Дракенфелс / Drachenfels (роман)

Материал из Warpopedia

wiki.warpfrog.wtf

Сторонний перевод
Этот перевод был выполнен за пределами Гильдии.

Содержание

1 ПРЕДИСЛОВИЕ

2 Пролог. ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

2.1 I

2.2 II

2.3 III

2.4 IV

2.5 V

3 ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

3.1 I

3.2 II

3.3 III

3.4 IV

3.5 V

4 ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

4.1 I

4.2 II

4.3 III

4.4 IV

4.5 V

4.6 VI

4.7 VII

4.8 VIII

4.9 IX

4.10 X

4.11 XI

4.12 XII

5 ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

5.1 I

5.2 II

5.3 III

5.4 IV

5.5 V

5.6 VI

5.7 VII

5.8 VIII

5.9 IX

5.10 X

5.11 XI

6 ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

6.1 I

6.2 II

6.3 III

6.4 IV

6.5 V

6.6 VI

6.7 VII

7 ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

7.1 I

7.2 II

7.3 III

7.4 IV

7.5 V

7.6 VI

7.7 VII

7.8 VIII

7.9 IX

7.10 X

7.11 XI

7.12 XII

7.13 XIII

7.14 XIV

7.15 XV

8 ФИНАЛ

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Гарантированный гонорар, – говорил Дэвид Гарнетт (Дэвид Ферринг), сверкая глазами, словно старатель из фильма о “золотой лихорадке” при виде блеснувших в лотке золотых песчинок. Гарантированный гонорар. Мы станем богатыми, понимаешь? Ха-ха, такими богатыми, что и скупому не снилось в самых смелых снах! Мы сможем покупать и продавать издателей, словно коз, мы будем переводить наши денежки в испанские дублоны и зарывать их на необитаемых островах, слышишь? Богатыми!»

Ну, может, и не точно такими словами, но выглядело это примерно так.

В декабре 1988 года, когда на улице было ниже нуля, я полтора часа приплясывал на холоде возле киностудии «Пайнвуд», потому что издатель, пожелавший заключить со мной договор на написание книги о научно-фантастических фильмах, опаздывал и забыл договориться с охраной, чтобы меня пропустили на студию. Оплата предлагалась низкая, времени на работу давалось мало, и мне, вероятно, пришлось бы пожертвовать рождественскими праздниками, чтобы уложиться в срок. Однако ничего другого у меня на примете не было, а «свободным художникам» не пристало отказываться от работы. Именно эти полтора часа заставили меня понять: если этот издатель намерен обращаться с авторами таким образом, я, пожалуй, смогу прожить и без работы. И еще один вывод я сделал после того утра у «Пайнвуда» – что с любыми важными шишками киноиндустрии дело иметь непросто, до них даже в случае необходимости не доберешься. Так что ту книгу написал Джон Мариотт, а я вернулся к наведению глянца на свой первый, все еще не проданный роман. При этом я думал, что, возможно, совершаю ошибку.

Но 1989 год стал для меня удачным. Я начал работать на телевидении, в кинообозрении, предварявшем на 4-м канале утреннюю программу «Большой Завтрак»; журнал Empire (с которым я сотрудничаю до сих пор) заключил со мной контракт, начиная с первого номера; тот самый первый роман «Ночной мэр» (The Night Mayor) был продан, и Дэвид Прингл – редактор Interzone, где впервые появилось в напечатанном виде мое произведение, – связался со мной, чтобы сообщить, что его пригласили редактировать целую серию романов и сборников для Games Workshop (GW).

Я ничего не знал ни о GW, ни об их лицензиях, хотя и слышал о ролевых играх еще в 1970-х от Черил Морган, и у меня были и другие друзья, увлекавшиеся настольными играми (Юджин Бирн, с которым мы сотрудничали при написании ряда вещей, до сих пор хранит целые коробки разноцветных солдатиков).

Я также принимал участие в детально разработанной ролевой игре в конце 70-х, в которую годами играли выходцы из того города, где я ходил в школу, включая студентов университетов, и основная группа игроков вышла из нее, окончив учебу. Таким образом, этот мир не был для меня абсолютно незнакомым.

Я также видел в магазинах груды книжек из серии «Крепости и Драконы» (Dungeons & Dragons) и, не удосужившись даже открыть хотя бы одну из них, считал их макулатурой. Первой моей мыслью было, что GW выпускает такую же чепуху, но Дэвид убеждал меня, что они и наняли его, чтобы быть уверенными, что книги окажутся определенного уровня качества. Он упомянул также про гарантированный гонорар в виде процентных отчислений, и наскоро произведенные подсчеты показали, что если достаточно быстро написать книгу, то дело вполне будет стоить затраченного труда.

Одна из умных вещей, которую Дэвид сделал, прощупывая почву, – он уговорил меня взяться за короткие рассказы, прежде чем заключать договор на написание романа. Я получил от GW кипу руководств, архивных данных и разных материалов (на удивление противоречивых, поскольку игры постоянно развиваются), приведших меня в замешательство и уныние.

Мы договорились, какие страницы каких руководств являются наиболее существенными – в основном, временные линии и карты – и о чем мы задумываться не намерены; все эти десятидневные недели подходят для игровых календарей, но совершенно несовместимы с привычной реальностью в романе (все герои должны были бы оказаться, по нашим меркам, значительно старше своего календарного возраста в мире Вархаммера, если только их возмужание и старение не шло с совершенно другой скоростью).

Все правила, касающиеся того, что монстры могут делать, а чего не могут, были удобны, но непостоянны. Мы заметили, что правила меняются, и Брайан Анселл из GW подтвердил, что, если что-либо работает на благо сюжета, они готовы изменить правила, приспосабливая их к этому.

Все участники проекта пользовались псевдонимами, и я сделал то же. Позднее Ян Уотсон поставил собственное имя под романами «Вархаммер 40 000», и если бы сейчас начать сначала, я поступил бы так же. Сначала я собирался назваться Джоном Йовилом, именем героя моей первой опубликованной повести «Мечтатели» (Dreamers), но среди авторов был Пол Барнетт, пишущий под псевдонимом Джон Грант, поэтому я остановился на имени Джек. Оказалось полезным иметь литературный псевдоним и помимо GW, и подпись Джека появилась под кинообозрениями в Empire и другими публикациями, под рассказом «Питбуль Бриттен» (Pitbull Brittan) в Temps Алекса Стюарта и Нила Геймана и под дешевеньким «ужастиком» в мягкой обложке, названном мною «Кровавые студенты» (Bloody Students), но опубликованном под заголовком «Оргия кровопийц» (Orgy of the Blood Parasites).

Критик Джон Клют однажды предположил, что имя Йовил говорит о трудолюбивом крестьянском характере. Это свидетельствует о том, что он никогда не бывал в благопристойном городке на западе, носящем это имя. Я вырос в Сомерсете и прекрасно знаю Йовил, но когда я писал «Мечтателей», то использовал это имя из почтения перед любимым писателем Альфредом Бестером. Позднее я узнал, что, когда Бестер сочинял «Уничтоженного человека» (The Demolished Man), в котором героя зовут Йовил, он брал имена для персонажей из карты Англии. Под именем Ким я к 1989 году опубликовал гораздо меньше работ, и все они отличались по стилю от книг Йовила. Сейчас когда под обоими именами мною написано много разных материалов, я не смог бы четко разграничить их, и все они взаимно питают друг друга.

Подобно Майклу Муркоку, оказавшему большое влияние на мир Вархаммера, полагаю, я создаю в своих произведениях многовариантную вселенную, и все миры, существующие в моих книгах, многократно пересекаются с возможной реальностью. Вот почему у Женевьевы из книжек Йовила есть эквивалент (вернее, несколько) – Женевьева из романов Кима Ньюмана «Анно Дракула» (Anno Dracula) и некоторых других повестей, в большинстве объединенных в сборник «Семь Звезд» (Seven Stars). Кстати, причина, по которой в ее имени нет ударения в книгах GW, состоит в том, что способы обработки текста и книгопечатания в прежние времена были настолько примитивны, что расстановка ударений превращалась в настоящую головную боль и применялась поэтому лишь в особых случаях, как в случае с фамилией Дьедонне (Dieudonne).

Вампир Женевьева была в фильме «Тень оборотня» (Shadow of the Werewolf) Пола Нэши, который я видел, но совершенно забыл. Теперь мне кажется, что я взял это имя из старинной песни или благодаря девушке, которую я видел в пьесе «Дракон» Евгения Шварца в Молодежном театре Бриджуотера в 1975 (она подписала мне программку – Gene, так называли Женевьеву ее друзья). Дьедонне произошло от Альберта Дьедонне, француза с каменным лицом, играющего взрослого Наполеона в эпическом немом фильме Абеля Ганса.

Ясно, что я взращивал свою версию мира Вархаммер в тесной связи с другими жанрами и явлениями поп-культуры. Хотя во множестве произведений фэнтези по закону жанра все сводится к варвару и принцессе, отправляющимся сражаться с Темным Властелином, меня осенило, что нет никаких причин не внести сюда кое-что иное. Я рассматривал мир GW как некую декорацию, вроде Дикого Запада или викторианского Лондона, которую можно использовать для множества разных сюжетов, и перебирал их один за другим: ужасы, фарс, детектив, полицейский триллер, мистика, экшн, мюзикл, романтическая комедия, вестерн, «восточный вестерн». «Обманутые армии» (Ignorant Armies), моя первая попытка работы с формой, позаимствовала многое из классического фильма Джона Форда «Поиск» (The Searchers) с примесью японского фильма ужасов «Онибаба» (Onibaba). Я получал удовольствие, используя детали из знаменитых и малоизвестных источников, чтобы приукрасить свои истории.

«Дракенфелс» (Drachenfels), первый из романов, действительно начинается с того, что варвар и принцесса отправляются в странствие, чтобы сразиться с Темным Властелином, потом действие перескакивает на двадцать пять лет вперед, чтобы посмотреть, что сталось с ними после того, как закончилось их обычное для этого жанра путешествие. Я часто занимался тем, что обдумывал, чего еще не случалось в других романах-фэнтези, и потом использовал это. Я чрезвычайно горжусь одним второстепенным персонажем из «Дракенфелса», карликом – насколько мне известно, ни один автор даже не задумывался, каково это, быть таким маленьким в мире, в котором существуют сказочные гномы. Как и подобает первым, он получился скромным, но что поделаешь.

Порой я просто занимался воровством. Идея о номере, написанном на внутренней стороне крышки гроба умирающим человеком, в «Тварях в бархатных одеждах» (Beasts in Velvet) откровенно похищена из испанского фильма ужасов, шедшего здесь под названием «Бракула: ужас живого мертвеца» (Brackula: Terror of the Living Dead).

Книги обрели своих почитателей, собрали хорошие отзывы, распространились по миру в переводах и несколько раз переиздавались. Мне даже стали встречаться взрослые люди, утверждающие, что любят их не меньше, чем молодежь, что одновременно удивительно и печально. Согласно стереотипу, часто обоснованному, геймер-читатель GW – это мальчик-тинейджер среднего или старшего подросткового возраста, но я обнаружил, что множество девушек очарованы Женевьевой как необыкновенной, не похожей на привычную принцессу личностью (во всех книгах Джека Йовила есть деятельные героини, решающие «проблемы» в стиле Марвела из комиксов в перерывах между избиением очередного плохого парня).

Для первого издания «Книг GW» я подготовил «Дракенфелс», «Твари в бархатных одеждах» и начальный вариант «Темного будущего» (Dark Future), а также завершил, как было договорено, «Женевьеву Неумершую» (Genevieve Undead), но на самом деле она так и не появилась, пока «Книги GW» не вышли из временного забытья несколькими годами позже. Это издание (у Box-tree) появилось и исчезло, и GW начали издавать свою серию «Черная Библиотека» (Black Library). У меня имелась ни разу не публиковавшаяся повесть, «Боевой Ястреб» (Warhawk), и стало очевидно, что, если добавить еще одно крупное произведение, этого будет достаточно для издания остатков коллекции Джека в дополнение к двум романам и одной готовой рукописи.

Я придумал название «Серебро и Железо» (Silver and Iron) для повести, вышедшей под заголовком «Красная жажда» (Red Thirst) (выражение из «Лихорадочной мечты» (Fevre Dream) Джорджа Р. Р. Мартина), но Дэвид Прингл наложил на него вето, поскольку кто-то еще делал нечто под похожим заглавием – «Дерево и железо» (Wood and Iron). Теперь у меня появился, наконец, шанс использовать это название, но снова кто-то писал что-то под схожим наименованием «Кровь и железо» (Blood and Iron) – и его опять «зарубили». Я остановился наконец на другом заглавии: «Серебряные иглы» (Silver Needles), но только где-то в бюрократических недрах произошла ошибка, наверно, спутали с «Гвоздями с красными шляпками» (Red Nails) Роберта Э. Говарда, и получилось в итоге «Серебряные ноготки» (Silver Nails). По-своему логично.

История, сочиненная, чтобы дополнить книгу, появилась более чем через десять лет после всех предыдущих, это «Фактор Ибби Рыбника» (The Ibby the Fish Factor). Я развивал во множестве лежащие вокруг идеи из Вархаммера: история в хулиганском стиле про путешествие компании парней с невыполнимой миссией, названная «Покорители Вастариена» (Vastarien's Vanquishers) – развитие темы, упомянутой в повести «Боевой Ястреб» (Warhawk); растянутая по времени на столетия мыльная опера в духе «Династии» о царице Каттарине, именуемая «Вампирша» (Bitch Vampire) или иначе «Алая Императрица» (The Scarlet Empress); «Невидимая Империя» (The Invisible Empire) – книгу с таким названием так и не собрался написать Дэшил Хэммет, – сведенные в одну книгу все истории о тайных предполагаемых убийствах в серии (некоторые убийцы, появлявшиеся в ранних повестях, например, Диен Ч'инг и Ефимович, наконец получили по заслугам).

Любую из этих книг можно было использовать, чтобы завершить «Серебряные ноготки», но, перечитав все романы Джека Йовила о мире Вархаммер, я понял, что крупные героические деяния и ход истории для меня менее важны, чем характеры. Конечно, ранние книги были написаны во времена правления Тэтчер, что воодушевляло порой на создание образов некоторых злодеев – особенно в «Тварях в бархатных одеждах», но при Тони Блэре и новых лейбористах мне захотелось вернуться назад и показать Империю с иными, но, пожалуй, равно тираническими тенденциями. Говоря точнее, я должен был вывести Женевьеву из леса и обрушить на нее вспыхнувший и угасший любовный роман. Вот этим и заканчивается сага о Вархаммере Джека Йовила, не Темными Властелинами и ищущими приключений варварами, но необычным народом, уживающимся рядом с живыми, которые порой кажутся им заурядными.

И все же я люблю их и надеюсь, что вы полюбите тоже.

Ким Ньюман

Январь, 2005

Пролог. ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

I

Острие клинка вонзилось Женевьеве Дьедонне в правый бок, как раз повыше бедра, и она поняла, что гном Ули – предатель. Материя и кожа вдавились внутрь, и она почувствовала жгучую боль, словно ужалила оса. С этим ножом что-то было не так. Он проскользнул между защитными пластинами ее кожаной куртки и вошел в плоть.

Серебро.

От прикосновения заговоренного оружия тело ее вспыхнуло огнем. Она почувствовала, что клинок повернули и выдернули, готовясь нанести смертельный удар в сердце. Она услышала собственное шипение и знала, что ее лицо, не виденное ею уже шесть столетий, исказилось, глаза загорелись красным огнем, острые клыки обнажились. Края кровоточащей раны в боку сошлись, осталось лишь ощущение покалывания. Кровь струйкой стекала по изнанке брюк.

Где-то на одной из окрестных скал пронзительно вопила отвратительная птица-падальщик, пожирая самого слабого из своих птенцов. Руди Вегенер стоял на коленях, пытаясь удержать бьющегося Сиура Йехана, рукой зажимая рану в горле ученого, из которой фонтаном хлестала кровь.

Этот перевал, на который они взобрались, оказался мерзким местом – каменистым, бесплодным, затерянным высоко в Серых горах. Было далеко за полдень, и Женевьева ослабела под лучами солнца, иначе Ули ни за что не осмелился бы напасть на нее.

Она вскинула не защищенную латной рукавицей руку ладонью наружу и выставила перед грудью, заслоняя сердце. Нож метнулся вперед, и она увидела, как лицо Ули исказилось в злобном рыке. Его зубы, размером с большой палец руки, были в крови Сиура Йехана, между ними виднелись застрявшие обрывки кожи.

Женевьева подалась вперед и приняла острие ножа на середину ладони. На этот раз боль была острее, значит, задеты кости. Она видела, как лезвие показалось с тыльной стороны ладони. Плоть разошлась, и покрасневший металл вылез между суставами среднего и указательного пальцев.

Серебро, пусть и покрытое ее медленно стекающей кровью, поймало последние солнечные лучи. Ули выругался, брызжа кровавой пеной. Он давил, стараясь сдвинуть ее руку и заставить прижать ладонь к груди. Если серебро хотя бы слегка коснется ее сердца – конец насчитывающей не одно столетие жизни бедной Женевьевы.

Она могла бы не обращать внимания на боль в проткнутой руке – к завтрашнему дню там не останется и царапины, – но серебро жгло ее изнутри. Женевьева оттолкнула гнома рукой, лезвие при этом продвинулось сквозь кисть еще на несколько мучительных дюймов. Она почувствовала, как в ладонь уперлась рукоять, и, ухватившись за оружие все еще сильными пальцами, сжала кулак.

Свободной рукой он дважды ударил ее по почкам. К этому она была готова; удары не причинили ей вреда. Она пнула его ногой прямо в грудь, и он отлетел, оставив нож в ее скользком от крови кулаке. Ули потянулся за кривым кинжалом, заткнутым за сапог, и она ударила его раненой рукой. Торчащий клинок, будто дополнительный острый палец, оставил на его лбу глубокую рану. Руку ее пронзила боль, когда нож ударился о череп Ули.

Гном попятился, кровь залила ему глаза, а грудь по диагонали украсилась тремя стрелами, ушедшими в ребра по самое оперение. Антон Вейдт славно управлялся со своим трехжильным арбалетом. Женевьева выдернула из ладони нож и отшвырнула его прочь. Она сжимала и разжимала кулак, пока затягивалась налитая жгучей болью рана. Ули все еще пошатывался, яд со стрел Вейдта пропитывал его тело, он медленно тек по его жилам, подбираясь к мозгу. Охотник за вознаграждениями составлял свои яды с непревзойденным мастерством. Умирающий гном упал.

Эржбет, танцовщица-убийца, набросила проволочную удавку на шею Ули, сильно дернула ее и держала до тех пор, пока не удостоверилась в его смерти. Женевьева протянула кровоточащую ладонь. Освальд фон Кёнигсвальд был уже рядом, с платком наготове, и она взяла его. Она дочиста вылизала порез, наслаждаясь острым вкусом собственной крови, потом туго обмотала ладонь платком, стягивая края уже заживающей раны.

– Ублюдочный гном, – бросил Вейдт, харкнув в мертвое лицо Ули. – Никогда не знаешь, переметнется или нет.

– Дело не в ублюдках-гномах, охотник за наградами, – заметил Менеш, присоединившийся к ним вместе с Ули. Женевьева всегда предполагала, что они связаны родством. – Смотри.

После смерти изменник начал расти. По крайней мере, его скелет и внутренности увеличивались. Доспехи и одежда гнома полопались, и сквозь здоровенные дыры виднелось нечто розовое и багровое. Кости размером с человеческие корчились на земле, их влажное содержимое сочилось сквозь рваные лоскутья кожи Ули.

Освальд отступил назад, не желая испачкать в этой грязи свои замечательные башмаки из тилейской кожи. Глаза Ули, все еще горящие, с хлопком лопнули, и в глазницах закопошились черви, расползаясь по туго натянутой коже щек и бороде. Язык полез изо рта, словно удав, обернулся вокруг груди Ули и замер. Эржбет громко вскрикнула от отвращения, высвобождая свою удавку.

– Он не был настоящим гномом, – сказал Менеш.

– Это наверняка, – отозвался Руди Вегенер, который бросил попытки остановить кровь, текущую из ран Сиура Йехана, предоставив заниматься лечением своему магу. – Но кем он был?

Менеш пожал плечами, забряцав висящим на ремнях оружием, и тронул все еще увеличивающееся тело носком башмака.

– Может быть, демоном. Какой-то из тварей Дракенфелса.

Гном пинком сбросил раздувшийся шлем Ули с широкого уступа скалы. Тот полетел вниз, ударившись о землю, когда они уже успели забыть о нем.

Зловонным могильным тлением веяло от останков существа в обличье гнома, три месяца скакавшего бок о бок с ними. Ули делил с ними кров и хлеб. Он никогда не щадил себя в боях, и Женевьева знала, что если бы не его метко брошенные ножи, она давно уже стала бы мясом для орков. Всегда ли Ули был предателем? Прислужником Дракенфелса? Или же все началось несколько мгновений назад, когда тень крепости пала на него? Как же мало она на самом деле знает о своих спутниках по этому приключению.

Приключение! Именно так казалось, когда Освальд фон Кёнигсвальд, с горящим взором, вербовал ее в «Полумесяце». Она работала в Альтдорфе, в таверне, подавая напиток за напитком, лет уже сто или около того. Долгожительству сопутствует тяжкий груз скуки. Женевьева, после темного поцелуя навсегда застрявшая между жизнью и смертью, была готова почти на все, чтобы избавиться от скуки. Так же, как Антон Вейдт был готов почти на все ради золота, или Сиур Йехан – ради возможности расширить свои познания, Руди Вегенер – добиться еще большей славы, а погибший несколько недель назад Хайнрот – свершить желанную месть. А Освальд? Ради чего Освальд – наследный принц Освальд, напомнила себе Женевьева, – мог быть готов на все?

Приключение! Подвиг! Вся эта чепуха из баллад и дешевых книжек, легенд и трактирных россказней. Теперь, когда позади осталось столько смертей и еще двое умирали прямо у нее на глазах, Женевьева уже не была так в этом уверена. Теперь их затея выглядела просто отвратительной, грязной попыткой убийства. Да, оно должно оборвать отвратительную, грязную жизнь, и все же это убийство.

– Сиур Йехан? – спросил Освальд.

Руди, широкое разбойничье лицо которого утратило обычный цветущий румянец, покачал головой. Из ран ученого все еще текла кровь, но глаза его закатились, видны были лишь белки. Он перестал биться. Маг Стеллан поднял взгляд от трупа.

– У него не было шансов. Гном перерезал ему горло до кости. Не задохнись он, так истек бы кровью. Или наоборот. Не одно, так другое прикончило бы его.

– Довольно, – произнес Освальд, – мы должны идти дальше. Скоро сумерки. В темноте все будет намного сложнее.

Для других сложнее; для нее – лучше. Солнце нырнуло за горизонт, и Женевьева почувствовала, как возвращаются ее ночные чувства. Она могла не обращать внимания на отголоски боли в руке и боку. Над ними на фоне темно-красного неба высилась крепость Дракенфелс, семь ее башен вонзались в небеса, словно когтистые пальцы изуродованной ладони. Ворота на вершине скалы были, как всегда, открыты, – зев в каменной толще. Женевьева видела глаза во тьме за воротами: полувоображаемые неприветливые тени, мелькающие за бесчисленными окнами, сами, казалось, обратились в глаза.

Здесь должно окончиться их приключение. В замке, сером и иззубренном, как скалы вокруг него. В крепости, более древней, чем Империя, и более мрачной, чем смерть. В логове Великого Чародея.

Дракенфелса.

II

Вечный Дракенфелс, Великий Чародей был стар, он был древним еще задолго до первого рождения Женевьевы Сандрин дю Пойнт дю Лак Дьедонне. А это, как она никогда не позволяла себе забывать, случилось шесть сотен и тридцать восемь лет тому назад.

