда кто-то умирает, имя используют снова. Я не первая Афона в Сестринстве и не стала бы последней, если бы не восстание магистра войны.

Поэтому «Афона», полагаю, скорее шифр, чем имя. Идентификатор из каталога. Моя наставница, Дженетия, как-то заметила, что раньше знала одну Афону. Больше ничего. Она вообще мало говорила — я имею в виду, на мыслезнаке, который мы все применяем после того, как дадим клятву безмятежности, — и ещё реже рассказывала о себе. Но тогда я решила, что Афона была её сестрой или, может, дочерью. Ведь зачем бы человеку, который всегда немногословен, упоминать кого-то незначительного?

Не знаю. Дженетия мертва, и спросить уже не получится. Может, эта надуманная связь с другой Афоной, что-то значившей для наставницы, просто плод воображения, который должен сделать мою историю чуть интереснее. Может, я ей вообще не нравилась.

Нас в этом плане сложно понять.

И всё же хорошо, что она произнесла те слова. Я ценила её комментарий. Он стал личным воспоминанием, пусть даже опирающимся на воображение. Наставница прожила полноценную жизнь перед тем, как стала одной из сестёр. Дженетия Крол… Это настоящее имя, а не из списка. Я ей завидовала. Завидовала той жизни, которую она вела до инициации, как бы сложно ей ни приходилось.

Долгое время я оставалась просто Афоной. Тренировалась, поднималась в иерархии. После первого полноценного задания в качестве Когтя Императора мне дали второе имя — Ирэ, что значит «гнев» на одном из забытых наречий. Афона Ирэ. Так меня нарекла наставница, вероятно впечатлившись яростью, охватившей меня во время миссии. Но это только догадка. Она никогда её не подтверждала. Но «Ирэ» не взято из списка, и в том его ценность — ведь оно настоящее и только моё.

Вот такая у моего имени история. Да, согласна, не самая увлекательная, зато моя. Она ценна, потому что напоминает о первых годах, проведённых в Сестринстве. Не могу назвать их счастливыми. В наших жизнях мало эмоций и нет друзей. Однако же по сравнению с сегодняшним днём те годы кажутся спокойными и уютными, оттого я и цепляюсь за эту историю. Помогает ненадолго сбежать от реальности.

Раньше я её никому не рассказывала. И сейчас рассказываю тебе, Эмиль, только потому, что истории — всё, что у нас осталось.

Архивраг лает снаружи, воет у ворот. Я слышу звук боевого рога и песнопения — они даже громче рёва пламени, охватившего здания вокруг. Мы в ловушке. Нас загнали в угол. Бежать некуда.

Враг — это солдаты 14-го полка Тигрисских гусар, что перешли на сторону предателей после падения Просперо. Я поняла по осквернённым знакам различия на трупах. Их тут, наверное, целая дивизия. Раньше они были хорошими бойцами, элитной частью Экзертус, экипированной и обученной по высочайшим стандартам великой Имперской Армии, а сейчас превратились в безумных берсеркеров. Их тела так изуродованы влиянием Хаоса, что редко у кого сохранились человеческие лица. Есть среди врагов и другие: отбившиеся от основных сил Пожиратели Миров, предатели-астартес из XII легиона, что бросаются на солдат из засады, словно разъярённые звери, и мрачные чудища из XIV легиона — Гвардейцы Смерти, которые неспешно бредут сквозь дым, подобные ожившим и гниющим изваяниям. Есть и другие создания, ещё более страшные — те, кто никогда не рождался на свет. Этих моё присутствие сдерживает, по крайней мере пока. Никто не любит ощущать рядом с собой косную пустоту наших душ, а для нерождённых она — настоящая анафема.

Поэтому во мне нуждаются. Впервые в жизни я чувствую, что необходима кому-то. Меня терпят, даже почти привечают. Очень странное чувство. Почти все солдаты в гарнизоне здания — из 24-го Пантихоокеанского и Джорвионской военизированной стражи — обрадовались, когда я появилась.

Они не сторонились, не косились презрительно и не уходили прочь, в отличие от большинства встреч в моей жизни. Люди смотрели мне в глаза, подходили и улыбались. Солдаты узнали вратиновые доспехи, но ещё раньше почуяли, уловили ауру, от которой воздух замирал неподвижно. Но в этот раз они не боялись. Насколько чудовищный конец нас ждёт, если кого-то вроде меня уже приветствуют улыбкой? Моё присутствие вынести непросто, но оно куда приятнее того, что ждёт снаружи. На страх уже не осталось сил.