В настоящей жизни родиной Женевьевы был город Парравон на востоке Бретонии, где ее отец занимал пост министра правящей фамилии, а ее сестры почитались среди первых красавиц при дворе, знаменитом во всем свете своими красавицами. Дракенфелс в те дни гораздо чаще показывался среди людей и имел обыкновение являть свое скрытое под металлической маской лицо при дворах и во дворцах Бретонии и Империи.

Предания были тогда свежее. Шепотом рассказывали истории о его бесчисленных кутежах, его невероятных преступлениях, его сокрушительной ярости, его великой магии, его ужасной мести и его единственном поражении. Дракенфелс был одной из сил, правящих миром. Женевьева полагала, что, хоть и полузабытый, он остается ею до сих пор. Он потерпел поражение лишь однажды, от руки Сигмара Молотодержца. Странно думать, что в ту пору Сигмара считали человеком. Героем, но все-таки человеком. Теперь жрецы называют его верховным божеством Империи. Сигмар исчез, никто не знает куда, но монстр, которого он однажды покорил, все еще тут. Злом Дракенфелса все еще полон мир.

Будучи девочкой двенадцати лет, за четыре года до темного поцелуя, Женевьева увидела Дракенфелса собственной персоной. Он проезжал через Парравон со своей армией мертвецов, разряженный в прекрасные шелка, в золотой маске. Головы военачальников ополчения Правящего Дома с разинутыми ртами покачивались на пиках. Из толпы выскочил было ассасин, и его тут же в клочья разорвали полуистлевшие помощники Дракенфелса. Демоны плясали в воздухе, сражаясь за ошметки тела растерзанного человека с кинжалом. Женевьева пряталась за юбками сестер, но, тем не менее, все прекрасно видела.

Друзья отца при ней спорили о Дракенфелсе. Его происхождение было неизвестно, слабости – неведомы, силы – безграничны, зло – беспредельно. Даже лица его не видел ни один из смертных. Она пыталась представить нечто омерзительное, сокрытое под маской, отвратительное и ужасное настолько, что по сравнению с этим лица воинов Дракенфелса из костей и мяса покажутся привлекательными. Или же, как предположила ее сестра Сириэль, такую невероятную красоту, что всякий, кто ее увидит, тут же упадет замертво. Сириэль всегда была дурочкой. Она умерла от чумы лет пятьдесят – вообще говоря, всего одно мгновение – спустя.

Дракенфелс взял дань с Парравона, но, тем не менее, истребил Правящий Дом. В назидание. Отец Женевьевы погиб тоже, вместе с другими государственными лицами пошел на корм одному из демонов – прислужников чародея. Шесть сотен лет спустя она не испытывала особой жажды мести. Ее отец прожил бы еще лет двадцать-тридцать, от силы тридцать пять, и все равно затерялся бы в ее памяти. Трудно считать великой трагедией преждевременную смерть мотылька-однодневки. Порой в ее памяти неожиданно всплывали лица родителей, сестер, друзей из замка. Но все это осталось в прошлом, в жизни, случившейся с кем-то другим.

Несколькими годами позже, годами, которые теперь стали в ее памяти минутами, дом ее дяди посетил Шанданьяк. Шанданьяк, с темными глазами и заплетенной в косицу бородой, с острыми, как иглы, зубами и рассказами о юности мира. Она удостоилась темного поцелуя и родилась во второй раз, в этой полужизни.

Шанданьяк тоже мертв. Он всегда был слишком ярким среди себе подобных и нажил множество могущественных врагов. В конце концов, жрецы Ульрика выследили его и, пригвоздив к земле колом из ствола боярышника, отрубили ему голову серебряной саблей. Это произошло триста лет назад. Насколько ей известно, она последняя из тех, кого он сделал вампиром. Было много других, старше нее, но они жили далеко на востоке, на границах Кислева, и держались друг друга. Время от времени в «Полумесяц» забредали обезумевшие Истинно Мертвые, их притягивало ее присутствие, и она могла выгнать их или прикончить, в зависимости от настроения. Порой они надоедали ей.

Прошли века, и все поменялось множество раз. Империи, династии, войны, союзы, города, немногие великие люди, бесчисленное множество незначительных людишек, чудовища, искусства и науки, леса; все приходило и уходило подобно временам года.

Женевьева все еще ходила по земле. И Дракенфелс тоже.

Она порой задумывалась, испытывает ли он то же тайное чувство родства с нею, которое она питает к нему. Ведь были песни, которые они одни в целом мире могли узнать, знаменитые некогда имена, известные только им, вымершие животные, вкус мяса которых лишь они могли вспомнить. Пожалуй, он не питает к ней симпатии. Наверно, едва знает о ней. Она была тем, чем была, в лучшем случае дальней родственницей человеческого рода, но Дракенфелс был далек даже от этого. Он перестал быть хоть каким-либо подобием человека задолго до приезда в Парравон. Лицо, которое он прятал за целой коллекцией металлических масок, не имело даже отдаленного сходства ни с кем из живущих.

Сегодня ночью, так или иначе, она увидит это лицо. Может, давно почившая и истлевшая в прах Сириэль окажется, в конце концов, права, и Женевьева не перенесет этого зрелища. И наверно, после шести с половиной столетий она была бы не так уж против умереть.

Она следила за успехами Дракенфелса на протяжении веков, мысленно отмечая разграбленные и обескровленные королевства, насланные эпидемии, собираемую дань, выпущенных на свободу демонов. Последние несколько столетий он притих, затаился в своей неприступной крепости в Серых горах. Кое-кто поверил, что Дракенфелс умер, но по всему Старому Свету находилось слишком много свидетельств того, что он не прекращал свою деятельность. Маги, часто бывавшие в «Полумесяце», порой говорили о нем, о созданных им нарушениях естественного порядка в той сфере вне времени и пространства, куда величайшие из них отправляются в поисках высших сил вселенной. Они знали достаточно, чтобы не связываться с экспедицией Освальда. Некоторые говорили, он слишком стар, чтобы оставаться все тем же чудовищем, каким был когда-то, но Женевьева понимала, что с течением лет сила бессмертных скорее увеличивается, чем уменьшается. Другие осмеливались утверждать, что Великий Чародей ушел в себя, пытаясь проникнуть в глубинный мрак своей души, счесть своих собственных демонов. В песне, которую исполнял один менестрель из Бретонии со странным выражением лица, говорилось о том, что Дракенфелс обдумывает свои многочисленные грехи, находит в себе силы вновь сразиться с Сигмаром и что на этот раз он победит обладателя Молота навсегда, и настанет конец всему.

До нее доходили самые разные слухи, но все они касались ее не больше, чем любая другая трактирная болтовня, до тех пор, пока в «Полумесяц» не явился принц Освальд фон Кёнигсвальд, сын графа-выборщика Остланда. Он сказал ей, что Вечный Дракенфелс готовится вернуться в мир и захватить Империю и что Великого Чародея надо остановить, пока он не обрек на огненную гибель целый континент.

Это случилось три месяца назад. Освальд был годом-двумя старше, чем была она, когда ее поцеловал Шанданьяк. Она сочла его красивым юношей и смогла разглядеть вокруг него ауру великого и благородного человека, в которого ему суждено вырасти. Он, разумеется, будет выборщиком после своего отца. Выборщик Остланда порой приобретал полную власть над остальными и держал в своих руках судьбы Империи. Никогда еще не добивался успеха кандидат, против которого выступал Остланд. Никогда. Отец Освальда обитал в сравнительно скромном дворце, но порой даже Люйтпольд наведывался к его двору, словно выборщик был Императором, а он сам – всего лишь просителем. Если сын Люйтпольда, Карл-Франц, намерен унаследовать его трон, ему понадобится поддержка отца Освальда. А на самом деле, поскольку выборщик женился поздно и был теперь на закате средних лет, Императору вскоре понадобится поддержка принца Освальда.

Женевьева слышала, что принц – юноша серьезный, что этот молодой человек обладает способностью превзойти своих учителей во всем – от кулинарии до философии, и что он с равным мастерством управляется и с эсталианской гитарой, и с большим луком Альбиона. Трактирные остряки рассказывали анекдоты о юнце с серьезным лицом, который, по слухам, однажды так пристыдил Люйтпольда, что тот отозвал подготовленный эдикт против разврата: он спросил, не собирается ли Император в качестве примера сжечь на костре некоего важного тилейского прорицателя, замеченного в оказании куртуазных услуг госпоже императрице со времени ее отречения. И Женевьева прочла, причем с интересом, небольшую, но собравшую очень хорошие отзывы книгу стихов в классическом стиле, изданную анонимно, а позднее из беспечной похвальбы Сиура Йехана, наставника принца, выяснила, что эти произведения принадлежат перу Освальда фон Кёнигсвальда. И тем не менее, она оказалась не готовой к этим светлым, почти прозрачным глазам, к силе рукопожатия и прямоте речей.

В задней комнате таверны Освальд предложил ей свое запястье. Она отказалась. Аристократическая кровь была слишком хороша для нее. Она рассчитывала на одиноких, тех, о ком некому скорбеть. В Альтдорфе хватало таких, без которых Империя, да и весь мир, стала бы намного лучше. Они-то и служили ей едой и питьем с тех пор, как она решила остепениться.

Сиур Йехан сопровождал принца, держа при себе целый мешок свитков и связок книг. С ними был Антон Вейдт, охотник за вознаграждениями, ухаживающий за своим оружием так, как другие ухаживают за женщинами. Освальд знал о ее отце. Освальд знал о ней такие вещи, о которых она сама уже позабыла. Он предложил ей шанс отомстить, а когда она не поддалась этому искушению, воззвал к тяге к разнообразию, к переменам. «Юный Сигмар, должно быть, был таким же», – думала она, ощущая сдерживаемое возбуждение Освальда. Все герои, должно быть, такие. В ту же секунду ей страстно захотелось ощутить его вкус, острый привкус его крови. Она ничем не выдала охватившего ее вожделения, но почему-то знала, что он заметил в ней это жгучее желание и готов ответить на ее страсть, но ответ этот должен быть отложен до окончания его теперешней миссии. Она смотрела в его глаза, в глаза, в которых не отражалось ее лицо, и впервые за долгие века снова чувствовала себя живой. Сиур Йехан выложил доказательства недавних деяний Дракенфелса. Он прочел вслух полученное через медиума свидетельство мага, найденного недавно в своем кабинете освежеванным и лишившимся костей. Мертвый волшебник утверждал, что все разновидности магических и демонических сил стягиваются в крепость Дракенфелса и что Великий Чародей достигает новых уровней силы. Потом ученый рассказал о нашествии наваждений и видений, которое отмечали жрецы всех культов. Человек в маске шагал по выжженной земле, среди пожарищ на месте городов и пустынь на месте лесов. Груды трупов громоздились выше гор, и в реках на одну часть воды приходилось девять частей крови. Силы зла собирались воедино, и сердцем их был Дракенфелс. Освальд намеревался встретиться с монстром лицом к лицу в его логове и уничтожить навсегда. И вновь он предложил ей присоединиться к отряду, и на этот раз она сдалась. Лишь тогда он признался, что его отец и, по-видимому, сам Император Люйтпольд тоже отказались верить доказательствам Сиура Йехана и что он отправляется в это рискованное путешествие без какой-либо поддержки Имперских войск.

Они двинулись из Альтдорфа к Серым горам на следующий день.

Позднее присоединились другие. Руди Вегенер, король разбойников из Рейксвальдского леса, решил связать с ними свою судьбу и однажды темной ночью в лесной чаще помог победить остатки своих бывших товарищей, вооруженных до зубов. Вместе с Руди пришел маг Стеллан, который жил с разбойниками и был полон решимости противопоставить свою магию колдовству Великого Чародея, и Эржбет, танцовщица-убийца с Края Мира, каждую ночь, как молитву, твердившая имена тех, кого она лишила жизни. Ули и Менеша они нашли в Ущелье Удара Топора, где целая община мирных крестьян оказалась замаскированными демонами и где юный Конрадин, оруженосец Освальда, был заколот и съеден изменившим обличье огром. Гномы направлялись на юг, но пожелали послужить принцу своими мечами во имя золота и славы. Хайнрот, душа которого была выжжена дотла после гибели его детей, присоединился к ним вскоре после этого. Отряд орков из крепости позабавился с двумя его маленькими сыновьями, а потом убил их. Он дал обет наносить себе рану своим зазубренным мечом всякий день, который он позволил Дракенфелсу прожить, и угрюмо истязал себя каждое утро. Однажды, проснувшись, они обнаружили, что Хайнрот буквально вывернут наизнанку, а на его костях вырезаны слова: ТЕПЕРЬ ВОЗВРАЩАЙСЯ.

Никто из них ничего не слышал, а на страже стоял смышленый Вейдт. Все это время Освальд шел впереди, неустрашимый, несмотря на все новые ужасы, объединяющий своих спутников – что в отношении Вейдта и гномов или распутной Эржбет и до фанатизма аскетичного Хайнрота было непросто – и раз и навсегда уверенный в успешном исходе их предприятия. Сиур Йехан говорил ей, что он был таким с самого детства. Ученый явно любил мальчика как сына и предпочел последовать за Освальдом, когда истинный отец принца отказался их слушать. Это последние великие дни, думала Женевьева, и их имена будут жить в балладах вечно.

А теперь Конрадин мертв. Сиур Йехан мертв. Хайнрот мертв. Ули мертв. И прежде чем окончится ночь, остальные – может быть, весь их отряд – присоединятся к ним. Она уже давно не думала о смерти. Возможно, сегодня ночью Дракенфелс прервет темный поцелуй Шанданьяка и вытолкнет ее, наконец, за грань между жизнью и смертью.

Освальд направился прямо к открытым воротам крепости, мельком глянул по сторонам и, махнув им, ступил во тьму. Женевьева последовала за ним. И остальные двинулись за ней.

III

Они шли дальше, и маг Стеллан начал выпевать заклинание на языке, которого Женевьева не знала. Он начал слегка светиться, и ей показалось, что она видит вокруг него пляску сопровождающих мага духов. Порой она могла видеть то, чего не видели другие. Голос Стеллана становился все громче в то время, как они двигались по каменному проходу, жесты – все более оживленными. Светящиеся существа вились вокруг него, гроздьями висли на его амулетах, развевали его длинные, как у женщины, волосы. Очевидно, он пробудил великие силы. Он делал это перед другими битвами и был достоин всяческого почтения, судя по их победам.

В конце прохода оказалась старая деревянная дверь с медными вставками, образующими узор. Разглядеть в абстрактных завитушках лицо не составляло труда. Женевьева знала, что этот эффект был хорошо продуман. Ничто в этом месте не происходит иначе как по плану. Плану Дракенфелса. Лицо, которое она увидела, – это та самая бесстрастная маска, которая была на Великом Чародее в Парравоне. Может, остальным виделись другие лица: жестокий родитель, безжалостный враг, неизгнанный демон.

Все это сильно подействовало на Эржбет. Женевьева услышала, как кровь танцовщицы потекла быстрее. Даже Вейдт и Руди напряглись. Только Освальд сохранял ледяное спокойствие и царственное самообладание.

Освальд шел впереди, одной рукой высоко подняв факел, выставив меч, словно слепой – трость. Вплотную за ним следовал Стеллан, проверяя путь с помощью своей магии. Женевьева теперь улавливала в его заклинаниях ритм и повторы и заметила, что Руди молится в унисон с магом, беззвучно повторяя слова Стеллана толстыми губами. Духи мага окружили его, словно защитное одеяние. Сейчас все должны молиться своим богам. Все, у кого есть боги.

Здесь, в сердце Дракенфелса, ночные чувства Женевьевы говорили ей о том, чего она предпочла бы не знать. Словно миллион насекомых копошился на ее коже, жаля ее серебряными жалами, оглушая какофонией писка. Великая опасность была рядом, великое зло. Но чтобы понять это, не требовалась особая острота чувств вампира. Даже бедная глупышка Эржбет могла бы сказать, что они идут в смертельно опасный мрак. Их угасающие факелы выглядели просто жалкими против тьмы внутри крепости.

– Дверь, – произнес Стеллан на рейксшпиле. – Она защищена заклинаниями.

Освальд помедлил и протянул вперед меч. Он прикоснулся к металлу, и посыпались искры. Вставки раскалились добела, над тлеющим деревом заклубился едкий дым. Воображаемое лицо теперь казалось рассерженным и с ненавистью сверкало на них глазами.

– Ты можешь открыть ее, маг? – спросил принц.

Стеллан улыбнулся своей кривой самоуверенной улыбкой:

– Конечно, ваше высочество. Самый обычный заклинатель смог бы преодолеть эти слабые чары. Удивляюсь, что такой колдун, как Дракенфелс, снизошел до подобных вещей.

Маг полез в сумку и, картинно взмахнув рукой, бросил в сторону двери пригоршню сладко пахнущего порошка. Лицо снова потемнело, и Стеллан взялся за дверную ручку. Он повернул ее и толчком отворил дверь, потом отступил в сторону и, усмехнувшись, с поклоном пропустил принца вперед.

– Видите, – сказал он, – это было просто.

И тут маг Стеллан взорвался.

Их всех залило кровью. На двери повисли клочья ткани и мяса. Каменные стены на десять футов позади них окропило красным. Голый скелет Стеллана постоял мгновение, все еще усмехаясь, и рухнул.

Руди, Менеш и Вейдт громко ругались и яростно отряхивались, стараясь избавиться от налипших на них ошметков плоти и обрывков материи. Освальд невозмутимо вытер лицо. Женевьева почувствовала, как в ней поднимается красная жажда, но справилась с ней. Это ей не банкет. Она лучше будет лакать свиное пойло, чем питаться этим. Духи Стеллана исчезли, погибли вместе со своим повелителем.

– Стены, – бросил Вейдт. – Они меняются.

Женевьева взглянула на потолок. Камни плавились, меняя форму. На стенах проступали лица, каменные когти тянулись к путникам. Освальд взмахнул мечом с грацией опытного бойца, и мертвая рука упала на пол и разбилась вдребезги. Руди выхватил двуручный меч, висевший у него за спиной, и принялся рубить наступающих тварей.

– Осторожнее, ты, бандит, – крикнул Вейдт, едва увернувшись от его клинка. – Это оружие не для коридоров.

Под ноги Женевьеве покатилась каменная голова, остекленевшие глаза закатились, вспухший язык вывалился наружу. Одна из тварей, скорчившаяся горгулья, отделилась от потолка и, обрушившись на Женевьеву, вцепилась ей в волосы. Та сжала кулак и ударила существо в грудь. Все равно что бить гору: любая человеческая рука была бы просто раздроблена. Боль пробежала по руке к плечу, и Женевьева поняла, что вновь открылась рана.

От удара горгулья остановилась, опешив, тоненькая трещинка побежала по ее туловищу от корявого плеча к талии. Она вновь устремилась к Женевьеве, скрипя каменными лапами и выставив острые как бритва когти. Тварь подобралась слишком близко, чтобы пустить в ход меч, и продолжала теснить Женевьеву. Стена позади нее корчилась, как живая, и тоже протягивала к ней когти.

Женевьева встала поудобнее, развернулась лицом к стене и выбросила ногу в ботинке, метя повыше, стараясь угодить в трещину. Горгулью отбросило прочь, и она раскололась. Верхняя часть ее туловища соскользнула с нижней и разбилась. На полу осталась лежать груда неподвижных камней.

Они пробивали себе путь среди чудовищ, убивая их, когда удавалось, и продвинулись, в конце концов, через открытую дверь в заброшенный зал, где к обеду был накрыт огромный стол. Еда давным-давно истлела в прах. Так же как и едоки, чьи иссохшие кости осыпались в креслах среди остатков пышных нарядов. Зато здесь было довольно места для хорошей драки, и меч Руди открыл счет. Горгульи падали.

Главарь разбойников встал в дверях, вращая меч вокруг себя, и твари разлетались на кусочки. Наконец он с рыком пнул дверь, сшибив ею последнего врага. Вейдт и Освальд подтащили тяжелые кресла, которыми можно было подпереть деревянную дверь. Они благоразумно забаррикадировались в обеденном зале мертвецов.

Женевьева взялась за свою больную руку и попыталась вернуть кости на место. Она ухитрилась вправить суставы пальцев. Рана ее слегка кровоточила, и она принялась снова зализывать ее. Оставалось надеяться, что внутри не осталось никаких серебряных осколков. Это могло вызвать гангрену, и пришлось бы ампутировать кисть или всю руку. Пройдет не одна сотня лет, пока она сумеет вырастить новую. Шанданьяк на протяжении жизни целого поколения отращивал ухо, отрезанное чересчур рьяным жрецом старой веры.

Она оглядела себя. Ее брюки, башмаки и куртка были грязны и от них исходил такой смрад, словно она ползала по чумным ямам. Другие выглядели не лучше, хотя Освальд нес свою грязь и лохмотья так, будто это были надушенные шелка. А Вейдт никогда и не выглядел иначе; единственное, что оставалось чистым из его вещей, – это оружие.

– Что здесь случилось? – спросил Руди.

– Отравленный пир, – пояснил Освальд. – Одна из наихудших историй о Дракенфелсе. Он явился один, на коленях, ко двору Императора почти шесть столетий назад и сказал, что готов понести кару за свои грехи. Он выплатил щедрые компенсации всем своим еще живым жертвам и молил о прощении на могилах остальных. Он отказался от зла и поклялся в верности богам, которых прежде проклинал. Он поклялся в верности Империи. Все были убеждены, что он изменился. За десять тысяч лет всякий мог бы раскаяться, мог бы захотеть очистить свое сердце. То есть всякий человек. Он пригласил Императора Каролуса и весь его двор сюда, чтобы отпраздновать начало своей новой жизни, и объявил, что Дракенфелс всегда будет открыт как приют для убогих. Некоторые из советников убеждали Каролуса не принимать приглашение на пир, но Император был добрым человеком и слишком молодым, чтобы помнить худшие деяния Дракенфелса. Все они прибыли сюда – Император, и Императрица Ирина, их дети, и весь их двор. Мой собственный предок, Шлихтер фон Кёнигсвальд, сидел среди них...

Они взглянули на валяющиеся останки и увидели драгоценности, лежащие под слоями паутины. У оскалившегося черепа в глазницах были рубины и сетка из оправленных в серебро жемчугов, сапфиров и бриллиантов на голых ребрах. Женевьева сняла с треснувшего черепа потускневший золотой венец.

– Древняя корона. – Руди алчно сверкнул глазами. – Она бесценна.

– Мы вернем ее, мой стоящий вне закона друг, – сказал Освальд. – Тебе будет чем поживиться, но эту корону мы вернем.

Освальд обещал Руди Вегенеру прощение, когда они с победой вернутся в Альтдорф, но знал, как знала и Женевьева, что разбойник не примет его. Когда это благое дело, это благородное мщение будет совершено, он вернется в леса, к вольной беззаконной жизни.

Женевьева смотрела на останки и видела отблески того давнего дня. Зал был чистый, новый, ярко освещенный. Она слышала смех и музыку. Видела блюда, поданные на стол. Красивые мужчины были очаровательны, прекрасные дамы обмахивались веерами. А во главе стола рядом с царственного вида человеком в короне сидел другой, скромно одетый, в простой оловянной маске. Она моргнула, и перед ней снова предстало мрачное настоящее.

– Он отравил их, да? – спросил Менеш у Освальда.

– Да. Только они не умерли. Они были парализованы, превратились в живые статуи. Годы спустя один из фаворитов Дракенфелса покаялся, прежде чем отправиться на виселицу. Он рассказал целую историю о тех непристойностях, что творились перед глазами беспомощных Каролуса и его свиты. Они, видите ли, привезли с собой детей, эти глупые доверчивые дворяне. Хайнрот понял бы их ужас. После того как развлечение окончилось, Дракенфелс так и оставил своих гостей застывшими. Перед ними лежали праздничные яства, а они умерли от голода.