— Как вас зовут, госпожа? — спросил командир пантихоокеанцев, когда я прибыла.

Я видела, что ему неуютно — это непроизвольное чувство появляется у всех разумных созданий, когда мы поблизости. Но ещё я заметила улыбку и то, что он старается побороть подсознательную неприязнь.

«Я — Афона Ирэ», — ответила я на мыслезнаке.

Офицер без труда понимал язык жестов, но очень внимательно смотрел на меня. Некоторые сёстры, включая наставницу Дженетию, были настолько «пустыми», что даже воспринимать их зрением удавалось только с усилием. Они скользили мимо, почти невидимые, вызывая только лёгкую дрожь беспокойства. Большинство, и я в том числе, ощущаются более отчётливо. Но нас всё равно часто не замечают или улавливают только тень. А этот человек ясно видел меня.

— Командор бдения? — ответил офицер. — Это честь для нас.

Новость о моём назначении разнеслась быстро. Наставница, погибшая несколько недель назад, лично передала мне звание и ответственность.

— Вы пришли в одиночку? — Он заглянул в пыльную мглу за моей спиной, будто надеялся увидеть других сестёр, пока скрытых от человеческого взора.

«Одна», — ответили мои руки.

— Пусть так, — кивнул командир. — Рады видеть. Это Преторианец отправил вас сю…?

«Нет», — перебила я. Не хотелось рассказывать, что никто не знает, где Преторианец, что Великий Ангел и капитан-генерал покинули планету вместе с Императором, чтобы сразиться с магистром войны на борту его флагмана. Тем более не хотелось говорить, что все они, скорее всего, мертвы и уже никто не командует обороной. Даже владыка Вулкан, оставшийся в Тронном зале. Офицеру незачем знать, что всё пропало, надежды нет, а последней главой наших историй станет схватка до смерти. Погибнуть надо достойно, поэтому придётся следить за боевым духом.

«Я была неподалёку и увидела, что ваши позиции атакует враг. Пришла на помощь».

— Неподалёку? — переспросил он.

«Операция по вывозу ценного груза из Приюта Сигиллита, — объяснила я жестом, не вдаваясь в подробности. Я не вправе рассказать, что помогала Хассану, одному из Избранных Малкадором, заполучить оружие-терминус, созданное чудовищем по имени Базилио Фо. Офицеру незачем знать, что сейчас средство везут к владыке Вулкану для возможного применения. Никому не известно, решат ли применить оружие и сработает ли оно. А ложная надежда способна сокрушить боевой дух не хуже самых страшных новостей. — Она успешно завершена, и я вернулась на фронт, чтобы помочь, чем смогу».

Боец начал объяснять, какая тяжёлая тут обстановка, упомянул о численности когорты и описал их позиции в пристрое здания. Говорил он с удивительной лёгкостью. Раньше простые люди никогда не общались со мной вот так — как с человеком, а не мерзкой тварью. Полагаю, обычные люди ведут такие обычные беседы всю жизнь. Мне это казалось чуждым.

«Как вас зовут?» — спросила я.

— Капитан клады Эмиль Блет, — ответил офицер.

«Рада встрече, — сообщили мои руки. — Продолжайте».

Войска Архиврага наступают волнами — вздымаются и разбиваются о стены. Они штурмуют дверные проёмы и окна. Блет возвёл баррикады в атриуме и напротив бокового входа. Фасад пристроя покрылся таким количеством выбоин от обстрелов, что стал похож на мёртвый лунный пейзаж.

Через несколько минут после моего прибытия начинается очередная атака. Из атриума доносятся крики и грохот выстрелов. Мы спешим на звук. Блет оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что я не отстала, но не видит меня. Я уже впереди.

Джорвионцев, оборонявших вход, смяли. Противник дошёл до главной лестницы. По всему атриуму и вдоль пролётов натянуты занавеси из цепей — они остановят часть осколков и лучевых выстрелов. Некоторые уже оборвались. В полумраке мерцают перебитые звенья, раскалённые докрасна. Я встречаю вражеских солдат на ступенях, когда они замедляют ход, прокладывая дорогу через курганы тел джорвионцев. Мои движения легки и быстры, мышцы прочны, как сталь, а удары стремительны, как у ястреба. Они даже не замечают, как я сокращаю расстояние, но инстинктивно вздрагивают и отшатываются, когда на них накатывает отупляющая аура пустоты — словно из лёгких неожиданно вытягивают воздух.