Освальд ударил по столу рукоятью меча. Тот содрогнулся. Разбилась хрупкая посуда, упал канделябр, выскочила из своего гнезда в грудной клетке крыса, рассыпался скелет, все еще разряженный в одеяние верховной жрицы Верены. В глазах принца стояли слезы. Женевьева никогда не видела у него такого всплеска чувств.

– Глупцы!

Женевьева положила руку ему на плечо, и он мгновенно успокоился.

– После этой ночи Дракенфелс больше не будет мучить других глупцов.

Принц прошагал через зал и распахнул двойные двери.

– Пойдемте, фаворит еще и карту нарисовал. Он покупал себе быструю смерть. Покои Дракенфелса находятся в конце этих коридоров. Мы рядом с ним.

IV

«Эта крепость – человек», – думала Женевьева. Башни и стены, коридоры и комнаты, сама скала, в которой вырезано нутро Дракенфелса: это артерии и органы Великого Чародея, его кровь и кости. И отряд Освальда проник в тело Дракенфелса, как нож, подбираясь к его сердцу. Или, может, они были кусками пищи, летящими вниз по его пищеводу. Чем не утешительная мысль?

Из следующих за Освальдом сомнения вызывала только Эржбет. Она разговаривала сама с собой, повторяя имена своих мертвецов.

Коридоры здесь были шире и завешаны гобеленами. На одном были изображены забавы Великого Чародея, на него, должно быть, пошло множество красных нитей. Даже Вейдт побледнел, увидев это.

Освальд бросил взгляд на центральное полотно гобелена и рубанул его мечом. Пыльный гобелен упал на пол, словно сброшенная кожа болотного червя. Менеш поднес к нему факел, и огонь мгновенно охватил его целиком. Следующий гобелен, с групповым портретом каких-то ужасных богов, тоже загорелся.

– Очень умно, ты, безмозглый недомерок, – зло бросил Вейдт. – Хочешь спалить нас всех, что ли? Нечто новенькое по сравнению с привычным для гномов подлым ударом ножом в спину.

Гном выхватил нож и замахнулся. Вейдт взял на изготовку стреляющий дротиками пистолет. Вокруг них все пылало.

– Изменник, да? Как покойный Ули, будь он проклят?

– Я сейчас тебя сделаю мертвым и проклятым, падальщик!

Менеш нанес удар, но Вейдт уклонился. В темных глазах охотника за наградами отражалось пламя. Он тщательно прицелился.

– Довольно! – крикнул Освальд. – Мы забрались в такую даль не для того, чтобы ссориться здесь.

– Вейдт слишком часто кричит «изменник», – недовольно произнес Руди. – Не верю я тому, кого так легко купить.

Разбойник вскинул меч, и Вейдт снова увернулся.

– Этика в устах бандита, это забавно...

– Лучше бандит, чем торговец трупами!

– Твой труп вряд ли стоит тех семидесяти пяти золотых крон, что предлагает за него Империя.

Пистолет вновь поднялся. Меч взлетел в воздух.

– Убей его, и покончим с этим, – сказал Менеш.

Все это было похоже на Вейдта и похоже на вспыльчивого Руди. Но Менеш до этого оставался спокойным, с юмором отбиваясь от нападок Вейдта. Что-то подействовало на них. Что-то жестокое. Женевьева пошатнулась и упала, потому что кто-то прыгнул ей на спину, пригибая ее голову к полу.

– А! Мертвая сука!

Удавка Эржбет уже затягивалась на ее шее. Танцовщица застала ее врасплох. Женевьева попыталась просунуть руки под проволоку, собраться с силами и сбросить с себя Эржбет. Удавка затягивалась все туже. Убийца знала свое дело: обезглавливание годится, все верно. Бессмертие так уязвимо: отсечение головы, боярышник, серебро, избыток солнца...

Женевьева подобрала руку под грудь, уперлась ладонью в камень и рывком вскинулась.

Эржбет попыталась удержаться на ней верхом, словно на необъезженном скакуне, стиснув коленями ее бока. Женевьева напрягла шейные мышцы и протолкнула воздух в дыхательное горло.

Она слышала, как лопнула проволока, и почувствовала, что Эржбет съехала со своего насеста. Женевьева развернулась и ударила. Удар был силен, и танцовщица упала. Эржбет перекатилась по полу и вскочила, в руке ее был нож. В самом ли деле он сверкает серебром, как у Ули?

– И мертвые умирают, кровопийца!

Женевьева ощутила желание убить. Убей эту грязную живую потаскушку! Убей всех этих ублюдочных подонков с теплой кровью! Убей, убей, УБЕЙ!!!

– Боритесь с этим! – вскричал Освальд. – Это магическая атака, заклинание!

Она повернулась к принцу. Знатный мерзавец! Насильник, одуревшее от богатства ничтожество! Пропитанный насквозь духами, чтобы заглушить вонь свой порочности!

Освальд держал ее, встряхивая за плечи.

Кровь! Королевская кровь! Густая, пряная, горячая, молодая, сильная кровь!

Жилка билась на его горле. Женевьева сжимала его запястья своими сильными ладонями, ощущая его пульс. Она слышала стук его сердца, словно размеренный барабанный бой, и видела его насквозь, как студент видит рассеченный труп в анатомическом театре. Вены и артерии, лежащие под слоем мяса поверх костей. Кровь звала ее.

Как давно она не ела? По-настоящему?

Освальд вырвался из ее хватки и дал ей пощечину.

Женевьева пришла в себя и видела лишь его ясные глаза во тьме. Он поцеловал ее в щеку и отошел. Жажда может подождать.

Освальд подходил к каждому по очереди и успокаивал их. Последней была Эржбет. Она забилась в уголок коридора и отказывалась выходить, несмотря на уговоры, размахивая ножом. Освальд перехватил ее руку и отнял нож. «Эта женщина безумна, – поняла Женевьева, – и уже давно».

Эржбет выползла из своего убежища, когда Освальд заговорил с ней, негромко и успокаивающе. Она уцепилась за принца, как цепляется испуганный ребенок за мать, видя в кукольном театре сцену с королем демонов. Освальд оторвал танцовщицу-убийцу от своего плеча и передал ее Руди. Присмиревший, неожиданно посерьезневший разбойник обнял ее – были ли они любовниками, Женевьева не знала, – и Эржбет прижалась к его боку. Женевьева чувствовала, что Вейдт собирался было отпустить замечание о новой обузе, но промолчал. Молодец.

Огонь догорал. Они пошли дальше.

От Эржбет теперь толку никакого. И Вейдт – видавший виды отчаянный Вейдт – был плох. Во время схватки с горгульями он был ранен. Всего лишь царапина на лице, еще один шрам в дополнение ко многим прежним, она продолжала непрерывно кровоточить, и Вейдт сильно побледнел. Он теперь двигался медленно, отставая от остальных. Острота зрения исчезла, и он слишком часто натыкался на стены.

Женевьева услышала лязг и обернулась. Вейдт уронил свой трехжильный арбалет, стреляющий дротиками пистолет и поясной ремень с мечом. Он с трудом плелся, волоча их за собой, как узник – свои цепи с прикованным к ним ядром.

Это было немыслимо. Вейдт никогда не стал бы тащить свое обожаемое оружие по грязи.

Менеш, которому досталось столько обид от охотника за вознаграждениями, подошел к нему и подставил плечо. Вейдт протянул было руку, но промахнулся и неловко навалился на стену. Он сполз по ней и, задыхаясь, затих у ног Освальда. Лицо Вейдта стало пепельно-серым, изо рта потекла слюна, когда он забился в конвульсиях. Гном удерживал его.

– Он не может идти дальше, ваше высочество.

Освальд подобрал пистолет Вейдта. Это была отличная вещица, оружие, приводимое в действие взводом пружины, способное пробить шестидюймовым гвоздем дубовую дверь. Принц проверил, не попала ли в него грязь, и смахнул со ствола клочок паутины. Он вложил оружие в руку Вейдта и сжал ее. Охотник за наградами перестал биться в судорогах.

– Оставим его здесь, – сказал Освальд. – Мы вернемся этим путем.

Вейдт кивнул и приподнял ослабевшую руку в знак приветствия. «Он неправильно держит пистолет, – поняла Женевьева. – Его палец не на спусковой скобе. Если ему не помочь, к рассвету он будет мертв. Но к рассвету все они, возможно, будут мертвы».

Менеш вынул из кармана камушек и подал Вейдту. Охотник за вознаграждениями попытался было поднять его с колена, но тот так и остался лежать там. На округлом обломке камня было выбито грубое изображение кирки.

– Это знак Грюнгни, бога копей у гномов. Удачи.

Вейдт кивнул. Руди, проходя, хлопнул его по плечу.

Эржбет мазнула юбками по его ногам. Освальд отсалютовал ему.

Женевьева взглянула ему в глаза и увидела в них его будущее.

– Скажите, госпожа... Дьедонне, – выдохнул Вейдт, каждое слово давалось ему с трудом. – Каково... это – быть... мертвым?..

Она отвернулась и поспешила за остальными.

Следующим стал Руди, он пал жертвой простенького механического устройства, на взгляд Женевьевы, недостойного Великого Чародея. Всего лишь качающаяся каменная плита пола, с системой блоков и противовесов, со смазанными шарнирами и тремя твердыми, как железо, кусками дерева, весом и длиной с крупного человека. Они вылетели из стены. Два – один на высоте груди, другой на уровне коленей – перед Руди, последний – между ними – сзади. Они сошлись, словно пальцы трехпалой руки, и разбойник повис, зажатый между ними. Слышно было, как хрустят его кости.

Он висел в деревянном кулаке, истекая кровью и бормоча проклятия. Потом деревянные пальцы исчезли так же внезапно, как появились, и он бесформенной грудой упал на пол.

Освальд воткнул меч в стену, чтобы пальцы не смогли снова выдвинуться, и подбежал к Руди. Все было хуже, чем ожидала Женевьева. Он был все еще жив. Стоило ему двинуться, его раздробленные кости внутри превратились бы в сотни ножей.

– Один за другим, – выговорил он. – Этот дьявол умен, мой принц. Вы должны оставить старика Руди, как оставили Вейдта. Возвращайтесь, если сможете...

На руках принца была кровь. Эржбет стояла возле разбойника на коленях, ощупывая его раны, пытаясь отыскать места переломов.

– Останься с ним, – сказал ей Освальд. – Будь настороже.

Итак, всего лишь трое дошли до сердца Дракенфелса.

V

Это был тронный зал короля Тьмы. Остальная крепость, едва освещенная, казалась пришедшей в упадок, но здесь было безукоризненно чисто и светло от изукрашенных драгоценными камнями канделябров. Обстановка казалась нарочито роскошной. Золото сверкало изо всех углов. И серебро. Женевьева содрогнулась, оказавшись рядом с таким количеством серебра. На стенах висели прекрасные картины. Руди рыдал бы, увидев столько добычи в одном месте. Пробили часы, отсчитывая непонятное время, их единственная стрелка двигалась по странному циферблату. В клетке чистила перья гарпия, удаляя остатки трапезы с покрытой оперением груди. Сердце Женевьевы колотилось так, как не делало этого с тех пор, когда она была по-настоящему живой.

Освальд и Женевьева, осторожно ступая по пышным коврам, обошли зал.

– Он здесь, – сказал принц.

– Да, я тоже это чувствую.

Менеш держался возле стен, тыча ножом в гобелены.

Одна стена представляла собой окно от пола до потолка, забранное цветным стеклом. Отсюда Великий Чародей мог смотреть со своей горы вниз, на Рейксвальд. Он мог видеть даже Альтдорф и следить за сверкающей лентой реки Рейк, бегущей через леса. Цветным стеклом было выложено гигантское изображение Кхорна, Кровавого бога, восседающего на груде человеческих костей. Похолодев, Женевьева поняла, что Дракенфелс не столько поклонялся Кхорну, сколько считал его дилетантом в злых делах. Хаос такой недисциплинированный... Дракенфелс никогда ничего не делал без цели. Там были и другие боги, другие святыни. Кхаин, бог убийства, удостоился скромного склепа. А Нургл, повелитель чумы и разложения, получил отвратительную груду изуродованных останков. Из нее торчала голова Сиура Йехана с выклеванными глазами.

Освальд содрогнулся, увидев обесчещенные останки своего наставника, и смех раскатился по тронному залу.

Шесть столетий назад Женевьева уже слышала этот смех, стоя среди толпы обитателей Парравона, когда убийцу Правящего Дома демоны подняли в воздух и его потроха полетели на горожан. Смех каким-то образом усиливался металлической маской, из-под которой звучал. В этом смехе Женевьева слышала вопли проклятых и умирающих, журчание потоков крови, хруст миллионов ломаемых хребтов, падение дюжин городов, мольбы терзаемых детей, блеяние убиваемых животных.

Он появился, огромный, сидящий в своем кресле. Он был там все время, но магия делала его невидимым.

– Я Дракенфелс, – произнес он тихо, и в голосе его еще звучали отголоски смертоносного смеха, – добро пожаловать в мой дом. Входите на здоровье, чувствуйте себя в безопасности и забудьте о радости, что принесли сюда...

Менеш налетел на Великого Чародея, занеся гномью кирку для удара. С жуткой неспешностью, двигаясь словно существо из расплавленной бронзы, Дракенфелс дотянулся и отбросил его прочь. Менеш отлетел к занавесям и рухнул, вопя. Хлынула кровь. Почуяв ее запах, гарпия заволновалась и захлопала крыльями по прутьям клетки.

Дракенфелс держал в кулаке руку гнома. Она оторвалась так легко, будто это было вареное цыплячье крылышко. Маг склонил голову, рассматривая добычу, хихикнул и отбросил прочь. Рука корчилась на полу, будто живая, оставляя за собой кровавый след, потом замерла.

Женевьева взглянула на Освальда и увидела на лице принца неуверенность. Он обнажил меч, но тот казался таким жалким против могущества Великого Чародея.

Дракенфелс сотворил окно в воздухе, и тронный зал заполнило зловоние горелого мяса. Женевьева уставилась в окно и увидела мужчину, корчащегося в вечной муке, демоны рвали его плоть, черви прогрызали дыры в его лице, крысы глодали руки и ноги. Он выкрикнул ее имя и потянулся к ней, потянулся через окно. Кровь дождем брызнула на ковер.

Это был ее отец! Ее мертвый уже шесть столетий отец!

– Они все при мне, знаете ли, – сообщил Дракенфелс. – Все мои старые души, все тут. Это не дает мне почувствовать себя одиноким в моем скромном дворце.

Он захлопнул окно перед проклятым существом, которое Женевьева любила. Она вскинула меч.

Он перевел взгляд с Женевьевы на принца и снова рассмеялся. Духи собирались вокруг него, духи зла, духи, служащие ему. Они носились вокруг него, как смерч.

– Так вы пришли убить чудовище? Принц без королевства, потомок рода слишком трусливого, чтобы завладеть Империей для самих себя? И жалкое мертвое существо, которому не хватило ума лежать спокойно в своей могиле и гнить? Чьим именем вы осмеливаетесь бросать мне вызов?

Освальд пытался быть храбрым:

– Именем Сигмара Молотодержца!

Слова Освальда прозвучали слабо, эхо едва откликнулось на них, но Дракенфелс помедлил. Что-то происходило под этой маской, ярость поднималась в нем. Его духи роились вокруг, словно мошкара.

Он выбросил руку в направлении Женевьевы, и волна демонов захлестнула ее, отшвырнула спиной к стене, не давая дышать, пригибая к полу, облепляя лицо.

Освальд прыгнул вперед, и его меч рубанул защищенную кольчугой руку чародея. Дракенфелс обернулся к нему.

Женевьева чувствовала, что слабеет, призрачные существа вились над ней. Она не могла дышать и едва шевелила руками и ногами. Ее охватил холод, зубы стучали. И она устала, устала так, как не должна была бы до самого рассвета. Она словно оказалась под лучами палящего солнца, связанная серебряными узами, задыхающаяся в море чеснока. А где-то уже готовили кол из боярышника для ее сердца. Рассудок ее затуманился, она ощутила вкус пыли в горле, и сознание ее угасло.

Так, без чувств, она и пропустила схватку, о которой будут рассказывать во всех балладах. Схватку, которая послужит источником вдохновения для поэтов, менестрелей, скульпторов, художников. Схватку, которая сделает принца Освальда фон Кёнигсвальда героем, прославленным во всем Старом Свете. Схватку, которая заставит некоторых увидеть в принце новое воплощение духа самого Сигмара.

Схватку, которая покончит с Вечным Дракенфелсом.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

I

Дело было даже не в том, что в крепости Мундсен кормили плохо, а в том, что кормили так скудно. Детлеф Зирк привык к куда более основательной ежедневной кормежке, чем жалкий кусочек сыру с ломтем черствого хлеба без масла и полкувшина маслянистой воды. Разумеется, в его теперешнем жилище напрочь отсутствовали комфорт и обслуга, на которые давало ему право его положение. И те, с кем он вынужден был в теперешних обстоятельствах находиться рядом, не дотягивали до уровня воспитанности и интеллекта, которого он обычно ожидал от своих товарищей.

– Я думаю, – сказал он Петеру Козински, безумному наемнику, – что владей я и крепостью Мундсен и Пустошами Хаоса, то жил бы в Пустошах, а крепость сдавал бы внаем.

Угрюмый парень хрюкнул, рыгнул и хлопнул его по голове. Да, поклонники его таланта обычно обращались с ним не так.

Каморка, в которой он оказался заточен, была лишь раза в два побольше средней уборной, а воняла в три раза хуже. Он делил ее еще с пятью сокамерниками, ни одного из которых он, будь у него выбор, не пожелал бы иметь своим соседом. У каждого было одеяло, за исключением Керрефа, самого тщедушного из всех, который, после применения совсем небольшой силы, щедро уступал его Козински, самому большому. И у каждого из них был кусочек ткани с номером, написанным мелом.

Эта ткань была важной вещью. Детлеф слышал историю о двух приятелях, которые ради шутки обменялись своими лоскутками, а в результате церковнослужителя, который имел несчастье громко закашляться во время речи верховного жреца Ульрика, отправили к палачу, а от убийцы малых детей потребовали бросить три шиллинга в кружку для пожертвований храма в Миденхейме.

– Если только вам это по карману, – сказал он, не обращаясь конкретно ни к кому, – никогда не попадайте в тюрьму для должников в Альтдорфе.

Кто-то рассмеялся, и тут же смех оборвал другой бедолага, слишком погрузившийся в свои страдания, чтобы понимать юмор.

Проснувшись в свое первое утро в крепости Мундсен, Детлеф обнаружил, что башмаки и расшитую куртку у него сперли.

– Кто из вас, хамов, это сделал? – поинтересовался он, но выяснил лишь, что это был не собрат-заключенный, а Зарадат, тюремный надзиратель. Гуглиэльмо, обанкротившийся импортер вин из Тилеи, объяснил Детлефу правила. Если человек достаточно долго оставался жив и хорошо себя вел, он получал серьезный шанс продвинуться из обычного узника в «надежные».

Зарадат был «надежный». А «надежные» имели право выплатить долг, из-за которого когда-то оказались в крепости, воруя у остальных заключенных все, что можно было заложить, продать или выменять.

В следующую ночь исчезли рубашка и брюки Зирка, а вместо них ему оставили вонючие лохмотья. «Единственная вещь, которую он все еще может называть своей, – размышлял Детлеф, – это железный ошейник, надежно запаянный для удобства тюремщиков». Но еще ночь спустя он проснулся оттого, что его держат люди в форме, пока Зарадат кромсает его волосы.

– Он продает их Бендраго, изготовителю париков с Люйтпольдштрассе, – пояснил Гуглиэльмо, который сам щеголял свежей стрижкой, выполненной с большим рвением, но едва ли умело.

Детлеф знал, что встречаются маги или студенты, которым позарез нужны и другие, не столь пустяшные части человеческого организма. Он лишь горячо надеялся, что Зарадат ни с одним из них не знаком.

Козински, с его сложением борца и раздражительным медвежьим нравом, был единственным неостриженным из сокамерников. Он на пути к превращению в «надежного», решил Детлеф. Он уже набрал для этого достаточный вес. Остальные – Маноло, смуглый моряк с несчастным пристрастием к рулетке, Джастус, жрец Ранальда, для которого настали трудные времена, и Керреф, сапожник, разоренный своими тремя или четырьмя женами, – были одинаково коротко подстрижены. Керреф лишился своего одеяла – и многого другого – в пользу Козински. Детлеф предполагал, что мускулистый гигант позволяет сапожнику проглотить немножко хлеба и воды единственно лишь потому, что, если Керреф умрет, Козински не удастся больше получать дополнительного питания.

Заняться в камере было особенно нечем. У Джастуса имелась колода карт, посвященных Ранальду, но Детлеф был не настолько глуп, чтобы играть с ним в «Найди императрицу». Маноло был для Джастуса просто-таки благословением господним, он уже проиграл ловкому жрецу годовой запас еды. Керреф же трехдюймовой щепкой из твердого дерева усердно, но тщетно ковырял известковый раствор стен. Он наковырял едва ли полную чашку пыли, а каменные блоки оставаясь прочны, как и прежде. Детлеф слышал, что эти стены пятнадцати футов в толщину.

Это лишь вопрос времени, когда кто-нибудь выдаст Керрефа с его щепкой Зарадату ради какой-нибудь дополнительной привилегии. Порой Детлеф гадал, кто же это будет. Очевидной кандидатурой казался Козински, которого ничто не волновало, но если он до сих пор не увидел этой возможности подмазать путь к статусу «надежного», то, наверно, уже и не увидит.

Детлеф был достаточно честен, чтобы допускать, что и он может оказаться со временем тем, кто отзовет Зарадата в сторонку во время ежемесячного парикмахерского ритуала, и обратит его внимание на щепку Керрефа. И достаточно порядочен, чтобы надеяться оттягивать миг предательства как можно дольше. Но лишь настолько, насколько хватит сил терпеть.

Был один вопрос, который всплывал постоянно. Он касался единственной темы разговора, которая действительно интересовала узников, – за исключением словоохотливого Гуглиэльмо. Существовало много способов подойти к этому вопросу: «Чем ты занимался на воле?», «Выйдешь ли ты когда-нибудь отсюда?», «Как глубока твоя нора?», «Как широка твоя река?», «Как высока твоя стена?», «Как длинна твоя жизнь?» И все это сводилось к простому: «Сколько ты должен?»

Через три недели Детлеф знал до пенни, сколько задолжали его сокамерники. Он знал про шестьдесят золотых крон, которые Маноло проиграл непобедимому карточному шулеру в задней комнате «Грифона и звезды» в День святого Мананна, бога морей. И про три шиллинга и четырехпенсовик, добавленные в качестве процентов на восемнадцать золотых крон, которые Керреф получил от ростовщика, чтобы накупить побрякушек своей последней невесте. И про девяносто восемь крон, которые Козински потратил, прежде чем понять, что его завербовали в экспедицию в Северные Пустоши, которую даже самые сумасшедшие наемники считали самоубийством. И про двести пятьдесят восемь крон двенадцать шиллингов и шесть пенсов, одолженные Гуглиэльмо у некоего тилейского дельца, чтобы купить корабельный груз прекрасных вин, который канул на дне Моря Когтей.

Он знал про пятьсот сорок крон, которые Джастус выманил у жены торговца пряностями в обмен на курс целебных кремов, долженствующих гарантированно сделать ее снова юной и прекрасной. Ему повезло, его арестовали прежде, чем сыновья женщины вернулись из-за морей и схватились за мечи. Детлеф знал обо всех их долгах. А они знали о нем.

– Сто девятнадцать тысяч двести пятьдесят пять золотых крон семнадцать шиллингов и девять пенсов.

Это Маноло. Но мог бы быть любой из них. Все они произносят это время от времени, порой с благоговением, как молитву, порой яростно, точно ругательство, а порой трепетно, будто признание в любви.

– Сто девятнадцать тысяч двести пятьдесят пять золотых крон семнадцать шиллингов и девять пенсов.

Детлефу начинали здорово надоедать эти повторы. Хотел бы он, чтобы эта сумма могла измениться, в одну сторону или в другую. Желательно в другую. Если у него есть друзья на воле, он надеялся, вдруг они испытают приступ щедрости. Но это должен быть приступ просто сверхъестественной щедрости, чтобы он был хоть как-нибудь сравним с такой суммой.

– Сто девятнадцать тысяч двести пятьдесят пять золотых крон семнадцать шиллингов и девять пенсов.

– Хватит. Я устал это слушать.

– Я знаю, – возразил Козински с завистливым уважением. – Но сто девятнадцать тысяч двести пятьдесят пять золотых крон семнадцать шиллингов и девять пенсов. Да, вот это здорово. Я пытался думать об этом, мысленно увидеть, но не могу...

– Представь город, построенный из золотых монет, Козински, – сказал Джастус. – Башня из монет, уложенных в столбики, высокие, как храмы, груды монет, будто дворцы.

– Сто девятнадцать тысяч двести пятьдесят пять золотых крон семнадцать шиллингов и девять пенсов. – Вот опять. – Да уж, держу пари, сам Император Карл-Франц не сумел бы захапать сто девятнадцать тысяч двести пятьдесят пять золотых крон семнадцать шиллингов и девять пенсов.

– А я думаю, смог бы. Во-первых, ему из этого тоже кое-что принадлежало.

Гуглиэльмо с удивлением покачал головой:

– Но как ты ухитрился, Детлеф? Как только сумел потратить такую сумму? За всю жизнь через мои руки едва прошло пять тысяч крон. А ведь я занимался бизнесом, торговлей. Как ты исхитрился потратить сто девятнадцать...

– ...тысяч двести пятьдесят пять золотых крон семнадцать шиллингов и девять пенсов? Легко. Выросли цены, и возникли издержки, не предусмотренные изначальным бюджетным планом. Мои счетоводы были преступно небрежны.

– Тогда почему они не сидят с нами в этой камере?

– Хм... – Детлеф почувствовал себя пристыженным. – Ну, большинство из них были... как бы... мм... убиты. Боюсь, что кое-кто из вовлеченных в это дело оказался неспособен на широту взглядов. Мелочные умы и деньги губительны для артистического духа.

В углу камеры с потолка капала вода. Керреф пытался было ловить ее в воронку, свернутую из страниц книги, которую Зарадат не потрудился украсть, но Козински сжевал промокшую бумагу. Вчера к ним заскочила мышь, и Козински съел и ее тоже. Он сказал, что ему доводилось есть и не такое в походе в Северные Пустоши.

– И все-таки, – недоумевал Гуглиэльмо, – потратить такие деньги всего лишь на пьесу...

– Не всего лишь на пьесу, мой милый Гуглиэльмо! А на пьесу. Представление, доведись ему только увидеть свет, навсегда осталось бы жить в умах и сердцах смертных, которым посчастливилось видеть его. Это представление окончательно подтвердило бы мою репутацию главного гения наших дней. Представление, которое, мягко выражаясь, многократно окупило бы жалкие затраты на его постановку.

Пьеса называлась «Подлинная история Сигмара Молотодержца, основателя Империи, спасителя Рейка, победителя Тьмы». Детлеф Зирк написал ее по заказу выборщика Миденланда. Это эпическое представление должно было состояться в присутствии самого Императора Карла-Франца. Детлеф намеревался задействовать в постановке все ресурсы трех поселений в Срединных горах. Их обитателей наняли статистами, предстояло возвести деревянный замок, который по ходу пьесы должен был сгореть дотла, были приглашены маги для создания достоверных иллюзий в сценах с участием колдовства.

Естественный амфитеатр, в котором должно было состояться представление, располагался в двенадцати днях езды от Миденхейма, и Император с выборщиками собирались прибыть туда в составе пышной процессии. Потом предполагался двухдневный пир, просто в качестве пролога к драме, а действие эпоса разворачивалось в течение целой недели, с перерывами на еду и сон.

Сам Детлеф, величайший актер века, а также и главный драматург, назначил себя на роль Сигмара, одного из немногих литературных образов, по масштабу соответствующих его дарованию. А Лилли Ниссен, знаменитая красавица и – по слухам – в прошлом возлюбленная шести выборщиков из четырнадцати, согласилась сыграть Шаллию, богиню целительства и милосердия. Приглашенные наемники должны были драться едва не насмерть во время батальных сцен, искусными магами специально был выращен огромный гомункулус, чтобы исполнить роль Вечного Дракенфелса, целую армию гномов наняли играть союзников Сигмара, а других уговорили в масках изображать орды гоблинов, которых герой должен был изгнать из Империи, – Детлеф настаивал на настоящих гоблинах, но его актеры отказались работать с ними. Зерно трех урожаев было припасено, чтобы прокормить исполнителей и публику, и почти тысяча профессиональных актеров, певцов, танцоров, дрессировщиков, жонглеров, музыкантов, шутов, борцов, проституток, фокусников и философов была нанята для исполнения ролей в великой драме.

И все это пошло прахом из-за такой мелочи, такого пустяка, как вспышка морового поветрия среди статистов. Лилли Ниссен отказалась трогаться из Мариенбурга, когда до нее дошли новости об эпидемии, и она была лишь первой из множества вернувших приглашения. В конце концов, и сам выборщик вышел из игры, и Детлеф оказался перед необходимостью в одиночку разбираться с целой армией разъяренных кредиторов, когда казна выборщика отказалась вдруг платить по долговым распискам. Учитывая обстоятельства, он счел необходимым переодеться жрецом и удрать в Альтдорф, где, к несчастью, его появления уже дожидались посланцы выборщика. Издержки к тому времени достигли огромных размеров, и те, кто раньше выкладывал по тысяче золотых крон, чтобы он забронировал им билет, теперь шумно негодовали и требовали возврата денег. Ну и кроме того, ходили слухи, что три деревни намерены скинуться и обратиться с прошением в гильдию наемных убийц.

– Это должно было быть великолепно, Гуглиэльмо. Ты бы рыдал, увидев это. Сцена, в которой я побеждаю силы зла при помощи одного лишь боевого молота и благородного сердца, навеки сохранилась бы в анналах великого искусства. Представь себе: я – Сигмар, все мои союзники мертвы или бежали, гномы еще не перешли на мою сторону, и я направляюсь, отбрасывая перед собою массивную тень, чудо сложных световых эффектов, к центру поля битвы. Гоблины выползают из своих нор. Целых два часа я стою неподвижно, пока собираются гоблины, один ужаснее другого. Женщин и детей на этом месте драмы удаляли, их развлекали в другом месте акробаты. Я заказал хорал потрясающей силы моему постоянному композитору, Феликсу Хуберманну. Я лично разработал маски для каждого гоблина. Когда их орды, наконец, собрались бы вокруг меня, я должен был достать молот – мой сверкающий, священный, поющий металлический боевой молот, – и он сиял огнями, каких ты никогда не видывал. Ты надолго онемел бы от величия «Темы Молота» Хуберманна и почувствовал бы, как юность возвращается к тебе, когда я показываю свой героизм и мужество в сражении с гоблинами и Великим Чародеем. Это было бы триумфальным венцом моей и без того великолепной карьеры.

«Трагедия Бретонской куртизанки» была бы забыта, «Любовь Оттокара и Мирмидии» совершенно померкла бы, и критики, которые так глумились над моей экспериментальной постановкой Клейгеля «Великие дни Империи», вспороли бы себе глотки от стыда.

– Если бы слова были пенни, ты уже давно вышел бы на свободу, – заметил Джастус.

– Пенни! Только их я и могу надеяться заработать здесь. Видели моего вчерашнего посетителя? Парня с порочным взглядом и отвратительно подергивающегося?

Гуглиэльмо кивнул.

– Это был Сальный Грюнлиб. Вы, может, его помните. Он обычно бывал придворным шутом в дни Люйтпольда. Его коронным номером было небольшое тошнотворное представление с дрессированными ягнятами. Когда он стал слишком старым, толстым и противным, чтобы выступать дальше, он расширил свое дело. Теперь он владелец кучки так называемых артистов, кривляющихся, показывающих фокусы и кувыркающихся в трактирах, и забирает три четверти их заработка себе. Если неуклюжий жонглер роняет мяч, менестрель поет голосом больного василиска, а комик рассказывает истории, бывшие злободневными в дни Бориса Неумелого, то можете быть уверены, что они принадлежат Грюнлибу. Как бы там ни было, этот кусок падали в человечьем обличье, этот истинный орк в одежде клоуна имел наглость предложить мне работать на него...

Капала вода, а Детлеф вспыхнул при воспоминании об унижении, гнев все еще клокотал в нем...

– И что он от тебя хотел?

– Хотел, чтобы я писал для него шутки. Сочинял сатирические стихи по пенни за строчку, чтобы снабдить его толпу безмозглых неумех запасом смеха, как будто можно научить скейвена играть на скрипке или расхитителя гробниц обсуждать кулинарное искусство Катая. Я, над чьими поэмами принцы проливали слезы, которые запомнятся им на всю жизнь. Я, чьи простые экспромты заставляли отшельников, давших обет молчания, буквально лопаться от подавляемого смеха...

– Пенни за строчку, – задумчиво повторил Джастус. – Знаешь, сколько нужно строчек, чтобы вернуть долг в сто девятнадцать тысяч двести пятьдесят пять золотых крон семнадцать шиллингов и девять пенсов при цене по пенни за строчку?

– Ну, если посчитать...

Джастус посмотрел на потолок и закатил глаза.

– Лучше не знать. В большой университетской библиотеке столько не наберется.

– Как вы думаете, из меня получится хороший «надежный»? – спросил Детлеф.

Козински неприятно рассмеялся:

– Вот это верная мысль.

II

С террасы монастыря Женевьеве видны были глубокие, медленные, прозрачные, как стекло, воды реки Талабек, текущей в сотнях футов внизу. Река, обрамленная густыми, сладко благоухающими сосновыми лесами, была подобна главной артерии Империи. Не столь длинная, как Рейк, пробегающий полные семьсот пятьдесят миль от своего истока в Черных горах до устья в Мариенбурге, но все-таки прорезавшая карту подобно кинжальной ране, от стремительных ручьев в Горах Края Мира, через самое сердце Великого леса, потом, разбухнув от слияния с Урскоу, к внутреннему порту Талабхейма и оттуда, бурная и мутная от черного ила, собранного в Срединных горах, в Альтдорф, к Рейку. Брось Женевьева с террасы свой платок, и он, вероятно, добрался бы через всю Империю к морю. Прямо сейчас какое-то речное судно – редкость в этой глуши – причаливало к монастырской пристани.

Здесь, уединившись ото всех, ей нравилось размышлять о реках, подобных кровеносным сосудам. Она пошла в монастырь, чтобы уйти из мира, но века, проведенные среди людей, привили ей вкус к их делам. Вкус, который отец Гонорио не одобрял, но подавить который ей не удавалось. Когда спускалась утешительная тьма, она смотрела, как высокие деревья превращаются в тени и встающая луна колышется в воде. Как там дела в Альтдорфе? В Миденхейме? Правит ли еще Люйтпольд? А «Полумесяц» все еще работает? Стал ли уже Освальд фон Кёнигсвальд выборщиком Остланда? Все это ее не касалось, и отец Гонорио клеймил эти ее интересы как «страстную любовь к сплетням», но она не могла существовать без них. Судно, что там, внизу, привезло животных, одежду, инструменты, специи. Но не книги, не музыку, не новости. Предполагалось, что в монастыре все довольны неизменностью жизни, что их не трогает хаотичный поток ее событий, прихотей и тенденций. Четверть века назад Женевьева нуждалась в этом. Теперь, возможно, ей следует вернуться в мир.

Монастырь был основан во времена Сигмара темным отцом Гонорио, Беладой Грустным, и оставался в своей изолированности неизменным на протяжении столетий. Гонорио по-прежнему носил букли и косицу давно прошедшей эпохи, и остальные члены ордена предпочитали одежды времен своей истинной жизни. Женевьева вновь почувствовала себя ребенком и ощущала на себе придирчивые взгляды, осуждающие ее одежду, ее прическу, ее желания. Некоторые другие, Истинно Мертвые, ее раздражали. Это были существа из преданий, которые спят днем и которых охватывает пламя на рассвете, если только они не успеют благополучно спрятаться в гроб, засыпанный их родной землей. Многие носили на себе отметины Хаоса: глаза будто из красного мрамора, волчьи клыки, трехдюймовые когти. Их пищевые привычки оскорбляли ее нежные чувства и вызывали изрядную напряженность между монастырем и немногими окрестными лесными деревушками.

– Что такое ребенок, одним больше, одним меньше? – вопрошал Гонорио. – Все, кто живет естественной жизнью, умрут раньше, чем мне понадобится в очередной раз сбрить щетину с подбородка.

Женевьева последнее время ела меньше. Как и многие из древних, она пережила эту потребность. До некоторой степени это было облегчением, хотя ей недоставало той бури ощущений, которая приходит вместе с кровью, тех мгновений, когда она чувствовала себя почти по-настоящему живой. Об одном она могла бы сожалеть – что никогда не дарила темного поцелуя; у нее не было преемников, не было молодых вампиров, которые считали бы ее своей темной матерью, не было потомства в этом мире.

– Тебе надо было обзавестись потомством, пока ты была еще достаточно юной, чтобы ценить их, моя дорогая, – сказала изящная, исполненная достоинства леди Мелисса Д'Акку. – Вот я за свои века породила почти сотню молодых вампиров. Все славные ребята, любящие темные сыновья. И все красивые, как Ранальд.

Шанданьяка сделала вампиром леди Мелисса, поэтому знатная дама относилась к Женевьеве как к своей темной внучке. Она напоминала Женевьеве ее настоящую бабушку манерой речи и суетливостью, хоть леди Мелисса физически и осталась навсегда золотоволосой двенадцатилетней девочкой, какой была одиннадцать столетий назад. Тогда, однажды ночью, ее коляску захватил разбойник, жаждущий большего, нежели чем деньги.

Согласно установлениям ордена, Женевьева должна была утратить способность производить потомство, когда пройдет ее красная жажда. Но, возможно, и нет: в библиотеках монастыря да и просто из наблюдений за сотоварищами по ордену она узнала, что у вампиров разновидностей не меньше, чем у рыб или кошек. Одни ненавидели реликвии и символы любых богов, другие вступали в различные конгрегации и жили самой праведной жизнью. Одни были жестокими хищниками, способными одним глотком выпить всю кровь из крестьянской девочки, другие – эпикурейцы, которые, лишь пригубив кровь, относились к людям, которыми питались, скорее как к любовникам, чем как к скотине. Одни, сведущие в магии и колдовстве, действительно могли обращаться в летучих мышей, волков или живой красный туман; другие едва способны были завязать шнурки на собственных ботинках. «А я, – думала порой Женевьева, – какой вампир я?»

Было нечто, отличавшее ее кровную линию – линию Шанданьяка, восходящую в конце концов прямо к Ламии, – от вампиров из мрачных легенд: они никогда не умирали и не лежали в земле. Трансформация происходила мягко, и они продолжали дышать. Пусть она не отражалась в зеркалах и ощущала потребность в крови, но сердце ее все же билось. Истинно Мертвые – порой известные под именем стригои – были скорее мертвыми, чем живыми, по существу, ходячими трупами. Среди тех попадалось мало приличных, они были скверными: похищали детей, вырывали горла, оскверняли могилы...

Женевьева и леди Мелисса играли в карты на террасе после захода солнца, и качество игры улучшалось по мере пробуждения их ночных чувств. Женевьева провела язычком по острым зубам и попыталась просчитать на два-три хода вперед.

– Ну, ну, девочка моя, – сказала леди Мелисса, и ее детское личико посерьезнело. – Ты не должна пытаться читать мысли своей бабушки, вот так вот. Бабушка намного старше и мудрее тебя и может с легкостью мысленно показать тебе неправильные карты.

Женевьева расхохоталась и проиграла снова, побитая невесть откуда взявшимся козырем.

– Вот видишь.

Леди Мелисса рассмеялась удавшемуся фокусу. На миг она совершенно превратилась в хихикающую девочку; потом это опять была старая леди. Внутри монастырских стен поднимались Истинно Мертвые. В лесу завыли волки. Крупная летучая мышь, хлопая крыльями, лениво заскользила по небу, заслонив на мгновение луну.

Двадцать пять лет назад Женевьева присутствовала при смерти самого порочного человека из всех живых. Последствия были пагубными и непредсказуемыми. По всему Известному Миру агенты зла – часть из которых годами притворялась обыкновенными или даже примерными гражданами – обрели свой истинный, чудовищный облик, или были поражены невидимыми стрелами в сердце, или их разнесло взрывами на куски. В Кислеве беззвучно обрушился замок, раздавив в кашу собравшихся в нем ведьм. Тысячи духов освободились от уз, удерживавших их на земле, и отправились дальше, за пределы досягаемости медиумов и некромантов. В Жизоре статуя замученного ребенка, когда рассеялось наложенное на нее заклятие, вдруг ожила и заговорила на древнем наречии, которого никто не понимал. А принц Освальд и его товарищи стали героями эпохи.

Император Люйтпольд, устыдившись своего прежнего отказа помочь отряду Освальда, послал войско имперской гвардии очистить замок Дракенфелса от жалких остатков его мерзких слуг. Гоблины, орки, тролли, чудовищно измененные люди, выродки и полчища не поддающихся классификации существ были преданы мечу, или сожжены на кострах, или повешены на стенах крепости. Император хотел сровнять замок с землей, но Освальд вступился, настаивая, что тот должен остаться, заброшенный и полуразрушенный, как напоминание о зле, обитавшем там. За книги Дракенфелса, бумаги и вещи вели спор верховный теогонист культа Сигмара и верховный жрец культа Ульрика, но, в конце концов, они разошлись по храмам и библиотекам по всей Империи, доступные лишь наиболее уважаемым ученым с незапятнанной репутацией.

Женевьева тем временем отвергла все предложения о награде и вернулась в «Полумесяц». Ее роль в приключении закончилась, и она не желала больше об этом слышать. Слишком много было смертей, и хуже всего для нее было бы несерьезно отнестись к этой истории. Но таверна изменилась, ее теперь переполняли любопытствующие и возбужденные. Сочинители баллад жаждали услышать ее историю, фанатики желали иметь реликвии от ее персоны, родственники жертв монстра необъяснимо вздумали получить с нее компенсации, политики хотели использовать ее имя в своих целях, группа молодых, желающих создать свой клан темных сыновей намеревалась сплотить вокруг нее гильдию вампиров, чтобы влиять на Императора, лоббируя продвижение неких законов, направленных против козней других представителей их же расы.

Сохранившие верность делу Дракенфелса несколько раз пытались убить ее. Да еще ограниченные почтенные граждане не могли мириться с тем, как она преуменьшает свою роль в свержении Великого Чародея, и пытались объявить ее его тайной союзницей.

Самым же неприятным из всего были стада молодых людей, сделавшихся ее обожателями. Они обнажали перед нею запястья и горло, умоляя ее впиться поглубже, порой резали вены в ее присутствии. Некоторые из них принадлежали к тем жалким типам, что осаждают всю нечисть тем, что страстно жаждут темного поцелуя и всего, что он с собой несет. Но другие объявляли, что будут просто счастливы отдать всю кровь до капли ради нее, умереть, содрогаясь в экстазе, в ее объятиях.

Она не смогла всего этого вынести и, в конце концов, села на речное судно, идущее до монастыря. Она слышала, что такое место существует, и ее темная родня рассказывала ей противоречивые истории про уединенное прибежище для вампиров, но лишь теперь она потрудилась отыскать истину между слов этих рассказов, обратиться за разрешением в Орден Вечной Ночи и Утешения. Когда ей понадобилось разыскать их, они сами установили с ней контакт. Очевидно, у них были свои агенты в мире.

– Ты обеспокоена, – сказала леди Мелисса. – Расскажи мне о своих тревогах.

– Я видела сон.

– Чепуха, девочка. Наш народ не видит снов. Ты не хуже меня знаешь, что мы спим мертвым сном.

Женевьева мысленно видела лицо в маске, слышала леденящий хохот.

– И все же я видела сон.

К ним на террасе присоединились Гонорио, вампир-гном, который был сейчас старшим в ордене, и еще группа других. Один из группы был живой, и он нервничал. Это был молодой человек, достаточно хорошо одетый, но явно не из высших кругов. Что-то насторожило ее в нем, что-то было не так.

Вьетзак, Истинно Мертвый, гигант, с беспримерной жестокостью правивший некогда Карак Варном, разглядывал юношу с откровенным вожделением. Вьетзак был привилегированным помощником Гонорио и не сделал бы ничего без разрешения старшего, но посетитель этого знать не мог.

– Дамы, надеюсь, вы извините меня за вторжение, – начал отец Гонорио, – но, похоже, хоть мы и оставили мирскую жизнь в прошлом, мир не вполне готов отказаться от заинтересованности в нас. Сюда доставили послание-призыв. Этот джентльмен – Хенрик Крали, из Альтдорфа, и он хотел бы переговорить с тобой, Женевьева. Можешь принять его или нет, как пожелаешь.

Посланец поклонился ей и передал свиток. Она узнала печать – корону на фоне деревьев – и тотчас же сломала ее. Вьетзак, пока она читала, скрипел зубами. В лесу поднялся переполох, там летучая мышь поймала волка.

Не позднее чем через час она находилась на борту судна, готовая к долгому путешествию. Леди Мелисса на прощание прочла ей длинную лекцию, предостерегая против опасностей внешнего мира и напоминая о трудностях, с которыми ей предстоит встретиться. Женевьева слишком любила старую леди-дитя, чтобы сказать ей, что вооруженные кольями из боярышника инквизиторы, о которых та говорит, исчезли триста лет назад и что города, которые она помнит как процветающие источники жизненной силы, превратились в покинутые руины. Леди Мелисса явно пробыла в монастыре целую вечность. Они обнялись, и леди Мелисса возвратилась на пристань, где ее ждал Вьетзак, не выносящий текущей воды, чтобы сопроводить обратно, на вершину к монастырю. Когда ее темная бабушка махала ей на прощание, у Женевьевы было волнующее чувство, что обе они опять живы и что они всего лишь две девочки-подружки, шестнадцати и двенадцати лет, расстающиеся на лето.

На другой день, распростершись на койке, пока гребцы гнали суденышко сквозь леса, она вновь увидела сон.

Человек в железной маске с дьявольским смехом не покидал ее. Может, он и мертв, но вот забыт ли – это совсем другой вопрос.

Сейчас она направляется в Альтдорф. Но в конечном счете она знала: путь приведет ее назад, в Серые горы, туда, где она уже прошла однажды двадцать пять лет назад.

Назад, в крепость Дракенфелса.

III

Когда Зарадат принес им еду, Козински оставил Керрефу чуть меньше обычного. Детлеф понимал, что маленький сапожник должен умереть в считанные месяцы при таком обращении, а Козински станет еще сильнее. Потом безумному наемнику понадобится новый источник добавочной пищи. Гуглиэльмо уже почти старик, и ноги у него тонкие, как жерди. Наверно, он станет следующим кормильцем Козински, следующей его жертвой. Но потом... Маноло настоящий морской разбойник, а Джастус обучен всему, чего можно ожидать от последователя бога – покровителя жуликов и воров. Детлеф знал, что сейчас он не в лучшей форме. Вес его реально снизился до приемлемого уровня лишь к середине работы над постановкой, когда он активно упражнялся каждый день. Теперь он, бесспорно, расплылся, даже несмотря на скудный рацион. А Козински с каждым днем выглядел все сильнее и отвратительнее. После того как Керреф и Гуглиэльмо умрут, Козински начнет отбирать еду у него. А Маноло и Джастус позволят ему делать это, точно так же как он позволяет Козински объедать Керрефа. Как позволил бы делать это с Гуглиэльмо, который был его ближайшим приятелем в камере. И если Козински станет отбирать достаточно много, Детлеф тоже умрет.