В руках у меня длинный меч. За спиной висит короткая сабля, а на бедре — автопистолет. Я начинала войну с другим оружием, но оно давно потеряно. Клинки ломаются, механизмы заклинивают, патроны кончаются, а батареи питания садятся. Война пожирает и разъедает ресурсы, оборудование и людей. Этот меч когда-то принадлежал командиру секции Палатинской горты. У него беспощадно острый клинок и полутораручная рукоять. Я забрала его с тела предыдущего хозяина, когда мой меч сломался пополам, застряв в теле Несущего Слово. Оружие церемониальное, вычурное и ярко украшенное. Он создавался для того, чтобы им щеголяли на парадах, чтобы его передавали как символ должности от одного командира другому. Интересно, почему клинки, которые предназначаются для выставления напоказ, а не для боёв, настолько великолепны? Кажется, что на них зря тратят время и силы. Ведь важен не внешний вид, а функционал.

Этим оружием хорошо биться. Оно длиннее, чем штыки и окопные дубины тигрисцев. Я спрыгиваю вниз по ступеням, размахивая мечом. Солдаты по обе стороны падают со вспоротыми животами, отсечёнными конечностями и головами. После каждого взмаха льётся кровь. При каждом ударе рука, сжимающая меч, сотрясается от толчка. Кто-то из отступников пробует пырнуть меня копьём. Я разворотом ухожу в сторону так, чтобы кромка клинка по инерции вошла в затылок солдата. Когда он падает, я подхватываю копьё свободной рукой. Резко отвожу его назад — и сферический противовес на конце древка вбивает носовую кость ещё одного врага в мозг. Провернув копьё в ладони, я пропускаю среднюю треть древка вдоль предплечья, а заднюю зажимаю под мышкой, после чего прямым выпадом загоняю сорокасантиметровый наконечник в раззявленный рот третьего гусара. Я выдёргиваю оружие из раны, и труп валится вперёд.

Меч парирует рубящий удар тигрисского офицера. Сабля со звоном отскакивает от клинка. Я отталкиваю неприятеля и, рывком развернувшись на скользких от крови ступенях, подсекаю ему ноги древком копья. Противник падает на каменную лестницу с такой силой, что ломает тазовую кость. Я пронзаю его грудь мечом — теперь точно не поднимется.

Некоторые враги, утратившие решимость из-за понесённых потерь и моей пустоты, начинают отходить. Другие окончательно утонули в наведённом варпом безумии и по-прежнему бегут вверх по ступеням, размахивая оружием. Одного отбрасывает удар меча, и он кувыркается прочь. Второму удаётся сбить меня с ног. Я лежу, распластавшись на лестнице, а он бросается на меня, но, ослеплённый яростью, не замечает выставленного вперёд копья. Никто никогда не приближается ко мне, если только не пытается убить… Пальцы скользят, но противовес упёрся в ступеньку под моей спиной и не сдвинется с места. Вопя и харкая кровью, предатель сползает на треть длины древка и лишь затем испускает дух. Повалившись на бок, он утаскивает копьё за собой. Мне не ухватиться за оружие так, чтобы выдернуть его из трупа.

Времени полностью встать тоже нет. Я перекатываюсь и приподнимаюсь, опираясь на лестницу коленом и одной ступнёй. Очередной гусар атакует, занося окопное кайло. Перехватив меч обеими руками, я рублю понизу, параллельно земле, и отсекаю ему обе ноги. Когда выпрямляюсь и убиваю следующего солдата, покалеченный ещё кричит.

С площадки уровнем выше доносятся выстрелы. Изменники в атриуме начинают падать. Штурмующая толпа откатывается. Я удерживала лестницу достаточно долго, и Блет успел собрать своих людей.

Пока мы проводим перегруппировку, я замечаю, что отдельные бойцы шепчутся между собой. Они говорят обо мне. Они видели, что я сделала на ступенях в атриуме. Теперь обо мне тоже рассказывают историю, вот только, судя по рёву за стенами, она не запомнится надолго.

Всё, что у нас осталось, — это истории.

Пристрой, который мы обороняем, когда-то служил архивом Симпозиума Географика. Во внутренних залах стоят книжные шкафы с атласами, картами, трудами по геологии Терры и книгами по древней истории Тронного мира, где описаны континенты, климатические условия и народы, жившие в те времена. Повсюду разбросаны тома с вырванными страницами, по ним топчутся. Сейчас они, как и наши жизни, не стоят ничего.

Солдаты Блета пытаются, насколько это возможно, отдохнуть перед очередным штурмом. Усталость и напряжение практически лишили их эмоций. Почти никто не может спать, потому что Архивраг осаждает даже их грёзы. Многие просто садятся в углу и пробуют читать книги и папки, упавшие с полок. Я понимаю, что их цель — не познание мира, а побег из него.

Бойцы поглощают всё подряд, без разбору. Научные работы по приливным движениям тысячелетней давности, заумные описания процессов формирования горных хребтов, неимоверно занудные тексты об экономике сельского хозяйства и сбережении болотистых почв. В повседневной жизни никто из них не стал бы читать такое по собственной воле. Эти книги скучны и требуют специализированных знаний. В них множество графиков годовых осадков и таблиц со сравнительным анализом минералов.

Тем не менее люди читают, причём крайне внимательно. Дело в том, что там рассказывается о других местах и далёких временах. Солдаты хотят отрешиться от своего положения и потеряться в мыслях, хотя бы на пару минут. Отправиться в путешествие по воображаемым краям. Неважно, насколько сухой, формальный, а порой и неудобоваримый стиль у этих работ: в бесстрастном отчёте о лесных массивах люди видят зелень древних дубрав, а безобразно подробное описание разветвлённого устья ведёт их по берегам давно высохших рек и озёр.

Они читают, чтобы спрятаться.

Знакомый механизм. Грамоте я научилась в Сестринстве и всю жизнь искала убежища в книгах. Если нуль-девы с кем-то и общаются, то только по службе. Внешний мир к нам холоден и недружелюбен. Мы лишены социальных контактов и возможности почувствовать себя частью общества. С самого раннего детства мы узнаём, что не сможем жить как нормальные люди. У нас не бывает друзей и семей. Нам незнакомы светские беседы и бытовое взаимодействие, мы не ведаем ни тепла компании, ни мук и радостей привязанности.

Обет безмолвия соблюдать проще, когда есть куда спрятаться. В книгах можно найти утешение и построить внутренний мир. Мы читаем о недоступных вещах и чувствах, которые не сможем испытать, и представляем их с таким усердием, что они кажутся настоящими. Человеческое касание. Родительская ласка. Радость на лице друга, когда тот замечает тебя в толпе. Смех добрых товарищей. Поцелуй любимого. Сама подлинная любовь.

Книги всегда помогали мне убежать от реальности. Погружаясь в эти истории, я ненадолго становлюсь той, кем не могу быть в жизни. Я не знаю ни одной Сестры Безмолвия, которая, как и я, не посвящала бы чтению всё свободное время. Для нас книги и истории — это окно в запретный мир, письма из дальних краёв, куда нам никогда не отправиться. Протоколы совещаний, на которые нас не зовут, записки о событиях, в которых мы не участвуем.

С другой стороны, я до сих пор толком и не узнала ни одну из сестёр. Мы вместе, но порознь.

В ожидании очередной атаки я беру с полки какую-то книгу и открываю на случайной странице.

Враг штурмует западный вход. Я направляюсь туда и присоединяюсь к пантихоокеанцам, которые занимают позиции за воротами, прижимаясь к земле под градом выстрелов. Похоже, они рады меня видеть. История о бое на ступенях атриума докатилась и сюда. В иной день люди бы боялись и сторонились меня, а сейчас радостно выкрикивают моё имя. Дела наши так плохи, что я не самое жуткое существо, которое они встретят сегодня. В отчаянной ситуации я уже не кажусь монстром.

Я ложусь рядом с ними за баррикадой. Вражеский болт-снаряд убивает женщину-стрелка на соседней позиции. Убрав меч в ножны, я подтаскиваю к себе её пулемёт и сумку с барабанными магазинами. Оружие тяжёлое. Забросив ремень на плечо, я поднимаюсь в полный рост и иду вперёд, стреляя от бедра. Массивное орудие содрогается в руках, раскалённые гильзы падают на пол. Первый опустевший барабан отброшен в сторону, его место со щелчком занимает следующий.