Едва ли подходящая участь для автора «Истории Сигмара», ярчайшей звезды Театра Кёнигсгартен в Миденхейме. Он попытался сосчитать, сколько сердец дочерей миденхеймского высшего общества разбил, но не было настроения. Он думал о ролях, которые еще не сыграл, о классиках, которых не поставил, о шедеврах, которые не написал. Наверно, стань он призраком и сумей выбраться из крепости, то занялся бы постановкой «Одинокого узника Карак Кадрин» и сыграл в ней главную роль. Он чувствовал, что лишь теперь по-настоящему понимает состояние несчастного барона Тристера.

Кто-то пинком прервал его размышления. Это был Зарадат, бренчащий ключами у него перед носом.

– Что тебе надо? Снова волосы? А может, пальцы – бросить в варево людоеда или затыкать бутылки с прокисшим вином вместо пробок?

«Надежный» сплюнул в угол.

– К тебе посетитель, комедиант.

– А! Снова Грюнлиб! Скажи ему, что я нездоров и не могу его принять. Нет, что мой день плотно расписан и мне некуда его втиснуть. Нет...

Зарадат рывком поднял Детлефа и сильно ударил его ключами по лицу. Появилась кровь.

– Ты встретишься с посетителем, или я отправлю тебя в карцер. Там у тебя не будет такой роскоши, как тут.

Детлефу не улыбалась перспектива опытным путем выяснять, какая такая роскошь воистину невидимо присутствует в его теперешней камере. Например, предположил он, можно считать роскошью, что в камере с тобой не заперт голодный волк. Или то, что из нее еженедельно выносят парашу. Или что они не сидят по самую шею в вонючей воде в какой-нибудь подземной темнице.

Зарадат пристегнул цепь к железному ошейнику Детлефа и выволок его за дверь. Гения вели по тюрьме на цепочке, словно собачонку, под выкрики и мольбы остальных узников. Крепость устарела еще века назад, и в ней все еще имелись пыточные застенки, которые использовались во времена правления Хальмара Тирана, Дитрика Несправедливого и Кровавой Беатрисы, Неслыханно Жестокой. Зарадат жадным взглядом окинул полуразвалившуюся дыбу, потом с отвращением взглянул на Детлефа. Догадаться, о чем думает «надежный», было нетрудно. Как император, Карл-Франц был вполне приемлем, но кто знает, кого выборщики возвысят следующим. Ведь даже Беатриса, на взгляд историка, явная маньячка, была избрана единогласным решением Великих и Достойных. Невозможно угадать, придется ли Зарадату, и если придется, то когда, смахнуть пыль с «тилейского сапога», смазать шипы кислевской «железной девы» или снова раскалить самые разные щипцы и клейма, висящие теперь в забытьи под слоем паутины. А когда это случится, «надежный» обрадуется, как молодой отец... а у Детлефа появится еще один повод пожалеть о том дне, когда выборщик Миденланда, на вид внушающий такое доверие, появился в его театре.

Великий и Достойный, тьфу! Недалекий и Подлый, как змея, – это подошло бы ему больше. Мстительный и Отвратительный! Гнусный и Жалкий!

Наконец Детлефа доволокли до крохотного внутреннего дворика и вытолкнули наружу. Его босые ноги застыли на холодных как лед камнях. День был пасмурный, но все же глазам его стало больно от света, будто он смотрел прямо на солнце. Он понял, насколько привык к сумраку камеры.

На балконе, нависшем над двориком, появилась фигура. Детлеф узнал черные одеяния, золотые цепи и надменное лицо коменданта тюрьмы Ван Зандта, который, по прибытии Детлефа в крепость, прочитал ему лекцию о самоотречении и покое через страдания. Он был из чиновников, чья набожность такова, что, как Детлеф подозревал, они дали обет глупости.

– Зирк, – произнес Ван Зандт, – ты, возможно, задумывался, что это за запах, от которого ты не можешь избавиться последние несколько недель...

Детлеф ухмыльнулся и кивнул, просто чтобы не спорить с комендантом.

– Что ж, мне очень жаль, что приходится говорить тебе это, но, боюсь, это воняет от тебя.

Горгульи под балконом извергли потоки воды, обрушившейся на Детлефа, словно каменный град. Он был сбит наземь и забарахтался под водяными струями. Пытался увернуться, но струи изменили направление и снова сбили его с ног. Его лохмотья сорвало водой, с тела болезненно отколупывались большие куски грязи. Он увидел в воде куски льда величиной с кулак и понял, что его моют талым снегом с крыши. Зарадат бросил ему щетку из негнущейся щетины, которая вполне могла бы служить в качестве одного из пыточных инструментов, и приказал скрести себя ею.

Потоки воды иссякли. Зарадат содрал с тела Детлефа остатки лохмотьев и ткнул его в отвисший живот. Он скалился, словно крыса, показывая неприятно желтые зубы. Детлефа, с которого все еще капала вода, покрывшегося гусиной кожей, провели по коридору в другое помещение. Зарадат извлек простую рубаху, едва ли модную, но все же лучше, чем ничего, и позволил Детлефу обтереться полотенцем, прежде чем надеть ее.

– Грюнлиб, должно быть, стал чересчур брезглив на старости лет, – заметил Детлеф, – раз его оскорбляет запах куда менее гнусный по сравнению с душком от представлений его актеров.

В комнату вошел Ван Зандт.

– Сегодня ты не увидишь Грюнлиба, Зирк. У тебя куда более высокопоставленный гость.

– Высокопоставленный настолько, чтобы удостоиться персонального внимания правителя этой дыры?

– Безусловно.

– Вы меня заинтриговали. Ведите.

Детлеф повелительно взмахнул рукой, припомнив, как практиковался в величественных жестах для ролей семи императоров в великом цикле Сутро «Магнус Благочестивый». Ван Зандт нетерпеливо схватил Детлефа за руку и направил в другую дверь. Его обдало теплом, едва он шагнул, впервые с момента заточения в тюрьму, в хорошо натопленную комнату с камином. Свет лился в окна, на которых не было решеток, а на столе как бы между прочим стояла ваза с фруктами, – да, фруктами! – дожидаясь кого-то, кто, возможно, пожелает перехватить что-нибудь в перерыве между трапезами.

За столом сидел мужчина лет примерно сорока, обтирая красное яблоко пышным рукавом. Детлеф был сражен аристократичностью его осанки и проницательностью ясных глаз. Это не был обычный филантроп, занимающийся благотворительностью.

– Детлеф Зирк, – начал комендант Ван Зандт с благоговейной дрожью в голосе, адресованной мужчине, – позвольте представить вас Освальду фон Кёнигсвальду, победителю Тьмы, адепту культа Сигмара, кронпринцу и исполняющему обязанности выборщика Остланда.

Кронпринц улыбнулся Детлефу. У Детлефа возникло предчувствие, что все его беды только начинаются.

– Присаживайтесь, – сказал человек, победивший Дракенфелса. – Нам надо о многом поговорить, вам и мне.

IV

На кону стояла судьба Империи. И замок был той позицией, которую следовало удержать, которую нельзя было сдать. На его стенах осталось всего лишь двадцать рыцарей с торчащими на шлемах плюмажами, да еще едва ли сотня простых солдат под стенами внизу, непоколебимо готовых умереть за Императора. Против них была примерно пятитысячная орда орков, усиленная великанами, минотаврами, ограми, всадниками-нежитью, снотлингами, большими и малыми демонами и всякими прочими тварями тьмы. Все зависело от решения командира крепости, его высочества Максимилиана фон Кёнигсвальда, великого принца Остланда.

Он обдумал положение, оценил обстановку и посоветовался с генералом. После недолгого совещания он уже знал, как следует действовать. Максимилиан вернул полководца в нагрудный карман и отдал приказ:

– Обрушить жидкий огонь на врага!

Он ткнул горящей свечой в кубок с бретонским бренди и опрокинул его над полем боя. Пламя распространилось, поглотив тысячу, а то и больше воителей зла. Они плавились, расслаивались, да и само поле боя исчезало в огне. Запах был просто отвратительный, и даже сам Максимилиан отступил, когда с шипением начали взрываться орки.

Главнокомандующий орды вскинул взгляд и разразился слезами.

– Мама, мама! – закричал командир орков. – Он опять сжигает моих солдатиков!

Мама главнокомандующего, сиделка великого принца, устремилась на помощь с ведром воды. Солдат раскидало потоком во все стороны, но огонь был усмирен. Настольный замок размок и обрушился, сбросив главные силы принца в самую кашу. Максимилиан захихикал высоким голосом и выудил своих любимых рыцарей из месива. Вода маленькими водопадами низвергалась на мраморные полы дворцовой комнаты для игр.

– Ну, ну, ваше высочество, – закудахтала сиделка, – мы же не должны поджигать дворец, правда? Император очень огорчился бы.

– Император! – выкрикнул Максимилиан, вытягиваясь по стойке «смирно», несмотря на боль в спине и конечностях, и энергично салютуя. – Умереть за Императора есть высочайшая честь.

Командир орков, в нахлобученном на маленькую голову огромном шлеме, повторил салют выборщика.

– Да, да, конечно, – ответила сиделка. – Но не кажется ли вам, что пора спать, ваше высочество? Вы сражаетесь за Императора уже целое утро.

Максимилиан рассердился.

– Не хочу спать, – заявил он, выпячивая нижнюю губу, закусив белый ус и затаив дыхание. Щеки его покраснели.

– Но выборщику нужно отдыхать. Императору не будет от вас толку, если вы заснете на ходу во время сражения.

– Ладно. Тогда давай спать.

Максимилиан принялся расстегивать форму. Сиделка остановила его, прежде чем он успел скинуть брюки.

– Лучше, наверно, вам не раздеваться, пока вы не будете в своей спальне, ваше высочество. В коридорах дворца в это время года гуляют сквозняки, и вы можете сильно простудиться.

– Простудиться? Сильно? Это мне напоминает времена, когда Император послал меня в Норску. Там дьявольски холодно, в Норске. Полно снега, и льда, и белых волков. Но главное – холодно. Да, в первую очередь там холодно. Норска, она такая. На ужин будут яйца?

Пока выборщик говорил, сиделка ловко оттеснила его от стола, направляя по коридору к комнате для дневного сна. Позади ныл ее сын:

– Можно в следующий раз я буду армией Императора? Вечно я должен быть за орков. Это нечестно.

Максимилиан закашлялся глубоким, мучительным кашлем, идущим прямо из легких, наполняющим рот мокротой. Он промахнулся мимо плевательницы, и сиделке снова пришлось утирать ему усы. Он очень больной выборщик, говорят ему, и нуждается в отдыхе.

– Яйца, женщина! – громыхнул он. – Будут яйца?

– Мне кажется, повар собирался приготовить перепелку, но если вы будете послушным и проспите до трех, думаю, мы сумеем договориться насчет яиц.

Они прошли мимо тикающих часов с маятником, циферблат которых изображал смеющееся солнце, а рабочий механизм был упрятан под стекло.

– Проспать до трех! Это же еще часы, часы и часы.

– Ну, значит, будет перепелка.

Двое высокопоставленных вельмож, жрецы Ульрика, увидели проходящего Максимилиана и низко поклонились ему. Он показал им язык, и они без всяких комментариев прошли мимо. Его не интересовали жрецы Ульрика, высохшие старые глупцы, которые поверх своих длинных носов свысока взирали на героев Империи и пытались заставить его читать скучные бумаги и всякое такое.

– Не люблю перепелку. Люблю яйца. Яйца – славная еда в походе. Яйца на завтрак, и можешь шагать весь день.

Сиделка помогла великому принцу войти в комнату. Она была украшена большими яркими картинами с изображением старого императора Люйтпольда и знаменитых сражений. Здесь был даже портрет Максимилиана фон Кёнигсвальда в молодом возрасте, с женой и маленьким сыном, одетыми ко двору. Рука Максимилиана лежала на рукояти меча.

– Поспите до трех, ваше высочество, и яйца, может быть, найдутся.

– Полтретьего.

– Три.

Сиделка отерла капли с усов выборщика.

– Без четверти три.

– Договорились.

Выборщик принялся подпрыгивать на кровати, радостно выкрикивая:

– Яйца, яйца! Мне дадут на ужин яйца! Вам яиц не дадут, а мне дадут, потому что я герой Империи. Сам Император это сказал.

Сиделка стащила с выборщика форму и укрыла его одеялом.

– Не забудь про генерала.

– Ах, простите, ваше высочество.

Она достала главного солдата из кармана куртки выборщика и положила на прикроватный столик, чтобы принц мог смотреть на него из-под одеял. Он отдал честь фигурке, которая всегда салютовала ему в ответ.

– Пожелайте генералу доброго сна, ваше высочество.

– Доброго сна, генерал...

– И помните, что когда поспите, вы встретитесь с кронпринцем Освальдом. Вы должны поставить свою печать на некоторых бумагах.

Освальд. Засыпая, готовясь смотреть сны о сражениях и войнах, Максимилиан пытался думать об Освальде. Освальдов два. Его отец, старый великий принц, был Освальд. А есть еще другой, помоложе. Наверно, он должен увидеться с отцом, потому что старый Освальд важный человек, тоже герой Империи.

Но кроме того... яйца!

V

Несмотря на дорогой ценой давшееся Детлефу Зирку разочарование в одном Великом и Достойном, кронпринц Освальд произвел на него впечатление. Те, кто вписывает свои имена в анналы истории, на поверку обычно оказываются болтливыми идиотами. Полководец, сдерживавший орды Тьмы, смердит, как помойная яма, ковыряет в носу, а в бороде его запутались кусочки лука. У куртизанки, определявшей судьбы целого города, не хватает зуба, у нее скрипучий смех и манера больно тыкать вас в ребра всякий раз, когда в беседе прозвучит двусмысленность. А философ, чьи идеи изменили весь образ имперского мышления, поглощен ребяческой войной с соседом из-за лающей собаки. Но кронпринц Освальд в каждой детали был похож на героя, который убил чудовище, завоевал принцессу, спас королевство и прославил своего отца.

Он был красивее любого актера – любимца дам, а его поза, расслабленная, но позволяющая мгновенно оказаться в состоянии полной готовности, предполагала атлетизм больший, чем у профессиональных фехтовальщиков или акробатов. Детлеф, привыкший быть центром любой компании, с сожалением признал, что, окажись в комнате толпа женщин, они все, даже если не брать в расчет его общественное положение, столпились бы возле Освальда. А сконфуженный Детлеф остался бы вести беседу с теми неизменными женщинами в очках, с плохой кожей, дурно одетыми, которых красотки всюду таскают с собой, чтобы на этом фоне ярче высветить собственные достоинства.

В истории Освальда и Дракенфелса присутствовала женщина, Детлеф был в этом уверен. Конечно же, красивая женщина. Как же ее звали? Он точно помнил, что кронпринц не женат, так что она, должно быть, вышла из игры вскоре после смерти Великого Чародея. Наверно, умерла. Смерть возлюбленной героя отвечала законам мелодрамы. Герои должны быть свободными от таких привязанностей, если они собираются продолжать свои подвиги. В свою недолгую бытность героем Детлеф потерял счет умирающим девицам, которым он клялся в вечной любви, и счет справедливым претензиям, которые предъявлял потом.

Кронпринц впился в яблоко безупречно ровными зубами и принялся жевать. Детлеф знал, что у него самого зубы довольно плохие. Он даже отпустил не по моде длинные усы, чтобы прикрывать их. Но он ощущал голод, который не покидал его все эти месяцы. Он знал, что кронпринц приглядывается к нему, оценивает его, но мог только с жадностью, перерастающей в вожделение, смотреть на вазу с фруктами. Он сглотнул слюну, которой наполнился его рот, и заставил себя встретиться взглядом со своим посетителем.

Как он выглядит после этих месяцев в крепости Мундсен? Он предполагал, что в ближайшее время не разбил бы ничьего сердца, даже не будь Освальда. В желудке у него заурчало, когда кронпринц швырнул огрызок яблока в огонь. Сгорая, тот шипел. Детлеф обменял бы недельную пайку хлеба и сыра на ту мякоть, что еще оставалась на этом огрызке.

Вероятно, его голод был слишком очевиден для гостя.

– Прошу вас, мистер Зирк, пожалуйста...

Кронпринц Освальд указал затянутой в перчатку рукой на вазу. Перламутровые пуговицы на запястье заиграли на свету. Он, конечно, был одет безупречно и по последней моде. И все же в его костюме ничего не бросалось в глаза. Он носил дорогие одеяния непринужденно, и они не подавляли его. В его наряде была воистину королевская простота, выглядевшая куда как лучше в сравнении с безвкусной вычурностью и обилием украшений, столь любимыми слишком многими представителями знати.

Детлеф потрогал яблоко, смакуя это ощущение, словно привередливая хозяйка на базаре, проверяющая, спелые ли плоды, прежде чем совершить покупку. Он вынул его из вазы и внимательно осмотрел. Желудок его, казалось, никогда в жизни не был полон, его сводило мучительной болью. Детлеф вгрызся в яблоко, набил полный рот и проглотил, не разбирая вкуса. За три укуса яблоко исчезло вместе с огрызком. Он взял грушу и стремительно проглотил и ее тоже. По его лицу стекал сок. Кронпринц наблюдал за Детлефом, изумленно приподняв бровь.

Детлеф понимал, что Освальд все еще молод. И все же свой великий подвиг он совершил лет этак двадцать пять назад. Он, должно быть, был почти мальчишкой, когда справился с Дракенфелсом.

– Я читал ваши произведения, мистер Зирк. Я видел ваши постановки. Вы необычайно талантливы.

Детлеф, чей рот был набит виноградом, согласно промычал. Он выплюнул косточки в ладонь и почувствовал себя глупо, поскольку деть их было некуда. Он сжал руку в кулак, решив проглотить их потом. Если Козински может есть мышей, то уж Детлеф Зирк не откажется от виноградных косточек.

– Я даже удостоился доступа к рукописи вашей «Истории Сигмара». Ее владелец, как вам, должно быть, известно, выборщик Миденланда.

– Мое величайшее творение? Вам понравилось?

Кронпринц улыбнулся почти лукаво.

– Оно... претенциозно. Хотя непрактичность...

– По рукописи многого не скажешь, ваше высочество. Вам надо было бы увидеть представление. Оно убедило бы вас. Это стало бы эпохальным событием.

– Без сомнения.

Двое мужчин внимательно посмотрели друг на друга. Детлеф перестал есть, лишь когда фруктов больше не осталось. Кронпринц не спешил раскрывать цель своего визита в крепость Мундсен. Огонь пылал. Детлеф наслаждался простым теплом и обстановкой. Мягким стулом, чтобы сидеть, и столом, на который можно поставить локти. До того, как он попал в крепость, он требовал себе горы вышитых подушек, служанок, всегда готовых потакать его капризам, обильную еду, которую подавали в любой час дня и ночи, чтобы питать его гений, и лучших музыкантов, чтобы играть для него, когда ему требовалось вдохновение. Его театр в Миденхейме был более импозантен, более монументален, чем Коллегия Богословия. Ни за что теперь он не пожелал бы такой роскоши, если бы смог, но выбрал бы кровать с матрасом, камин и топор, чтобы нарубить дров, и достаточное количество простой, но добротной еды на столе.

– Судьи установили, что вы несете ответственность за весьма значительную денежную сумму. У вас кредиторов больше, чем незаконных претендентов на трон в Тилейском королевстве.

– Несомненно, кронпринц. Поэтому я здесь. Хотя лично моей вины тут нет никакой, уверяю вас. Не в моем положении критиковать выборщика Империи, но ваш уважаемый коллега из Миденланда едва ли повел себя в этой ситуации по правилам чести и порядочности. Он взял на себя ответственность за мою постановку, а потом его адвокаты нашли способ разорвать со мной контракт...

На самом деле Детлеф был вынужден под угрозой ножа подписать соглашение, освобождающее выборщика Миденланда от любых финансовых обязательств, связанных с «Историей Сигмара». Позже Театр Кёнигсгартен был сожжен дотла взбунтовавшейся толпой портных, плотников, исполнителей мелких ролей, музыкантов, обладателей билетов, шорников, проституток, торговцев и содержателей постоялых дворов. Будучи поставлен перед выбором между ямой с известью и бочкой с кипящей смолой, его доверенный помощник режиссера донес на него. Все, что у него было, отобрали судебные приставы выборщика и бросили кредиторам. А сам Миденланд предпочел отправиться с официальным визитом в одну южную страну с хорошим климатом и издать эдикт против постановки пьес не на скучные религиозные темы. Никакие мольбы не могли убедить недавнего покровителя искусства прийти на помощь величайшему актеру и драматургу из всех, кто примерял фальшивый нос со времен самого Джакопо Таррадаша. А поскольку Детлеф всегда считал, что Таррадаша несколько переоценивают, клевета жалила еще больнее. Он не мог бы выдумать большей трагедии, чем та, что его искусство будет задушено. Не ради себя он сетовал на несправедливость своего пребывания в тюрьме, но ради мира, который лишился плодов его гения.

– Миденланд – нищий, – сказал кронпринц. – У него нет ни слонов с востока, ни золотых идолов из Лустрии. В сравнении с богатством Императора его состояния едва хватит, чтобы заплатить за кувшин эля да кусок говядины. Ваши долги – это мелочь.

Детлеф был поражен. Освальд серьезно произнес:

– О ваших долгах можно позаботиться.

Детлеф ощутил близость западни. Вот опять перед ним Великий и Достойный, улыбающийся и уверяющий его, что обо всем позаботятся, что все его заботы можно просто выплеснуть прочь вместе со вчерашними помоями. Из опыта общения с покровителями он знал, что богатые – порода особая. Деньги – словно волшебный камень из сказки: чем больше ты с ним соприкасаешься, тем меньше остается в тебе человеческого.

Его снова охватило тревожное предчувствие. Предполагалось, что он имеет отношение к магии через какого-то незаконнорожденного прадеда. Порой в нем просыпалась интуиция.

– Вы могли бы покинуть крепость Мундсен уже сегодня к полудню, – продолжал кронпринц, – с достаточным количеством крон, чтобы шикарно устроиться в любой гостинице Альтдорфа.

– Ваше высочество, мы с вами люди прямые, верно? Меня в самом деле очень обрадовала бы перспектива покинуть мое теперешнее обиталище. Более того, я был бы крайне счастлив, если бы с меня сняли бремя безвинно приобретенных долгов. И я не сомневаюсь, что ваше семейство обладает необходимыми средствами, чтобы совершить эти чудеса. Но, как вам, возможно, известно, я родом из Нулна, стипендиат знаменитых городских интернатов. Мой отец начинал жизнь уличным торговцем овощами и своим трудом заработал большое состояние. Всю жизнь он помнил то, чему научила его первая профессия, и он преподал мне урок более важный, чем любые жрецы и профессора. «Детлеф, – сказал он мне однажды, – никто никогда ничего не дает бесплатно. За все надо платить». И сейчас мне вспомнился этот урок...

На самом-то деле папаша Детлефа всегда отказывался говорить о том, что было прежде, чем он столковался с одной сильной бандой, которая, разгромив лотки других торговцев, позволила ему утвердиться на овощном рынке Нулна. Он был слишком большим ничтожеством, чтобы давать сыну любые советы, кроме «не ходи на сцену, или я оставлю тебя без единого пенни!». Детлеф слышал, что отец умер от апоплексического удара во время встречи со сборщиками налогов, в тот самый миг, когда было предложено тщательно проверить его прибыль за последние тридцать лет. Мать сбежала в прибрежный городок Магритту в Эсталии и связалась с мужчиной намного младше себя, менестрелем, наиболее примечательным в котором было обтягивающее трико, а отнюдь не сладкозвучный голос. Она тоже не вполне поддерживала гений своего сына.

– Короче говоря, ваше высочество, я бы хотел узнать теперь, прежде чем принять столь щедро предложенную помощь, какова цена вашего вмешательства в мои дела? Чего вы от меня хотите?