Я шагаю в проём ворот. Попасть в меня несложно, но неприятельские выстрелы проносятся мимо. Каждому врагу нужна пара секунд, чтобы осознать, где я нахожусь, и сравнительно точно прицелиться. От касания моей ауры тигрисцы вздрагивают, отвлекаются, теряют уверенность и палят куда попало.

Мой пулемёт выпускает длинную очередь. Гусары, пытавшиеся прорваться во врата, падают как подкошенные. Попадания отбрасывают дёргающиеся, изувеченные тела предателей к толстым стенам крыльца. Его я тоже изрешетила, ведь пулемёт — неизящное оружие. Воздух застилает пелена каменной пыли и песка. Мелкое крошево разлетается в стороны. Мрамор и оуслит покрываются выбоинами, трещинами и сколами. Людей пробивает навылет, и они сползают на пол, оставляя на стенах широкие алые полосы. Кровь повсюду: она повисает облачками, расплёскивается по всем поверхностям и цепляется крохотными каплями за ресницы и торчащую арматуру. Мелкая пыль под ногами впитывает её, словно пролитые чернила. За моей спиной тянется длинный след из дымящихся латунных гильз.

Так не может продолжаться долго — но того и не требуется. Ещё до того, как противник опомнился бы и взял меня на мушку, ещё до того, как закончились бы патроны в последнем барабане, пантихоокеанские бойцы устремляются вперёд — ведь проём теперь свободен, а огонь со стороны предателей ослаб. Они толпятся вокруг меня, кричат, стреляют и колют штыками.

Мы концентрируем усилия и перехватываем инициативу. Пулемёт впустую щёлкает бойком. Я бросаю его в бегущего на меня тигрисца, и столкновение с тяжёлым оружием заставляет предателя отступить на шаг. Этого как раз хватает, чтобы вытащить пистолет и всадить пулю ему в лицо. Вокруг меня в тесном проёме ворот колышется людское море. Я вытаскиваю саблю, ведь орудовать длинным мечом в таких условиях неудобно. Иду вперёд, стреляя с одной руки и рубя другой. Пантихоокеанцы движутся следом, бьют штыками, дают залпы из ружей. Несколько человек отстали, сцепившись с врагом врукопашную. Некоторые падают, поймав шальной выстрел.

Мы оттесняем противника во двор и несколько долгих минут удерживаем позиции, а затем отступаем, чтобы восстановить баррикады у входа и заложить его кусками разрушенных ворот и бронелистами.

— Без вас мы бы погибли, — говорит мне капрал пантихоокеанцев.

«Вы бы просто сражались так, как до моего прихода», — отвечаю я на мыслезнаке.

— Ну, то есть погибли бы, — заявляет женщина.

«Боюсь, нас в любом случае ждёт смерть», — произносят мои руки.

— Но лучше той, что была бы без вас.

Они уже не боятся. Самое жуткое, что только можно вообразить, уже случилось, и людям больше не страшно. Это пройденный этап. Мы пережили ужас и душевные страдания, кошмары и боль. Страх исчерпал себя. Всё, что у нас осталось, — это истории.

Не могу найти книгу, которую читала прежде. Она затерялась в пыльных грудах, что рассыпались по полу, создав объёмную карту из географических атласов. Я беру другую. В этом старом томе упоминается о месте под названием Альбия. Оно играло некую роль в истории моей наставницы, хотя та держала бо́льшую часть сюжета при себе до самого конца.

До сих пор спрашиваю себе, какой именно конец её ждал. Она пришла ко мне незадолго до начала печально известной обороны Сатурнианских врат и сказала, что уходит. Мы встретились частным образом, наедине. Дженетия сообщила, что собирается помочь с защитой порта Вечности. Как я понимаю, решение она приняла самостоятельно. Никто не отдавал такого приказа.

Крол знала, что её история подходит к концу. Она назначила меня командором бдения и передала дела, так как не рассчитывала вернуться.

Не знаю, почему Дженетия сделала такой выбор. Тогда решение казалось важным для неё, поэтому я не стала задавать вопросов. Мне нравится думать, что она, как и остальные сёстры, отправилась туда, где принесла бы — как ей казалось — наибольшую пользу.

На прощание я сказала ей: «Возвращайся».

«Вернусь», — на прощание ответила она жестами на мыслезнаке, ибо таков наш обычай.

И не вернулась. Хочется думать, что только пока, но я не настолько глупа. Космопорт Вечности пал уже давно, там всё уничтожено. Никто бы там не выжил, ничто бы не уцелело.

Дженетия Крол всегда держала слово, и, если она нарушила обещание, значит, её уже нет среди живых. Я часто думаю о том, как же завершилась её история. Вряд ли хоть кто-то знает. Наши смерти часто проходят незамеченными, и никто, кроме других сестёр, нас не оплакивает. Конец, как и все прочие части её истории, навсегда останется тайной. Чистым листом. Пустотой. Никто ничего не видел и ничего не записал. Создания вроде нас не становятся героями мифов, в отличие от астартес и генных сыновей Императора. Наши истории не получают вечную жизнь на страницах томов. Мне бы хотелось, чтобы последние часы Дженетии описали в какой-нибудь книге, — тогда я сбежала бы туда, чтобы быть рядом с ней. Но ничего подобного нет. Всё, что у нас осталось, — это истории, но среди них нет историй о нас.

Я читаю об Альбии. В работе говорится о местных гранитах, полевых шпатах, вулканических образованиях и аллювиальных отложениях. Но среди скупых слов я вижу вересковые пустоши и вдыхаю свежий, чистый воздух. Вижу, как луговые цветы кивают на холодном ветру под сводом небес, что затянуты серыми тучами, набухшими дождём. Я вижу, как Дженетия стоит среди валунов гранита и полевого шпата. Не улыбается. Она никогда не улыбалась. Это всё, что у меня от неё осталось.

Книги — наше единственное убежище.

Услышав голос Блета, я покидаю холмы Альбии. Враг прорвался на верхние уровни. Соседнее здание, где когда-то заседало управление, рухнуло на бок, и предатели смогли взобраться по возникшей груде обломков.

На острие атаки идут тигрисские штурмовики. Их броня лучше, чем у обычных гусар. Они наступают в дымной мгле верхнего этажа, словно сказочные тролли. Джорвионцы и пантихоокеанцы открывают огонь с лестниц, а я растворяюсь в серых клубах. Длинный меч прочерчивает вихрящиеся следы в пелене, разя троллей-захватчиков.

В юные годы я читала много народных преданий — сказок о великанах, людоедах и драконах, историй о рискованных и опасных приключениях. Странно, что мне удавалось сбегать даже в них. Кому придёт в голову прятаться в книгах, где за каждым поворотом ждут чудовища и смерть? Мне, например. Я бы отдала всё на свете, лишь бы не быть собой, не сидеть в холодных и тихих кельях Сестринства, а стать отважным крестьянским сыном или одиноким воином, что сражался с троллями в туманном лесу. Воображение позволяло это сделать.

Когда нынешняя осада закончится, не останется ни свидетелей, ни летописцев, которые изложили бы наши деяния в текстах для следующих поколений. И следующих поколений тоже не будет. Но даже если предположить обратное, если вдруг… Кому захочется их читать? Кто предпочтёт находиться здесь, с нами, а не там, где он есть? Кто сможет спрятаться в этих безрадостных мгновениях рядом со мной? Я и сама бы желала оказаться в любом другом месте.

В тёмном воздухе так много пыли и сажи, что он кажется твёрдым. Между рядами каменных колонн видны языки пламени. Звуки приглушены. Под сводами гуляет эхо. Всё холодное, кроме крови, брызжущей мне на кожу. Во мгле проносятся трассирующие снаряды и лучи лазеров, рассекая клубы дыма. Каждый несёт с собой смерть и боль. Штурмовики-тигрисцы похожи на рычащих зверей, что бросаются на добычу из тени. Тяжёлый и острый клинок в моих руках сносит головы, отрубает конечности. Бежать некуда. Тут нет ничего чудесного — воображению не за что зацепиться и нечего представлять. Уверена, что даже создания, которых я убиваю, не хотят существовать. Мы в тусклом и изнуряющем аду. Всё озлобленное и тяжкое, холодное и горячее, твёрдое и жестокое, смутное и чёткое, громкое и непредсказуемое. Здесь нет истории, по сюжету которой можно пройти, — просто последовательность ударов, нескончаемый кошмар, список боли и страданий, перечень отвратительных ран, и каждая из них изумляет своей уникальностью, обретённой по воле случая.

Штурмовики пришли не одни. Я чувствую запах великана-людоеда, одного из Пожирателей Миров. От резкой вони начинает тошнить. Легионер отворачивается от расчленённых останков отделения Джорвионской стражи, которое только что истребил. Жужжащий цепной клинок разбрасывает ошмётки мяса. Он тоже меня почуял. Я — пустота в дыму, которая ему не нравится. И эта подсознательная неприязнь приводит воина в ярость.