– Вы сообразительны, Зирк. Я хочу, чтобы вы написали и поставили для меня пьесу. Не такую объемную, как ваша «История Сигмара», но, тем не менее, вполне достойную вещь. Я хочу, чтобы вы написали и поставили мою собственную историю, историю о моем походе в замок Дракенфелс и о гибели Великого Чародея.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

I

На составление контракта ушла целая неделя. На это время кронпринц Освальд, к холодной ярости коменданта Ван Зандта, устроил так, что с Детлефа сняли ошейник и перевели его в более комфортабельное помещение внутри крепости. К несчастью для тюремной администрации, единственным местом, почти отвечавшим представлениям Детлефа о комфорте, оказался личный кабинет начальника тюрьмы в центральной башне. Ван Зандта выгнали искать пристанище в ближайшей гостинице, а Детлеф занял его кабинет под свои нужды. Хотя с формальной точки зрения он все еще оставался осужденным за долги, он ухватился за возможность изменить свое положение. Вместо единственного грязного одеяла у него появилась королевских размеров кровать, которую доставили в кабинет коменданта; вместо грубого Зарадата его теперь обихаживала одна незадачливая проститутка, в судьбе которой он принял участие и чья благодарность оказалась незабываемой и весьма действенной; а вместо сыра, хлеба и воды ему подавали лучшее мясо, вина и десерты по его выбору.

Даже неделю, однако, он не мог вынести ту грязь и безвкусицу, в которой Ван Зандт явно предпочитал обитать. Едва ли стоило винить коменданта в том, что его родителями оказалась пара пучеглазых уродов, насколько можно было судить по портретам, выполненным на заказ каким-то косоглазым ремесленником, но казалось странным, зачем демонстрировать этот позор семьи, развешивая над рабочим столом особенно отвратительную мазню с изображением старших Ван Зандтов в идиотских золотых тонах. После утра, проведенного в комнате с портретом матери коменданта, чье рыбье лицо неодобрительно хмурилось на Детлефа, он самолично сбросил картину с балкона и заменил ее собственным великолепным портретом, запечатлевшим его в роли Гуиллаума Завоевателя в трагедии «Барбенор, побочный сын Бретонии» Таррадаша. Он хотел было в порыве щедрости оставить его здесь после себя, чтобы оживить обстановку, окружающую жестокосердного служителя, ежедневным напоминанием о самом знаменитом обитателе его заведения, но потом передумал. Картина маслом кисти художника Театра Кёнигсгартен была слишком ценной вещью: не стоило оставлять ее этому бедняге, чтобы он тупо таращился на нее, роясь в бумагах или санкционируя бессмысленную жестокость своих подчиненных.

Обычно Зирк доверял составление контрактов помощнику, которого высоко ценил, – Томасу Баргайнеру. Но Томас первым из всех предал его и возглавил список кредиторов, протягивая руку за возмещением убытков. Поэтому Детлеф озаботился столь скучным занятием сам. В конце концов, именно Томас втянул его в это дело с выборщиком Миденланда. На этот раз он мог быть уверен, что не будет никаких скрытых условий, на которых потом его можно было бы подловить.

Была достигнута договоренность, что Освальд обязуется финансировать создание Детлефом «Дракенфелса» из своей казны, при условии, что сам драматург будет вести скромный образ жизни. Насчет этого пункта у Детлефа возникли некоторые сомнения, но потом он резонно рассудил, что представление кронпринца о скромной жизни, пожалуй, превосходит все мечты пресыщенного сибарита об абсолютной роскоши. Как заключил Детлеф, потягивая принадлежащий Ван Зандту эсталианский херес, «единственное, что нужно человеку вроде меня – это еда и питье, теплая постель, надежная крыша над ней да возможность являть публике мой талант».

Детлеф решил также поделиться своей удачей с прежними сокамерниками и настоял, чтобы Освальд погасил и их долги тоже. В каждом случае освобождение становилось возможным, только если Детлеф ручался за их хорошее поведение и обещал обеспечить их работой. С этим проблем не было: Козински и Маноло были достаточно сильны, чтобы двигать тяжелые декорации, прежняя профессия Джастуса предполагала, что из него выйдет хороший характерный актер, Керреф будет шить обувь для всей компании, а Гуглиэльмо, несмотря на его банкротство, отлично заменит предателя Томаса на посту коммерческого директора. Детлеф даже анонимно устроил освобождение Зарадата, уверенный, что низкая натура надзирателя быстро приведет его обратно в тюрьму. Потребуются годы страданий, чтобы он вновь достиг – если только он вообще сумеет это сделать – незаслуженно привилегированного положения в этой обители страдальцев, какой является крепость Мундсен.

Тем временем кронпринц Освальд переоборудовал бальный зал в своем дворце под репетиционную. Его матушка обожала пышные приемы, но после ее смерти статус первой хозяйки Империи достался графине Эммануэль фон Либевиц из Нулна. Старый великий принц, сраженный болезнями и горем, возился с игрушечными солдатиками, вновь разыгрывая былые сражения в своих комнатах, а делами Кёнигсвальдов занимался теперь исключительно его сын. Люди Освальда были разосланы на розыски тех из оставшихся служащих Театра Кёнигсгартен, которые не сделались предателями. Немало актеров, рабочих сцены и творческих личностей, поклявшихся никогда больше не участвовать в постановках Детлефа Зирка, уговорили вернуться в «Чудо Кёнигсгартена» при помощи имени фон Кёнигсвальда и внезапно выплаченного просроченного жалованья, которое они давно уже списали на неизбежные издержки жизни на подмостках, известной своими трудностями.

Весть о возвращении Детлефа распространилась по Альтдорфу, о нем говорили даже в Нулне и Миденланде. Выборщик Миденхейма воспользовался внезапным интересом и опубликовал «Историю Сигмара» вместе с собственноручно сочиненными мемуарами, в которых обвинил драматурга в провале постановки, так и не увидевшей свет. Книга хорошо продавалась, и выборщик благодаря тому, что был собственником рукописи, имел право не платить Детлефу ни пенни. Некий автор баллад из компании Грюнлиба сочинил песенку о том, как глупо доверять очередное крупное театральное событие автору потерпевшего фиаско «Сигмара». Когда песенка дошла до ушей кронпринца Освальда, ее автор вдруг узнал, что его лицензия на юмористические выступления отозвана, его развеселое лицо больше не желают видеть даже в самых захудалых кабаках и что ему оплачен проезд с торговым караваном в Аравию и Южные Земли.

В конце концов, контракт был составлен, и Детлеф и кронпринц скрепили его своими печатями. Величайший драматург своего поколения прошествовал через открытые ворота долговой тюрьмы, вновь разодетый в яркий пышный наряд, его благодарные сотоварищи почтительно держались в двадцати шагах позади. Стоял первый погожий весенний день, и ручейки талой воды умыли улицы вокруг унылого здания тюрьмы. Детлеф оглянулся и увидел на одном из балкончиков кипящего от злости Ван Зандта. Двое «надежных» волокли по наружной лестнице башни покоробившуюся грязную картину. Ван Зандт потрясал кулаком в воздухе. Детлеф подмел землю украшенной длинными перьями шляпой и отвесил коменданту низкий поклон. Затем, распрямившись, он весело помахал всем несчастным душам, глазевшим сквозь решетки, и повернулся спиной к крепости Мундсен навсегда.

II

– Нет, – завопила Лилли Ниссен в своей гримерной в Премьер-Театре Мариенбурга, и четвертый из четырех бесценных хрустальных, отделанных драгоценными камнями кубков, подаренных ей великим князем Талабекланда, ударившись о стену, разлетелся на миллион осколков. – Нет, нет, нет, нет, нет!

Посланец из Альтдорфа трепетал, видя, как раскраснелись щеки прославленной красавицы, а ноздри ее гордого носика раздулись от неслыханной ярости. Ее большие темные глаза горели, как у кошки. Мелкие морщинки вокруг рта и глаз, совершенно незаметные, когда лицо ее сохраняло спокойствие, образовали глубокие, угрожающие трещины в тщательно наложенном гриме.

«Вполне возможно, – подумал посланец Освальда, – что все ее лицо полностью осыплется». Он не был уверен, хочет ли знать, что скрывается под этой наружностью, которой очаровывались скульпторы, живописцы, поэты, политики и – по слухам – шесть из четырнадцати выборщиков.

– Нет, нет, нет, нет, нет, нет!

Она вновь взглянула на скреплявшую письмо печать, трагическую и комическую маски, которые Детлеф Зирк выбрал своей эмблемой, и сорвала ее покрытыми лаком ноготками, похожими на когти птицы-падальщика. Она принялась рвать и метать, даже не взглянув на содержимое письма, просто от одного упоминания имени человека, отправившего его.

Трясущаяся костюмерша Лилли съежилась от страха в углу, синяки на ее лице красноречиво свидетельствовали о непримиримом характере великой красавицы. Костюмерша была криволица, и одна нога у нее была короче другой, из-за этого она хромала в башмаке с утолщенной подошвой. Если бы в этот момент ему предложили выбирать, посланец Освальда предпочел бы костюмершу, чтобы согреть его постель в отеле «Мариенбург», отказавшись от актрисы, способной по своему желанию внушать любовь миллионам.

– Нет, нет, нет, нет!

Вопли становились тише по мере того, как до Лилли доходила суть предложения Зирка. Посланец Освальда знал, что она не устоит. Одной главной ролью больше или меньше – это не имело для женщины никакого значения, но имя Освальда фон Кёнигсвальда должно выделяться на странице, словно начертанное огнем. Скоро он станет выборщиком Остланда, и Лилли сможет пополнить коллекцию.

– Нет, нет...

Актриса умолкла, перечитывая письмо Детлефа Зирка, шевеля кроваво-красными губами. Костюмерша вздохнула и выбралась из своего угла. Без слова жалобы она с трудом опустилась на колени и принялась собирать осколки кубков, отделяя никчемные куски хрусталя от драгоценных камней, которые можно было пустить в дело.

Лилли взглянула на посланца Освальда, и на лице ее вспыхнула улыбка, которую он будет вспоминать всякий раз при виде хорошенькой женщины для конца своих дней. Она прижала пальцы к вискам, трещинки на лице разгладились. И вновь она стала совершеннейшей, прекраснейшей женщиной из всех, когда-либо живших на земле. Язычок ее скользнул по острому глазному зубу, – драматург удачно пригласил ее на роль вампира, – рука поднялась к драгоценному ожерелью на шее. Пальцы ее поиграли с рубинами, потом спустились пониже, халат чуть распахнулся, обнажив кремовую гладь нетронутой гримом кожи.

– Да, – сказала она, и посланник Освальда застыл под ее взглядом. – Да.

Он позабыл про костюмершу.

III

– А рассказывал я тебе когда-нибудь о временах, когда мы с кронпринцем Освальдом победили Великого Чародея?! – прорычал толстый старик.

– Да, Руди, – без энтузиазма отозвался Бауман. – Но на этот раз тебе придется заплатить за джин монетой, а не все той же старой сказкой.

– Наверняка здесь кто-нибудь... – начал Руди Вегенер, обводя мясистой рукой вокруг.

Немногочисленные посетители таверны «Черная летучая мышь» не обратили на него внимания. Его подбородки задрожали под клокастой седой бородой, и он, пошатываясь, сполз с табуретки у стойки бара. Его огромное брюхо, казалось, двигалось независимо от остального тела. Бауман укрепил табурет металлическими скобами, но понимал, что однажды Руди все равно раздавит его в щепки.

– Это славная история, друзья. Полная геройских дел, красивых леди, великих опасностей, страшных ран, измен и обмана, потоков крови и озер яда, хорошие люди становились плохими, а плохие делались еще хуже. И кончается она превосходно, принц убивает чудовище, а спину ему защищает старый Руди.

Пьяницы уткнулись в свои пивные кружки. Вино здесь было кислое, как уксус, пиво разбавлено крысиной мочой; зато дешево. Для Руди, однако, недостаточно дешево. Что два пенса за пинту, что тысяча золотых крон, все равно, если у тебя нет двух пенсов.

– Ну же, друзья, кто еще не слышал историю старого доброго Руди? Про принца и Великого Чародея?

Бауман выплеснул из бутылки остатки в кружку и протянул ее старику через исцарапанную полированную стойку.

– Я угощаю, Руди...

Руди обернулся, по жирным складкам его щек потекли пьяные слезы, он сгреб кружку огромной лапой.

– ...но только с условием, что ты не будешь рассказывать нам о своих великих приключениях в бытность королем разбойников.

Лицо старика вытянулось, и он тяжело плюхнулся на табурет. Руди застонал – Бауман знал, что когда-то давно он повредил спину, – и уставился в кружку. Он глядел на свое отражение в вине и пожимал плечами в ответ на невысказанные мысли. Пауза была долгой, неловкой, но она прошла. Он поднес кружку ко рту и осушил ее одним глотком. Джин потек у него по бороде и дальше, на рубаху, всю в пятнах и заплатах. Руди рассказывал свои сказки в «Черной летучей мыши» еще в ту пору, когда Бауман едва подрос, чтобы помогать отцу за стойкой. Мальчишкой он жадно глотал все, что бы ни плел толстый старый плут, и больше всего на свете любил слушать про принца Освальда, леди Женевьеву и ужасного Дракенфелса. Он верил каждому слову этих сказок.

Но, вырастая, он лучше узнавал жизнь и начинал разбираться в клиентах отца. Он узнал, что Милхайл, который часами мог похваляться тем, скольких женщин он добивался и завоевал, каждый вечер возвращается домой к престарелой матери и спит один в холодной, не ведавшей греха постели. Узнал, что Корин – хафлинг Корин, утверждавший, что он законный глава Собрания Старейшин, низложенный коварным кузеном, – на самом деле был карманником, которого выгнали из дома, когда из-за артрита его пальцы не могли больше незаметно вытаскивать кошельки.

И Руди, насколько он знал, никогда не путешествовал дальше улицы Ста Трактиров в Альтдорфе. Даже во времена давно прошедшей юности Баумана старый пьянчуга не сыскал бы лошадь, согласную ходить под ним, не мог поднять оружие более опасное, чем пивная бутылка – да и ту лишь к губам, – и не в состоянии был держаться, не качаясь, перед каким бы то ни было врагом, вставшим у него на дороге. Но Руди Король Разбойников был героем детства Баумана, и поэтому он обычно наливал стаканчик-другой старому дурню, когда у того в кармане было пусто. Вряд ли это было таким уж добрым делом по отношению к старику, поскольку Бауман не сомневался, что Руди сам вгоняет себя в гроб всем этим вином, и пивом, и крепчайшим эсталианским джином, который один он из всех клиентов «Черной летучей мыши» мог выдержать.

Было еще не слишком поздно. Из говорливых завсегдатаев присутствовал один Руди. Матушка Милхайла опять занемогла, а Корин сидел в крепости Мундсен после недолгой и неудачной попытки вернуться к прежнему занятию. Все остальные лишь пестовали свои невзгоды да накачивались до полного остолбенения. «Черная летучая мышь» была таверной для неудачников. Бауман знал, что есть места и с худшей репутацией – драчуны любили «Печального рыцаря», неупокоившиеся мертвецы непостижимым образом стекались в «Полумесяц», а самых крутых профессиональных воров и убийц Альтдорфа можно было отыскать в «Священном молоте Сигмара», – но немного сыскалось бы столь унылых. После пяти лет пребывания на самом дне в уличной иерархии Бауман перестал бороться. В другом месте можно потерять и это. Единственными песнями, которые он слышал, были жалобы. Во всех шутках, которые звучали, сквозила горечь.

Дверь отворилась, и вошел кто-то новый. Кто-то, никогда не бывавший в «Черной летучей мыши» прежде. Бауман запомнил бы его, если бы увидел. Это был красивый мужчина, одетый с той простотой, которая может стоить очень недешево. Он не был неудачником, это Бауман определил сразу по выпяченной челюсти и огню в глазах. Держался он непринужденно, но был явно не из тех, кто часто ходит по тавернам. Наверно, снаружи его дожидаются карета с лошадьми и охрана.

– Могу ли я быть вам полезен, сэр? – спросил Бауман.

– Да. – Голос у незнакомца был глубокий и низкий. – Мне сказали, что я, скорее всего, смогу отыскать здесь кое-кого. Старого друга. Рудольфа Вегенера.

Руди глянул поверх кружки и повернулся на табурете. Деревянные ножки заскрипели, и Бауман подумал было, что сейчас, наконец, и произойдет то падение, которого он всегда ожидал. Но нет, Руди, пошатываясь, выпрямился, вытирая грязные ладони о еще более грязную рубаху. Пришелец смотрел на старика и улыбался.

– Руди! Ульрик, но сколько воды утекло...

Он протянул руку. Блеснул перстень с печаткой.

Руди смотрел на мужчину, и в глазах его теперь стояли настоящие слезы. Бауману показалось, что он готов пасть ниц перед своим старым другом. Раздался глухой мучительный стук – Руди опустился на одно колено. Пуговицы на рубахе поотлетали, и волосатые складки толстого брюха хлынули из-под ткани. Руди склонил голову и принял протянутую руку. Он поцеловал кольцо.

– Встань, Руди. Ты не должен этого делать. Это я должен был бы кланяться тебе.

Руди с трудом поднялся, пытаясь запихать свое пузо обратно в рубашку и затянуть ее ремнем.

– Принц... – вымолвил он, с усилием выговаривая слова, – ваше высочество, я...

Приходя в себя, он повернулся к стойке и стукнул по ней огромным кулаком. Стаканы и пивные кружки подпрыгнули.

– Бауман, вина моему другу, кронпринцу Освальду. Джина Руди, Королю Разбойников. А себе налей пинту своего лучшего эля за мой счет.

IV

Обосновавшись во дворце фон Кёнигсвальдов, Детлеф принялся за работу. Как обычно, окончательно пьеса оформится в процессе репетиций, но он должен был наметить ее структуру, распределить роли и вчерне обрисовать характеры.

Он получил право доступа в библиотеку фон Кёнигсвальдов ко всем документам, связанным со смертью Дракенфелса. Там был труд Селинкорта «Династия Кёнигсвальдов», с приукрашенным портретом кронпринца Освальда в юности. И неожиданно маленькая «Жизнь» Женевьевы Дьедонне. «Приключения охотника за вознаграждениями в Рейсквальде, Бретонии и Серых горах» Антона Вейдта в записи Иоахима Мюнчбергера; «Вечный Дракенфелс: исследование зла» Гельмгольца; «Отравленный пир и другие легенды» Клаудии Вельце. И еще там были все памфлеты и записанные баллады. Такое множество истории. Такое множество версий одной и той же истории. Были даже две пьесы – «Падение Дракенфелса» того самого трусливого Матрака и «Принц Освальд» Дориана Дизеля, обе, к радости Детлефа, невероятная чепуха. Сочиняя «Историю Сигмара», он вынужден был соперничать со слишком многими шедеврами, посвященными этой же теме. В данном же случае перед ним была непаханая драматургическая почва, которую он мог застолбить за собой. Особенно радовала возможность примерно наказать своего старого критика и соперника Дизеля, и он в своих набросках прибегнул к злой сатире на некоторые наиболее убогие места ужасной пьесы старого олуха. Интересно, заражает ли все еще Дориан студентов, обучающихся драматургии в университете Нулна, своими старомодными идеями, и приедет ли в Альтдорф, чтобы увидеть, что его превзошел его же ученик, которого он выгнал с лекции по Таррадашу после того, как Детлеф указал, что женские характеры у великого драматурга все одинаковы.

Некоторое время Детлефа беспокоило название. В нем следовало упомянуть «Дракенфелс». Сначала ему понравилось «Освальд и Дракенфелс», но кронпринц не желал, чтобы прозвучало его имя. «История Дракенфелса» – невозможно: Детлеф не хотел напоминать публике про Сигмара и вообще рассматривал только самый конец истории, разворачивавшейся тысячи лет. Потом он перебрал «Смерть Дракенфелса», «Крепость Дракенфелс», «Великий Чародей», «Победитель Тьмы» и «Замок теней». Потом решил назвать пьесу «Сердце Тьмы». Потом поэкспериментировал с «Человеком в железной маске». И наконец, остановился на простом, исполненном драматизма, состоящем из одного слова названии: «Дракенфелс».

Освальд пообещал выделять по часу каждый день для бесед с Детлефом, чтобы, задавая вопросы, тот мог узнавать правду о его подвиге. И еще он попытался разыскать своих еще оставшихся в живых товарищей по походу, уговорить их откликнуться и обсудить их роли в великой драме с писателем, чье имя станет гарантией того, что они войдут в бессмертие. Детлеф располагал фактами и представлял себе образ будущей пьесы. У него даже были написаны некоторые монологи. Но он все еще чувствовал, что лишь подступает к той истине, которая ляжет в основу его фантазии.

Ему начал сниться Дракенфелс, его железное лицо, его бесконечное зло. И после каждого такого сна он сочинял целые страницы мрачных стихов. Великий Чародей воскресал на бумаге.

Освальд не лишен был традиционного для аристократов тщеславия, но оказался странно неразговорчив на некоторые темы. Он заказал Детлефу пьесу как часть торжеств по поводу годовщины гибели врага и прекрасно понимал, что это событие послужит росту его популярности. Детлеф пришел к выводу, что для Освальда важно было оказаться в центре внимания публики после многих лет пребывания на заднем плане. Он был уже выборщиком по всему, кроме названия, а отец его, как ожидалось, не протянет дальше лета. В конечном счете он должен быть утвержден на этом посту и стать одним из двенадцати наиболее влиятельных, после Императора, людей в Империи. «Дракенфелс» Детлефа заставит умолкнуть любые голоса, которые могли звучать против кронпринца. И все же, несмотря на всю политическую практичность затеи Освальда с постановкой пьесы, которая должна будет напомнить миру о его великом геройстве именно в тот момент, когда он готовился принять участие в имперских выборах, Детлеф подчас считал, что кронпринц чересчур скромничает насчет своих заслуг. Упоминая о деяниях, которые, когда речь шла о других людях, провозглашались великими подвигами, он лишь пожимал плечами и просто замечал, что «ничего другого не оставалось» или «я оказался там первым, любой сделал бы то же самое».

Лишь после того, как начал говорить Руди Вегенер, Детлеф стал понимать, что произошло в Рейсквальдском лесу по пути в крепость Дракенфелс и как Освальд сумел удержать своих спутников вместе, по сути, одной силой воли. И лишь когда жрецы Сигмара позволили ему, наконец, ознакомиться с «Запрещенными рукописями Кхаина», Детлеф постиг, каким чудовищно могущественным было вековечное зло Дракенфелса. Он начал увязывать это с изысканиями, проведенными во время работы над «Историей Сигмара», и – с тошнотворным спазмом в желудке – пытался постичь сознанием представление о человеке, о смертном от природы человеке, который мог бы жить во времена Сигмара, две с половиной тысячи лет тому назад, и который все еще ходил по земле, когда на свет появился Детлеф Зирк. Ему было четыре года, когда Дракенфелс умер, и он демонстрировал свой удивительный гений в Нулне, сочиняя симфонии для инструментов, изобрести которые у него так и не нашлось времени.

Детлеф сочинял монологи, делал эскизы декораций и насвистывал музыкальные темы Феликсу Хуберманну. И «Дракенфелс» начинал обретать свою чудовищную форму.

V

Высокий костлявый мужчина, который слишком сильно заикался, выскользнул прочь: отпущенное ему время истекло.

– Следующий! – прокричал Варгр Бреугель.

Еще один высокий костлявый мужчина прошагал на временную сцену, устроенную в бальном зале замка Кёнигсвальдов. Толпа высоких костлявых мужчин шаркала ногами и бубнила.

– Имя?

– Лёвенштейн, – ответил мужчина низким замогильным голосом, – Ласло Лёвенштейн.

Голос был отличный, жуткий. Этот Детлефу понравился. Он толкнул Бреугеля локтем.