Цепной меч так спешит дотянуться до цели, что с пронзительным визгом вгрызается в колонну. Я пригибаюсь и отхожу. По доспехам стучат мелкие осколки камня, вырванные адамантиевыми зубьями. Второй удар задевает плащ, и вращающаяся цепь, зажевав складки, дёргает меня к себе. Плотная ткань пережимает горло, почти удушая меня, но потом клинок раздирает полотно, по сторонам разлетаются клочья, и я высвобождаюсь.

Отскочив, я уворачиваюсь от людоеда, но он проворен. Великан с рёвом бросается на меня, дробя тяжёлыми шагами камни и тела мертвецов. Думает, что я побегу. Нет. Я отступаю в сторону и пронзаю мечом плечо изменника. Клинок застревает в керамите, по нему стекает чёрная кровь, заливая рукоять и мои пальцы. Она обжигающе горячая. Я не могу выдернуть оружие. Людоед размашисто бьёт кулаком. Разжав руки, я пытаюсь уклониться, но костяшки латной перчатки по касательной задевают меня. Неуклюже кувыркаясь, я отлетаю на груду обломков.

Голова кружится от сотрясения и боли, вызванной множеством травм. Не знаю, смогу ли подняться. Из мглы появляется силуэт предателя-астартес. Он хохочет и заносит клинок.

Моя история, даже если её никогда не расскажут, не закончится так. Лёжа на спине, головой вниз, я разряжаю автопистолет в живот и пах легионера. Пули почти не наносят урона, но заставляют великана пошатнуться — и эта секундная задержка даёт мне время кое-как подняться на ноги.

Теперь его мозг одичавшего воина сосредоточен на одной задаче: моём уничтожении. Пистолет отлетает в сторону. Он совершенно бесполезен против такого врага, да и магазин уже пуст. Я обнажаю саблю, но она слишком короткая. Как бы сражалась в этом бою моя наставница? Что бы придумал отважный крестьянин из сказки, попавший в затуманенный лес?

В историях часто говорится об отваге. Удаче. Невероятных поворотах судьбы. Неожиданных переменах. О шансах один на миллион. Это и делает их историями. Но ничего подобного здесь не сыскать. У меня ничего нет. Ничего не осталось.

Я нарушаю обет молчания. Кричу. За всю свою жизнь я ни разу не повышала голос и почти никогда не говорила. Сейчас я кричу от отчаяния, потому что вот-вот умру. Этот вопль родился из гнева, страха, разочарования и раздражающей беспомощности.

Людоед замирает. Он знает, что я такое, и крик — это последнее, чего он ждал от безмолвной нуль-девы. Звук голоса будто усилил исходящую от меня пустоту. Сделал её холоднее и грубее, стиснул ледяными когтями чёрное сердце кровожадного зверя и заставил его отступить.

На секунду. На долю мгновения.

Я вгоняю саблю в шейное сочленение легионера и рассекаю горло.

Он роняет цепной меч, хватается за шею, из которой фонтаном бьёт кровь. Ты получил мой клинок, людоед, — тот, что торчит в твоём плече. А у меня теперь есть твой.

Очень тяжёлый. Почти слишком тяжёлый. Рукоять скользкая от жира. Но, если прижать воющие зубья к керамиту, они будут резать без остановки.

Когда чудовище наконец умирает, я вытаскиваю меч из раны, выключаю мотор и отбрасываю оружие в сторону. Я сильна, но не настолько, чтобы даже при всплеске адреналина далеко отшвырнуть нечто настолько тяжёлое. Клинок падает на груду каменных обломков рядом с нами, и чёрная кровь, густая, как нефть, медленно течёт к нему, прокладывая дорожку в пыли.

Никто не видел, что произошло. Дым слишком густой, а битва превратилась в беспорядочную свалку. Никто ничего не видел и не сможет сложить историю.

Поэтому я саблей отрезаю голову Пожирателя Миров и поднимаю её за сальные волосы. Она неестественно тяжёлая, как и цепной меч. Я несу её сквозь дым, выставив перед собой, словно фонарь. В одной руке у меня трофей, а в другой — окровавленная сабля.