– Чем вы занимались? – спросил Бреугель.

– Я семь лет был актером Театра Темпль в Талабхейме. Перебравшись в Альтдорф, я играл барона Тристера в постановке Театра на Гехаймницштрассе «Одинокий Узник». Критик альтдорфского «Болтуна» отзывался обо мне как о «лучшем трагическом актере, играющем в пьесах Таррадаша, своего и, несомненно, всех прочих поколений».

Детлеф смерил мужчину взглядом. У него был рост, и у него был голос.

– Как думаете, Бреугель? – поинтересовался он тихо, чтобы не услышал Лёвенштейн.

Варгр Бреугель был лучшим помощником директора во всем городе. Если бы не предубеждения насчет гномов в театре, думал Детлеф, он был бы вторым из лучших директоров города.

– Его Тристер был хорош, – подтвердил Бреугель. – Но его Оттокар – нечто выдающееся. Я бы рекомендовал его.

– Вы приготовили что-нибудь? – поинтересовался Детлеф, впервые за это утро обращаясь к высокому костлявому мужчине.

Лёвенштейн поклонился и принялся декламировать предсмертное признание Оттокара в любви богине Мирмидии. Говорили, что в тот день, когда Таррадаш писал его, им двигало вдохновение свыше, а читал актер лучше, чем Детлефу когда-либо доводилось слышать. Сам он никогда не играл в «Любви Оттокара и Мирмидии», и если бы ему пришлось состязаться с Ласло Лёвенштейном, он, возможно, предпочел бы на некоторое время отсрочить это дело.

Детлеф позабыл про высокого костлявого актера, он видел лишь смиренного Оттокара, надменного тирана, сведенного в могилу страстной любовью, творившего кровавые дела из самых лучших побуждений и лишь теперь осознавшего, что боги будут преследовать его и после смерти и что он обречен на вечные муки.

Когда он закончил, толпа высоких костлявых мужчин, упорных конкурентов, от которых можно было бы ожидать лишь ненавидящих и завистливых взглядов в адрес талантливого исполнителя, невольно зааплодировала.

Детлеф не был уверен, но, похоже, он отыскал своего Дракенфелса.

– Оставьте свой адрес управляющему кронпринца, – сказал Детлеф мужчине. – Мы с вами свяжемся.

Лёвенштейн снова поклонился и покинул сцену.

– Хотите посмотреть еще кого-нибудь? – спросил Бреугель.

Детлеф минуту подумал.

– Нет, отправляйте соискателей по домам. Теперь давайте займемся претендентами на роли Руди Вегенера, Менеша, Вейдта и Эржбет.

VI

Безумная женщина вела себя тихо. В начале своего пребывания в хосписе она вопила и размазывала по стенам собственные испражнения. Она рассказывала всем, кто соглашался слушать, что за ней охотятся враги. Человек с металлическим лицом. Старая-юная мертвая женщина. Ради ее же блага пришлось ограничить ее свободу. Она повадилась пытаться покончить с собой, заталкивая одежду в рот в надежде задохнуться, и поэтому жрицы Шаллии на ночь связывали ей руки. Со временем она успокоилась и перестала безобразничать. Теперь ей можно было доверять. Она больше не создавала проблем.

Сестра Клементина принимала особое участие в безумице. Дочь богатых и недостойных родителей, Клементина Клаузевиц принесла обет Шаллии, пытаясь расплатиться с миром за, как она считала, долги своей семьи.

Отец ее жестоко эксплуатировал своих арендаторов, заставляя работать на его полях и фабриках, пока люди не валились от изнеможения, а мать была пустоголовой кокеткой, посвятившей всю жизнь мечтам о времени, когда их единственная дочь сможет вращаться в высшем альтдорфском свете. Накануне первого грандиозного бала, который почти наверняка должен был посетить прыщавый мальчишка девяти лет от роду, связанный каким-то дальним родством с императорской семьей, Клементина сбежала и нашла утешение в простой монашеской жизни.

Сестры Шаллии посвящали себя целительству и милосердию. Некоторые шли в мир и становились врачами общей практики, многие тяжко трудились в больницах Старого Света, а считанные единицы выбирали служение в хосписах. Здесь принимали неизлечимых, умирающих и тех, от кого отказались близкие. А в Большом Хосписе во Фредерхейме, в двадцати милях от Альтдорфа, содержались душевнобольные. В прошлом эти стены давали приют двум императорам, пяти полководцам, семи наследникам домов выборщиков, множеству поэтов и бессчетному количеству ничем не приметных граждан. Безумие может вселиться в каждого, и сестрам предписывалось с одинаковой заботой относиться ко всем пациентам.

Безумная подопечная Клементины не могла вспомнить свое имя – в документах хосписа она значилась как Эржбет, – но знала, что была танцовщицей. Порой она удивляла других пациентов, танцуя с изяществом и выразительностью, столь не вязавшимися с ее растрепанными, спутанными волосами и лицом в глубоких морщинах. В другое время она начинала вслух повторять длинный список имен. Клементина не понимала, что означает это долгое перечисление, и как посвятившая себя ордену, устав которого предписывал никогда не отнимать любую разумную жизнь, пришла бы в ужас, узнав, что ее пациентка называет имена всех тех, кого она убила.

За содержание Эржбет хоспис получал щедрые пожертвования. Особа по фамилии Дьедонне, ни разу не навестившая ее, распорядилась, чтобы банкирский дом Мандрагоры переводил хоспису сто крон в год, покуда на его попечении находится танцовщица. И одна из первых семей Альтдорфа также принимала участие в ее судьбе. Кем бы ни была Эржбет, у нее имелись некие влиятельные друзья. Клементина строила догадки, не является ли она потерявшей рассудок дочерью знатного человека, который стыдится в этом признаться? Но, с другой стороны, единственным, кто регулярно навещал ее, был невероятно толстый и уродливый старик, провонявший джином и явно не имеющий представления о высшем свете. Для сестры не так важно было, кем была пациентка, как то, кем могла бы быть.

Теперь, это пришлось признать даже Клементине, Эржбет, скорее всего, никогда уже не будет кем бы то ни было. За эти годы она полностью ушла в себя. Все время, что она проводила на залитом солнцем четырехугольном дворе хосписа, она просто глядела в пустоту, не видя ни сестер, ни других пациентов. Она никогда не шила и не рисовала. Читать она не могла или не хотела. И уже больше года не танцевала. Даже кошмары перестали ей сниться. Большинство жриц считали спокойствие знаком милосердного исцеления, но сестра Клементина знала, что это не так. Она быстро угасала. Теперь это была удобная пациентка, не то что некоторые буйные, с которыми приходилось иметь дело ордену, но она погрузилась в царящую внутри нее тьму куда глубже, чем в момент поступления в хоспис.

Буйные – кусающиеся, царапающиеся, брыкающиеся, вопящие и сопротивляющиеся – отнимали все внимание сестер, в то время как Эржбет сидела тихо и ничего не говорила. Сестра Клементина пыталась установить с ней контакт и старалась каждый день не меньше часа разговаривать с пациенткой. Она задавала вопросы, остававшиеся без ответа, рассказывала женщине о себе и затрагивала общие темы. У нее ни разу не было ощущения, что Эржбет слышит ее, но она знала, что должна пытаться. Порой она признавалась себе, что говорит все это в той же мере для себя, как для Эржбет. Другие сестры были из совсем другого круга, и они слишком часто бывали нетерпимы к ней. Она ощущала сходство с этой встревоженной, хранящей молчание женщиной.

Потом приехал человек от кронпринца Освальда – учтивый управляющий с запечатанным письмом к верховной жрице Маргарет. Вкрадчивость управляющего почему-то обеспокоила сестру Клементину. Он приехал в черном экипаже, на окнах которого были укреплены не слишком бросающиеся в глаза решетки – нелепые на фоне богатой обивки – специально для этой миссии. Герб Кёнигсвальдов – корона с тремя зубцами на фоне раскидистого дуба – напомнила ей о глупых мечтах её глупой матери. Она не знала, перестали ли родители разыскивать ее, а может, никогда особо и не утруждались этим.

Маргарет позвала ее в часовню и велела подготовить Эржбет к путешествию. Клементина запротестовала было, но верховная жрица милосердия одним лишь взглядом охладила ее пыл настолько, что пропало всякое желание возражать. Управляющий сопровождал ее, когда она отправилась на поиски сумасшедшей во двор. Видимо, безумица заметила его присутствие, и все старые страхи вернулись к ней. Эржбет уцепилась за жрицу, целуя серебряного голубка на одеянии сестры Клементины. Та пыталась успокоить свою подопечную, но получалось не слишком убедительно. Управляющий стоял поодаль, не выказывая никаких признаков нетерпения, и ничего не говорил. У Эржбет не было личного имущества, не было одежды, кроме белого платья, какие носили все обитательницы хосписа. Все, что у нее было, – это она сама, а теперь, похоже, и она по прихоти принца не принадлежала себе.

Клементина отколола с платья брошку-голубка и отдала Эржбет. Может, так ей будет спокойнее. Она привела волосы женщины в некое подобие порядка, поцеловала ее в лоб и пожелала доброго пути. Управляющий кронпринца помог оторвать ее пальцы от платья Клементины. Этой ночью сестра Шаллии плакала во сне. На следующее утро она с удивлением и некоторым стыдом обнаружила, что подушка заскорузла от высохших слез. Она помолилась и вернулась к своим обязанностям.

Верховная жрица Маргарет так никогда и не сказала Клементине, что в экипаже, по дороге в Альтдорф, Эржбет отыскала применение двухдюймовой стальной булавке на обратной стороне голубка, которого сестра дала сумасшедшей. Она выколола управляющему глаз и, пока он вопил и обливался кровью, воткнула булавку себе в горло.

Умирая, танцовщица-убийца в последний раз перечислила по именам своих мертвецов. Посланец принца ей не представился, так что его она вынуждена была пропустить. Но, навсегда уходя во тьму, где ее дожидались слуги дьявола, она не забыла упомянуть свою последнюю жертву:

– Эржбет Вегенер...

VII

Керреф оказался куда больше, чем просто сапожником. Когда он представил Детлефу образцы других своих изделий, то был тут же повышен в чине до главы костюмерного отдела того, что именовалось теперь Игровым Театром фон Кёнигсвальдов. Под его началом состояли швеи и кожевники, и он предложил впечатляющие эскизы необычных костюмов. Его кожаные доспехи выглядели как стальные, но весили в разы меньше, чем должны были бы. Статистам, занятым в батальных сценах, нравилось носить их. И еще в свое свободное время он смастерил пять разных кожаных масок для Дракенфелса. Детлеф понял, какой удачей обернулась для него встреча в тюрьме с маленьким сапожником. Иначе он уже к середине первого действия упал бы в обморок под тяжестью своего костюма. По самым скромным оценкам, процентов двадцать пять актрис, пробовавшихся на роль Эржбет, влюбились в Керрефа, и он, после месяцев в крепости Мундсен, был только рад ублажить их. Детлеф почувствовал легчайшие уколы зависти, но пренебрег ими. Слишком многое еще предстояло сделать.

VIII

Лилли Ниссен явилась, когда Детлеф был занят тем, что орал на Бреугеля по поводу бутафорских мечей.

– Дорогая! – возопил он, возвышая голос на целую октаву.

– Душа моя! – отвечала она.

Они кинулись друг другу в объятия и громко расцеловались. Все стояли и смотрели, как величайшие актер и актриса Империи разыгрывают импровизированную любовную сцену.

– Вы стали еще вдвое прекраснее с тех пор, как я видел вас в последний раз, Лилли. Ваше великолепие безгранично!

– А вы, мой гений, вы написали для меня величайшую роль, о которой любая актриса может только мечтать. Я целую каждый из ваших талантливых пальцев!

Позже Детлеф сказал Бреугелю:

– Хорошо, что эта корова играет у нас шестисотлетнюю старуху. Впервые она будет изображать кого-то близкого себе по возрасту.

А Лилли кричала своей костюмерше:

– Это жирное, самодовольное, льстивое чудовище! Отвратительнейший червяк! Деспот со змеиным языком! Только личное приглашение великого принца Остланда могло склонить меня находиться в одной комнате с этим гнойным паразитом, не говоря уж о том, чтобы играть рядом с ним в очередной его дурацкой, ужасной, дрянной мелодраме!

IX

Ласло Лёвенштейн встретился со своим покровителем в глухую полночь в задней комнате предположительно пустого дома. Его не интересовало, кто был этот человек, но он часто гадал, что тот прячет под маской. В карьере Лёвенштейна бывали взлеты и падения с тех пор, как он вынужденно покинул Талабхейм, буквально на несколько шагов опередив охотников на ведьм. Человека его таланта и с его привычками отыскать слишком легко, размышлял он. Ему нужны друзья. Теперь он был в Игровом Театре фон Кёнигсвальдов, он защищен близостью к кронпринцу, даже самой работой у Детлефа Зирка. И все же он вернулся к своему старому покровителю, своему истинному покровителю. Порой без человека в маске проходили годы. Порой они встречались каждый день.

Человек в маске, когда бы ни понадобился Лёвенштейну, всегда связывался с ним. Обычно через посредника. Один и тот же посредник никогда не появлялся дважды. Как-то это был замшелый от дряхлости карлик с гроздьями щупалец вокруг рта и студенистым глазом во лбу. На этот раз им стала стройная маленькая девочка, одетая во все зеленое. Ему обычно давали адрес, и там он находил ожидающего его человека в маске.

– Лас, – начал ровный, лишенный выражения голос, – я рад видеть тебя снова. Слышал, тебе на днях привалила удача.

Актер напрягся – не все приказы покровителя бывали приятными, – но сел. Человек в маске налил ему вина, и он выпил. Как и вся еда и питье, что предлагал ему покровитель, оно было превосходным, из очень дорогих.

– Плохой дом, ты не находишь?

Он оглядел комнату. Она была ничем не примечательна. Голые оштукатуренные стены, выцветшие, кроме тех мест, где висели иконы. В ней стояли грубый стол и два стула, но никакой другой мебели.

– Я полагаю, он годится, чтобы случайно сгореть сегодня ночью. Огонь может распространиться на целую улицу, целый квартал...

У Ласло пересохло во рту. Он отхлебнул еще вина и ополоснул им глотку. Лёвенштейн помнил другой пожар, в Талабхейме. И крики семьи, оказавшейся в ловушке на верхних этажах красивого дома. Он помнил, как выглядела при лунном свете кровь. Она была красная, но казалась черной.

– Разве это не стало бы, мой дорогой друг, трагедией?

Актер покрылся испариной, пытаясь представить себе выражение маски этого человека, вообразить интонации в его голосе. Но без толку. Покровитель Лёвенштейна с тем же успехом мог бы оказаться ожившим портновским манекеном, как и настоящим человеком. Он говорил так, словно читал по строкам, без малейшего усилия, просто правильно выговаривая слова.

– Ты заполучил прекрасную роль в этой маленькой, тщеславной затее кронпринца, верно?

Лёвенштейн кивнул.

– Заглавную роль?

– Да, но все-таки она второстепенная. Главную роль, молодого принца Освальда, играет Детлеф Зирк, автор пьесы.

Покровитель Лёвенштейна захихикал, звук был похож на механический скрежет.

– Молодого принца Освальда. Да, как удачно. Как исключительно удачно.

Лёвенштейн понимал, что уже очень поздно. Завтра рано утром он должен быть во дворце, чтобы Керреф смог подогнать по нему кожаную экипировку. Он устал.

– А ты играешь?..

– Дракенфелса.

Снова хихиканье.

– Ах да, человека в железной маске. Это должно быть неудобно, тебе не кажется? Железная маска.

Актер кивнул, и человек в маске откровенно рассмеялся.

– Что вы...

– Продолжай, Ласло, выкладывай.

– Что вы от меня хотите?

– О, ничего, друг мой. Просто поздравить тебя и напомнить о твоих старых привязанностях. Я надеюсь, ты не позабудешь своих друзей, когда достигнешь славы, которой так достоин. Нет, я надеюсь, ты не забудешь...

В соседней комнате тихонько плакало что-то маленькое. Оно блеяло, как козленок. Лёвенштейн ощутил, как в нем неуверенно всколыхнулись прежние желания. Те, что привели его к этой кочевой жизни, заставили скитаться из города в город. Всегда города, и никогда – поселки или деревни. Ему требовалось достаточно много людей, чтобы затеряться среди них, но при этом каждый вечер появляясь перед публикой. Ситуация не из простых. Без его таинственного покровителя он уже семь раз был бы мертв.

Лёвенштейн взял себя в руки.

– Я не забываю.

– Хорошо. Надеюсь, вино тебе понравилось?

Плач стал громче, теперь он вовсе не походил на голос козленка или ягненка. Лёвенштейн знал, что ожидает его. И не так уж он устал, как ему казалось. Он кивнул, отвечая на вопрос покровителя.

– Отлично. Мне нравятся люди, умеющие получать удовольствие. Умеющие наслаждаться приятнейшими сторонами жизни. Я люблю вознаграждать их. Все эти годы я испытывал величайшее удовлетворение, вознаграждая тебя.

Он поднялся и распахнул дверь. Заднюю комнату освещала единственная свеча. Плачущее существо было привязано к койке. На соседнем столе стоял поднос, полный сверкающих серебряных инструментов, вроде тех, какими мог бы пользоваться сапожник Керреф или же один из брадобреев-хирургов с Ингольдштрассе. Ладони Лёвенштейна сделались скользкими от пота, ногти впились в мякоть. Он до неприличия торопливо допил вино, утер с подбородка капли. Весь дрожа, поднялся и шагнул в другую комнату.

– Лас, твое наслаждение ждет тебя...

X

Детлеф обсуждал декорации с архитекторами кронпринца Освальда. Кронпринц сумел договориться о приобретении настоящей крепости Дракенфелс, намереваясь поставить пьесу в ее главном зале. Преимущества были очевидны, но и отрицательные стороны тоже. Некоторые части замка необходимо было восстанавливать до первоначального состояния, а другие – переделывать под гримерные, склады декораций и жилье для актеров. В главном зале нужно было соорудить сцену. Сначала Детлефа привлекла идея сделать так, чтобы пьеса развивалась в реальном времени, чтобы зрители следовали за персонажами, пока те добираются до крепости, и затем уже входят внутрь нее. Но такой план слишком напоминал «Историю Сигмара», и Освальд не согласился бы на него.

Кроме того, поскольку лишь наиболее важных граждан Империи удостоят чести, пригласив на представление, зрителей ожидается немного и они, скорее всего, окажутся не первой молодости. Будет достаточно непросто доставить скрипучих от древности сановников в крепость по полого поднимающейся вверх дороге, которая во времена Освальда была непроходимой и охраняемой демонами, что уж говорить о вьющейся на головоломной высоте тропе, которой воспользовались тогда искатели приключений. Даже если бы актеры Детлефа согласились на такой риск, весьма вероятно, что какой-нибудь верховный жрец или лорд-камергер кувырнулся бы с отвесных скал, на вершине которых стояла крепость.

Это единственное представление, оно станет венцом его карьеры. Но тем не менее, Детлеф намеревался подготовить менее пышную версию пьесы, подходящую для обычных театров. Он не видел причин, почему бы «Дракенфелсу» не войти в репертуар каждой труппы в Империи, при условии, что ему станут платить приличные авторские. Он уже велел Гуглиэльмо выгнать шпионов из альтдорфского театра, где пьеса после разрекламированной премьеры могла бы идти с большим успехом. К ней уже проявлялся большой интерес, не без помощи кронпринца, сделавшего очень многое, чтобы опровергнуть плохую репутацию Детлефа. Детлеф ожидал интересного предложения от какого-нибудь знатного дома, что позволило бы ему поставить свою пьесу собственными силами и самому сыграть главную роль. В данный момент он склонялся к театру Ансельмо с Брейхтштрассе, но более экспериментаторский Храм Драмы шел с ним ноздря в ноздрю. Театр Ансельмо несколько переусердствовал в постановке второстепенных работ Таррадаша для бюргеров и торговцев, которые приезжали в Альтдорф и чувствовали себя обязанными, раз уж оказались в городе, сходить подремать на какой-нибудь спектакль.

Детлеф мельком просмотрел наброски архитекторов и поставил на них свои инициалы. Он был удовлетворен их предложениями, хотя все равно ему придется самому отправиться в Дракенфелс, прежде чем принять окончательное решение. В конце концов, теперь это должно быть безопасно. Великий Чародей мертв уже двадцать пять лет.

– Детлеф, Детлеф, проблема...

Это в кабинет Детлефа вперевалку зашел Варгр Бреугель с обычным для него выражением вечной обеспокоенности на лице. Проблема есть всегда. Само драматическое искусство есть не что иное, как умение успешно решать проблемы, игнорировать их или избегать.

– Что на этот раз? – вздохнул Детлеф.

– Насчет роли Менеша...

– Я, по-моему, рекомендовал вам остановиться на Гесуальдо. Я доверяю вам в вопросах, касающихся гномов, вы же знаете. Вы же должны быть знатоком в этом.

Бреугель переминался с ноги на ногу. Он был не настоящим гномом, но низкорослым потомком родителей-людей. Детлефу думалось порой, что в происхождении его доверенного помощника не обошлось без прикосновения варп-камня. У множества людей из театрального мира имеется капля-другая Хаоса в душе. Да и у самого Детлефа на левой ноге был лишний мизинец, который его расстроенный папаша ампутировал лично.

– Существует некоторое недовольство вашим утверждением на роль тилейского комика, – сообщил Бреугель, взмахнув длинным бумажным свитком в кляксах и помарках. – Об этом стало известно, и часть гномов Альтдорфа подали эту петицию. Они протестуют против того, что все гномы в пьесе представлены в комическом ключе. Менеш для гномов – великий герой.

– А как насчет предателя Ули? Он тоже великий герой для гномов?

– Ули, как вам хорошо известно, не был настоящим гномом.

– Ну так в нем и не слишком много комедийного, верно? Я не могу учитывать все идущие за спиной разговоры.

Бреугель, казалось, был возмущен.

– Мы не можем позволить себе ссориться с гномами, Детлеф. Слишком много их работает в театре. Вы же не хотите, чтобы забастовали рабочие сцены. Лично я ненавижу высокомерных ублюдков. Знаете ли вы, каково это – когда вас выгоняют из таверны за то, что вы гном, хоть на самом деле вы им не являетесь, а потом гонят из кабака для гномов за то, что вы не настоящий гном?

– Простите, дружище. Я не подумал.

Бреугель немного успокоился. Детлеф взглянул на неудобочитаемую петицию.

– Ладно, скажите им, что я обещаю не делать из Менеша потехи. Смотрите, вот, я убираю...

Детлеф разорвал несколько уже и без того отвергнутых им страниц. По чистой случайности петиция оказалась в их числе.

– Все, больше никаких незаслуженных острот. Удовлетворены?

– Вообще-то есть еще одно возражение против Гесуальдо.

Детлеф стукнул кулаком по столу.

– Что еще? Им что, неизвестно, что гениям нужен покой в душе, чтобы творить?

– Мы смотрели однорукого актера-гнома. Он настаивает, что должен получить эту роль, что только он сможет ее исполнить.

– Но Менешу руку оторвали в самом конце. Я полагаю, мы сумеем устроить какой-нибудь хитрый трюк с фальшивой рукой, набитой свиными потрохами, и получим убедительную сцену ужаса. Но ему никогда не удастся отыграть целую драму так, чтобы публика не заметила негнущуюся и неподвижную руку. Кроме того, этот идиот по меньшей мере лет на двадцать старше, чем нужно для роли.

Бреугель фыркнул:

– Так и должно быть, Детлеф. Он и есть настоящий Менеш!