— Смотрите сюда! — кричу я. Голосовые связки болят от непривычного напряжения. — Смотрите сюда!

Мне не нужно признание. Не нужна слава. Я хочу вызвать страх. Страх — всё, что у нас осталось. Мы так долго жили в страхе перед приходом магистра войны, что успели позабыть, что и сами можем применять это чувство как оружие. Это мы уже давно устали бояться, а враг — ещё нет. Они давно не испытывали чего-то подобного. Можно напомнить им, каково это. Уже немало времени минуло с тех пор, как страх шептал им в затылок.

Защитники Терры отдёргиваются, завидев меня. Тигрисские гусары и штурмовики же, эти воины Архиврага… Они съёживаются и отшатываются от кровавого призрака с жутким трофеем. Они бегут от создания, которое не должно говорить. Они даже не понимают толком, что видят, но того, что предстаёт им, достаточно, чтобы внутренности скрутило от леденящего холода, живот налился нестерпимой тяжестью и пришло понимание, что Дворец не погибнет без боя.

Нам некуда бежать, в отличие от них. И они удирают. Удирают, словно крысы, туда, откуда пришли.

Капитана Блета подстрелили в бою. Солдаты отнесли его вниз и уложили поудобнее на ложе из книг и карт. Я вижу, что он умирает.

— Ты обратила их в бегство, — говорит он. — Уже в третий раз.

«И продолжу это делать, — отвечаю я, — пока могу».

— Знаю, — произносит офицер. — Но ты — всё, что у нас осталось.

Он вздыхает и ненадолго прикрывает глаза. Кровь окрасила зубы раненого в розовый цвет.

— Нам некуда бежать, — бормочет он.

«Но ты, как ни прискорбно, нашёл способ убраться отсюда, Эмиль», — отвечаю я.

Блет смеётся над этой фразой. Хохочет так сильно, что мне приходится поддержать офицера, пока тот кашляет кровью. Над моими шутками ещё никто не смеялся. Я себе это представляла иначе.

— Поговори со мной, — просит он. — Расскажи что-нибудь.

«Что, например?»

— Что угодно. Историю. Помоги отвлечься от… всего этого.

«Я не знаю историй», — признаются мои руки.

— Ты знаешь свою. Расскажи её. Я ничего не знаю о… таких как ты. И никогда не слышал, чтобы вы разговаривали.

Пожимаю плечами.

«Я расскажу. Меня зовут Афона. Часть „Ирэ“ добавилась позже. Не уверена, что имя давала мне родная мать, потому что никогда её не знала…»

Эмиль слушает. Внимательно следит за моими руками. Он ничего не говорит и не перебивает, пока я не закончу.

«…вот такая у моего имени история», — показываю я жестами.

Офицер кивает.

«Да, согласна, не самая увлекательная, зато моя, — добавляю я. — Она ценна, потому что напоминает о первых годах в Сестринстве. Не могу назвать их счастливыми. В наших жизнях мало эмоций и нет друзей. Однако же по сравнению с сегодняшним днём те годы кажутся спокойными и уютными, оттого я и цепляюсь за эту историю. Помогает ненадолго сбежать от реальности».

— Спасибо, что поделилась ею, Афона, — говорит Блет.

«Раньше я её никому не рассказывала. И сейчас рассказываю тебе, Эмиль, только потому, что истории — всё, что у нас осталось».

Раздаётся сигнал. Очередная волна предателей атакует атриум. Я поднимаюсь на ноги.

— Возвращайся, — просит Блет, глядя на меня.

«Вернусь», — отвечаю я. К этому моменту его уже не будет среди живых, но я всё равно выполню обещание. До сих пор никто не хотел, чтобы я была рядом.

Вернувшись, я обнаруживаю, что капитан умер от ран. Его история окончена. Я сажусь рядом с телом и читаю пару страниц из книги про Альбию. На мгновение попав на вересковую пустошь, вдыхаю свежий, чистый воздух. Я рассказываю Эмилю о том, каково это, пускай он и не слышит.

Бежать некуда. Он прав. Следующая атака или та, что будет после, прорвёт оборону. От нас не останется даже воспоминаний. Будущее дало обет молчания, как и я, сознательно выбрав немоту.

Никто нас не спасёт. Всё, что осталось, — это истории, и моя закончится здесь, в тишине, так же, как началась.

Афона Ирэ среди солдат

Книга загружена из Warpopedia - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000
wiki.warpfrog.wtf