XI

Пленник намеревался предпринять попытку удрать. Антон Вейдт видел, как Эрно, грабитель, подобрался, готовясь к побегу. Они находились всего в трех улицах от городского дома лорда Лиденброка, гражданина, назначившего награду за голову этого человека. Когда Вейдт сдаст ему задержанного и получит вознаграждение, Лиденброк волен будет делать все, что ему заблагорассудится, чтобы вернуть себе свою собственность, – двадцать золотых крон, кое-какие драгоценности, принадлежавшие графине, и позолоченную икону Ульрика. А поскольку вор сбыл краденое в другой город и все деньги пропил, Лиденброк, скорее всего, надумает получить возмещение ногтями или глазами, чем более общепринятыми средствами уплаты. У лорда репутация жестокого человека. Не будь он таким, едва ли нанял бы Вейдта.

Охотник за вознаграждениями мог точно предсказать, когда Эрно совершит рывок к свободе. Он видел переулок в сотне ярдов впереди и знал, что его подопечный попытается нырнуть туда, надеясь оторваться от Вейдта и разыскать какого-нибудь услужливого кузнеца, чтобы снять цепи с рук и ног. Он, очевидно, думает, что старику за ним не угнаться.

И, конечно, он прав. В молодости Вейдт мог бы погнаться за Эрно и изловил бы его. Но с другой стороны, скорее всего, он сделал бы то же самое, что собирался сделать сейчас.

– Вейдт, – заговорил взломщик, – может, мы могли бы договориться...

Переулок был совсем рядом.

– Может, мы?..

Эрно взмахнул цепями, метя в охотника за вознаграждениями. Вейдт отступил назад, оказавшись вне досягаемости. Грабитель толкнул толстую женщину с ребенком. Младенец заорал во все горло, а женщина оказалась у Вейдта на пути.

– Прочь! – закричал он, выхватывая стреляющий дротиками пистолет.

Женщина попалась тупая. Ему пришлось отпихнуть ее, чтобы прицелиться. Ребенок визжал, словно свинья, которую жарят заживо.

Переулок был узкий и прямой. Эрно не мог прыгать из стороны в сторону. Он поскользнулся на какой-то падали и упал, запутавшись в цепях. Снова поднялся и побежал, пытаясь добраться до невысокой ограды. Чувствуя острую боль в дважды сломанном, дважды сросшемся запястье, Вейдт поднял пистолет и выстрелил.

Дротик ударил Эрно в основание шеи, сбил с ног, и тот рухнул в грязь сточной канавы грудой костей и цепей. Несомненно, переулок в основном использовался обитателями верхних этажей соседних домов в качестве выгребной ямы. Камни были покрыты толстым слоем грязи, в воздухе висела вонь от тухлой рыбы и гниющих овощей.

Вейдт уперся ладонями в колени. Следовало бы подбить Эрно, но оставить в живых. Деньги одни и те же, что за мертвого, что за живого, но теперь ему придется волочь эту тяжеленную тушу до дома Лиденброка. А он и так уже дышит с трудом. Вейдт прислонился к осклизлой стенке, пытаясь восстановить дыхание.

Врач сказал, что что-то гложет его изнутри, болезнь, которая может быть результатом его долгого пристрастия к крепким аравским сигарам. «Внутри тебя словно поселился черный краб, Вейдт, – сказал тот человек, – и он, в конце концов, прикончит тебя».

Вейдту было наплевать на это. Все умирают. Если уж выбирать жизнь без сигар или смерть с ними, Вейдт не колебался с выбором. Он вытащил сигару и трутницу. Сделав две глубокие затяжки, он закашлялся, сплюнул черную липкую мокроту и двинулся по переулку, придерживаясь за стену.

Конечно же, Эрно был мертв. Вейдт выдернул дротик и начисто вытер об одежду трупа. Он перезарядил пистолет, поставив его на предохранитель. Потом расстегнул цепи, снял их и перекинул себе через плечо. Цепи были важным делом в его работе. Этими, специально выкованными кузнецами-гномами, он пользовался уже не один десяток лет. Это были славные цепи, и им доводилось удерживать и куда более опасных типов, чем Эрно.

Он ухватил мертвеца за босую ногу – заковав его, Вейдт продал его башмаки – и поволок обратно к улице. Грудь пронзила резкая боль. «Черный краб уселся на ребра, – подумал он, – и выедает мышцы, скрепляющие кости». Теперь скелет внутри него истирается в порошок. Скоро он растечется, точно медуза, ни на что больше не годный.

И меткость его теперь стала уже не та. Она осталась неплохой, надо полагать, но он-то привык быть стрелком высшего класса. Когда с охотой за вознаграждениями дело было туго, он всегда мог неплохо подзаработать, выигрывая состязания. Большой лук, арбалет, пистолет, метательный нож: он побеждал с любым из них. А как он заботился о своем оружии! Все было наточено, как надо, смазано, если нужно, отполировано и готово отведать крови. Он все еще старается поддерживать порядок, но некоторые вещи даются ему теперь труднее, чем прежде.

Двадцать пять лет назад он ненадолго сделался героем. Но слава быстро прошла. А его роль в падении Дракенфелса была слишком мала, чтобы оказаться замеченной авторами большинства баллад. Вот почему он позволил Иоахиму Мюнчбергеру опубликовать свой рассказ о тех событиях в виде книги. Этот шарлатан исчез со всеми барышами, и Вейдту понадобилось несколько лет – в перерывах между основной работой, – чтобы выследить его и получить с мошенника плату. Мюнчбергеру, должно быть, пришлось научиться писать левой рукой.

Теперь все, похоже, начинается сначала. Эмиссары кронпринца Освальда разыскали его и попросили приехать, чтобы рассказать старую сказку на новый лад жирному актеришке. Вейдт отказался бы, но ему предложили деньги, и пришлось снова пересказывать надоевшую историю этому Детлефу Зирку – по общим отзывам, беглому должнику – и снова остаться незамеченным, в то время как юный Освальд блаженствовал в золотых лучах славы.

Освальд! Он далеко ушел от сопливого мальчишки тех лет. Скоро он будет избирать своего первого Императора. А в это время толстопузый Руди Вегенер наливается джином, спятившая Эржбет буйствует в каком-нибудь сумасшедшем доме, а Леди Вечность насыщается кровью жертв. А Антон Вейдт все тот же, что и был, болтается по улицам, находит разыскиваемых и неразыскиваемых преступников, обращает преступления в кроны. Попробовал бы Освальд побыть на его месте!

Эрно становился все тяжелее. Вейдт вынужден был присесть посреди улицы и отдохнуть. Вокруг него собралась толпа, и ему пришлось приглядывать за своими вещами, но вскоре все снова разошлись. Над лицом мертвеца гудели мухи, лезли ему в открытый рот и ноздри. У Вейдта не было сил прогонять их.

Так, в ореоле насекомых, двое и двигались к дому благородного джентльмена.

XII

Детлеф проснулся среди целого моря рукописных страниц. Он уснул за столом. Часы показывали три часа ночи. Во дворце было холодно и тихо. Свеча почти догорела, воск капал на стол, но огонь еще теплился.

Сев прямо, он ощутил тупую пульсирующую головную боль, всегда появлявшуюся во время сильного переутомления. Помочь мог бы херес. Это вино всегда было у него под рукой. Детлеф оттолкнул кресло и достал бутылку из шкафчика, стоящего рядом со столом. Он отхлебнул большой глоток прямо из бутылки, потом налил вина в стакан. Славная штука, как и все предметы роскоши во дворце фон Кёнигсвальдов. Он потер замерзшие ладони, пытаясь отогреть их.

Детлеф привел в порядок разбросанные по столу страницы, сложив их в стопку. Его рабочий текст был почти готов. Все дополнения, появившиеся после бесед с Руди Вегенером, гномом Менешем и кронпринцем, были внесены, и он сомневался, что рассказы охотника за вознаграждениями Вейдта или вампирши леди Дьедонне смогут что-нибудь изменить. Эти исследования составили костяк пьесы, но плоть на нем всецело принадлежала перу Детлефа Зирка. Его публика на иное и не рассчитывает. С одобрения Освальда он даже отступил в нескольких местах от подлинной истории, чтобы лучше выразить тему. Если бы все клиенты были столь же просвещенными в вопросах творческой свободы художника!

Головная боль начала стихать, и Детлеф перечитал несколько страниц. Перед тем как уснуть, он трудился над своим заключительным монологом, подводящим итог всей драмы, и последний из бумажных листов перечеркивал чернильный след.

Он размазал щекой кляксу посреди монолога, но надеялся, что чернила уже высохли. Должно быть, он выглядит глупо.

Собственные слова всерьез взволновали его. Детлеф знал, что лишь он в состоянии достойно произнести их, лишь он сможет выразить победу добра над злом, не впадая ни в ложный пафос, ни в мелодраму. Сильные мужчины не сдержат слез, когда Детлеф-Освальд произнесет монолог над павшим врагом, испытав, по крайней мере, намек на скорбь о том, что оборвалась жизнь, пусть даже такая, какую вел Дракенфелс. Он намеревался просить Хуберманна усилить эту сцену с помощью соло виолы да гамбы, но теперь решил, что музыка здесь не нужна. Одинокий голос, вдохновенные слова, этого будет достаточно.

Пусть радостно звонят колокола,

О смерти Дракенфелса возвещая,

И пусть в аду в колокола трезвонят,

Встречая Вековечного Злодея...

За окном раскинулся дворцовый парк, а позади него – спящий город. Было полнолуние, и безукоризненно подстриженные лужайки казались черно-белыми гравюрами. Предки кронпринца, предыдущие выборщики Остланда, стояли в ряд на пьедесталах и выглядели степенными и монолитными. Был здесь и старый Максимилиан, изображенный в более молодые годы поднявшим меч во славу Империи. Детлеф видел теперешнего выборщика, опекаемого со всех сторон сиделками и болтающего всякий вздор о былом величии каждому, кто соглашался слушать. Все домочадцы знали, что время Максимилиана близится к концу и что скоро наступит пора Освальда.

Архитекторы, которых Освальд нанял помочь с декорациями, также планировали частично реконструировать дворец. Кронпринц все увереннее забирал бразды правления делами фон Кёнигсвальдов в свои руки. Большую часть времени он проводил в конфиденциальных беседах с верховными жрецами, канцлерами, имперскими посланниками и придворными чиновниками. Переход власти к наследнику должен пройти гладко. И «Дракенфелс» Детлефа ознаменует начало эры Освальда. «Художник не всегда стоит в стороне от хода истории, – подумал он. – Иногда артист тоже способен делать историю наравне с военачальниками, императорами или выборщиками».

Он поскреб в усах и выпил еще хереса, наслаждаясь тишиной ночного дворца. Как давно он не слышал тишины. Ночи в крепости Мундсен были наполнены ужасными стонами, криками тех, кто плохо спал, и звуками непрерывно капающей с сырых стен и потолков воды. А теперь его дни превратились в сплошную какофонию голосов и проблем. Он должен беседовать с актерами и с еще оставшимися в живых спутниками Освальда. Должен спорить с ограниченными личностями, не понимающими, как претворить его идеи в жизнь. Должен выносить визгливые жалобы и тошнотворное воркование Лилли Ниссен. И через все это пробивались топот по дереву обутых в башмаки ног репетирующих актеров, стук молотков рабочих, сооружающих механизмы для сцены, и лязганье мечей тех, кто учился фехтовать для батальных сцен. Хуже того, был еще Бреугель, вечно причитающий: «Детлеф, Детлеф, проблема, проблема...»

Порой он спрашивал себя, почему выбрал театр местом приложения своего гения. Потом вспомнил...

Это было ни с чем не сравнимо.

Холодная рука сжала его сердце. Там, в парке, что-то двигалось. Двигалось в тени статуй выборщиков. Детлеф подумал было, не поднять ли тревогу. Но что-то подсказывало ему, что эти тени не принадлежат убийцам или грабителям. В их движениях сквозила сверхъестественная легкость, и ему казалось, что он видит слабое сияние, словно лунный свет, на их лицах. Теперь их была уже целая колонна, одетых по-монашески, их светящиеся лица укрывала глубокая тень. Они в полной тишине двигались к дому, и Детлеф с леденящим чувством понял, что при этом они не касаются ни травы, ни гравия. Они шагали по воздуху, парили в нескольких дюймах над землей, волоча за собой полы своих одеяний.

Он застыл на месте не только от ужаса, но и от восхищения, словно под взглядом той разновидности ядовитых змей, которая сначала зачаровывает, а потом кусает.

Окно было распахнуто, но он не помнил, чтобы открывал его. Ночной воздух холодил лицо.

Монашеские фигуры теперь поднялись выше, на футы над землей, и поплыли вверх, к дворцу. Детлеф представил себе пронзительные взгляды глаз, сверкающих на их неотчетливых, едва видных лицах. Он понял с внезапной паникой, что кем бы ни были эти существа, они пришли сюда с целью увидеть его, встретиться именно с Детлефом Зирком.

Он вознес молитву богам, которыми пренебрегал, и даже тем, в которых не верил. Тем не менее, фигуры поднялись в воздух. Их было, на его взгляд, десять-двенадцать, но возможно, и больше. Может, не меньше сотни, а может, и тысячи. Такая толпа не поместилась бы в дворцовом парке, но, возможно, они находились тут вопреки всему. В конце концов они перестали перемещаться.

Группа фигур выдвинулась вперед и зависла за окном, до них можно было едва ли не дотронуться. Их было трое, и тот, что в центре, видимо, собирался говорить за всех. Эта фигура казалась более отчетливой, нежели остальные, и Детлеф смог разглядеть раздвоенную черную бороду и крючковатый нос. Это было лицо аристократа, но тирана или великодушного правителя, он сказать не мог.

Были ли это души умерших? Или демоны Тьмы? Или какая-нибудь иная разновидность сверхъестественных существ, еще не внесенная в каталоги?

Летающий монах взглянул на Детлефа спокойными сияющими глазами и поднял руку. Из-под одеяния показалась тонкая кисть с наставленным на драматурга указательным пальцем.

Детлеф Зирк, – произнесла фигура глубоким мужским голосом, – ты не должен заходить дальше во Тьму.

Слова монаха звучали прямо в мозгу Детлефа, в то время как губы его не двигались. Дул ветерок, но одеяние призрака не колыхалось.

Берегись...

Имя повисло в воздухе, эхом отдавшись в его черепе еще до того, как было произнесено...

Дракенфелса.

Детлеф не мог говорить, не мог ничего спросить. Он знал, его предостерегают, но о чем? И с какой целью?

Дракенфелса.

Теперь монах остался один, его спутники исчезли, и он тоже начал таять. Его тело внезапно подхватил ветерок, оно принялось извиваться так и этак, расползаться по ветру на части, словно кусок тонкой ткани, и воздушные потоки унесли его прочь. В одно мгновение от него не осталось ничего.

Весь в холодном поту, с разламывающейся пуще прежнего головой, Детлеф повалился на пол и молился, пока не лишился чувств.

Когда пришло утро, он обнаружил, что обмочился и обделался от страха.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

I

Это был типичный пароходный роман. Сергей Бухарин направлялся по Урскоу из Кислева послом в Империю от царя Радия Бокха, Владыки Севера. Он сел на «Император Люйтпольд» как раз после слияния Урскоу и Талабека. Женевьева тотчас же была очарована этим высоким благородным мужчиной. Шрамы свои он получил, сражаясь за царя против мутировавших чудовищ Северных Пустошей, а волосы и усы заплетал в длинные косы, перевитые керамическими бусами. Он просто излучал силу, и кровь его была самым прекрасным из всего, что ей доводилось отведать с момента уединения в монастыре.

Не считая Хенрика Крали, посланца Освальда, Сергей и Женевьева были единственными пассажирами на «Люйтпольде», путешествующими от Талабека до Альтдорфа. Был еще угрюмый, замкнутый эльфийский поэт, плывший вместе с Сергеем от Кислева и сошедший на берег в Талабхейме, но он держал свои замыслы при себе, и капитан Иорга и гребцы остерегались и не доверяли ему. Конечно, Женевьеву тоже опасались, и ей тоже не доверяли, но, похоже, они предпочитали лучше уж иметь дело с такими, как она, чем с этим чуждым непостижимым созданием. В Талабхейме каюты раздулись от набившихся в них торговцев, пары имперских сборщиков налогов и майора, состоящего на службе у Карла-Франца и рвущегося подискутировать с Сергеем на военные темы.

Женевьева проводила длинные, неспешные дни на длинной, неспешной реке в каюте, на койке, в беспокойных снах, а головокружительные ночи – с Сергеем, деликатно сколупывая корочки с его подживающих ран и смакуя его кровь. Кислевит, казалось, наслаждался поцелуями вампирши – как и большинство людей, если только они позволят себе это, – но в других отношениях бессмертная любовница его не так уж сильно интересовала. Сергей, когда не находился в ее объятиях, предпочитал компанию майора Ярла или Крали. Женевьева слыхала, что люди царя не слишком считаются с женщинами вообще и женщинами-вампирами в частности. Взять хотя бы знаменитый пример царицы Каттарины, которая прибегла к темному поцелую и продлила свое правление Кислевом. Результатом тайного заговора ее прапраправнуков, недовольных тем, что она является помехой осуществлению династического наследования, стало вполне заслуженное убийство. Вампиры Кислева и Гор Края Мира все были вроде Вьетзака, важничающие Истинно Мертвые монстры, которые одновременно и смотрели на людей свысока, как на скот, и боялись дневных обитателей из-за их боярышника и серебра.

Она никогда не обсуждала это с Сергеем, но предполагала, что храбрый воин немножко боится ее. Возможно, это и притягивало его – желание преодолеть страх. Что касалось ее, она была рада проводить скучное путешествие – миля за милей лесистых берегов да вечное ворчание и кряхтенье прикованных к веслам гребцов, – ощущая столь сильный вкус во рту и видя грубоватое красивое лицо перед глазами. Ко времени, когда до Альтдорфа оставалось несколько дней пути, она уже начала уставать от своего кислевитского солдата-дипломата, и хотя они обменялись адресами, она знала, что никогда больше не увидится с ним в частном порядке. Сожаления не было, но и по-настоящему приятных воспоминаний тоже.

На «Люйтпольде» убрали весла, и буксир подтащил его к пристани, между двух торговых морских судов с высокими мачтами, пришедших с Моря Когтей с товарами из Эсталии, Норски и даже из Нового Света. Сергей сбежал по трапу, помахал ей с причала и направился ко двору, сперва намереваясь, по-видимому, вместе с майором Ярлом завернуть в первый же встретившийся на пути публичный дом, вспомнить ощущения от настоящей женщины. К своему изумлению, Женевьева почувствовала, что на глаза навернулись слезы. Она смахнула багряную пелену и смотрела, как ее любовник уходит прочь вместе со своим приятелем.

– Госпожа, – сказал Крали, теперь, когда путешествие окончилось, сделавшийся нетерпеливым. – Карета кронпринца ждет.

Экипаж производил впечатление, и он явно был не на месте в вонючих доках Альтдорфа, среди гор товара и телег. Ливрейные лакеи дожидались возле черно-красной кареты. Цветами фон Кёнигсвальдов были зеленый и золотой. Крали дал грузчику крону, чтобы тот отнес багаж Женевьевы с «Люйтпольда» в экипаж. Она сдержалась и не стала упоминать о том, что, несмотря на свою девичью внешность, вполне могла бы победить нанятого Крали силача в соперничестве на руках и подхватить тяжелый чемодан одной левой.

Женевьева любезно распрощалась с капитаном Иоргой, который явно вздохнул с облегчением, избавившись от наполовину мертвой пассажирки, но все же был не настолько испуган, чтобы не предложить ей купить обратный билет на его корабль, если она собирается вернуться в монастырь через месяц или около того.

После монастырской жизни запахи и звуки Альтдорфа вновь потрясли ее. «Люйтпольд» вошел в доки сразу после заката. В помощь работающим допоздна зажгли факелы, и Женевьева способна была обонять, чувствовать вкус и слышать так же хорошо, как любое другое ночное существо. Это был величайший город Империи, да что там, всего Известного Мира.

Построенный на островах в руслах Рейка и Талабека, но широко расползшийся по берегам, Альтдорф был городом мостов и топких побережий, обнесенным высокими белыми стенами под характерной красной черепицей. Центр Империи, место, где находится императорский двор и великий Храм Сигмара, город, знаменитый, по утверждению путеводителей, своими университетами, магами, библиотеками, дипломатами и пивнушками. А также, о чем путеводители не упоминают, своими карманниками, шпионами, интригующими политиканами и жрецами, случающимися время от времени моровыми поветриями и дикой перенаселенностью.

За двадцать пять лет ничего не изменилось. Когда их судно входило в город, Женевьева заметила, что на топких берегах выросли новые ряды домов, образовав вечно сырой, вечно нездоровый район, в котором жилища бедноты – докеров, строителей-гномов, уличных торговцев – составляли разительный контраст с шикарными особняками альтдорфской знати.

Из-за мостов вампиров в Альтдорфе было немного. Вьетзак и ему подобные чувствовали бы себя здесь как в тюрьме из-за текущей со всех сторон воды. Случись ей совсем умереть и стать, как они, одной из Истинно Мертвых, ходячим трупом с непреходящей жаждой крови, ей пришлось бы вечно избегать этого города. А теперь она жадно впитывала все ощущения, выискивая приятные ароматы доброй альтдорфской стряпни и подготовленных к отправке грузов лекарственных трав и не обращая внимания на грязь, тухлую рыбу и толпы немытых обитателей. Будучи предоставлена самой себе, она этой ночью досыта напилась бы крови, но, надо полагать, на сегодня для нее предусмотрены другие занятия. Жаль, потому что ночная жизнь здесь есть. Начинает работу и «Полумесяц», и другие таверны, театры, концертные залы, цирки, игорные дома. Все сочные, яркие, порочные, притягательные забавы живых. То, от чего Женевьева за шесть с половиной столетий так и не смогла отвыкнуть.

Двери кареты распахнулись, и из нее шагнул элегантный мужчина. Он был одет настолько просто, что на мгновение Женевьева приняла его за очередного слугу. Потом узнала...

– Освальд!

Кронпринц усмехнулся и шагнул вперед. Они обнялись, и снова она услышала зов его крови. Она прикоснулась к его обнаженной шее влажным языком и, словно разряд электричества, ощутила его жизненную силу, пульсирующую между бородкой и воротником.

Он разомкнул объятия и внимательно оглядел ее.

– Женевьева... дорогая... так трудно к этому привыкнуть. Вы все та же. Как будто все было вчера.

Двадцать пять лет.

– Для меня, ваше высочество, это и было вчера.

Он отмахнулся в ответ на ее формальное обращение:

– Пожалуйста, без титулов. Для вас я всегда Освальд, Женевьева. Я в таком долгу перед вами.

Вспомнив себя, лишившуюся чувств и оказавшуюся во власти дьявола в железной маске, она отозвалась:

– Напротив, несомненно, это я ваша должница, Освальд. Я все еще жива только благодаря вам.

Он был красивым мальчиком, с золотыми волосами и ясным взглядом. Теперь он стал красивым мужчиной, волосы потемнели, морщинки, борода. Был тонким и гибким, удивительно сильным и ловким в бою, но все же чуть неуверенным с мечом в руке. Теперь у него мускулы не хуже, чем у Сергея. Его укрытое под камзолом тело выглядит крепким и здоровым, а трико обтягивает красивые икры и бедра. Освальд фон Кёнигсвальд вырос. Он пока еще оставался всего лишь принцем, но выглядел с головы до ног выборщиком, которым скоро должен стать. А глаза у него по-прежнему ясные, и все так же в них светятся честность, волнение и жажда приключений.

Он импульсивно поцеловал ее. Она вновь ощутила его вкус, и на этот раз именно она отстранилась, страшась, что ее красная жажда сокрушит приличия. Он помог ей сеть в карету.

– Мне нужно столько всего рассказать вам, Женевьева, – начал он, когда они вырвались из тесноты доков на оживленные городские улицы. – Столько всего случилось...

Возле Трехбашенного моста уличный певец напевал комическую песенку о дочке дровосека и жреце Ранальда. Завидев гербы на приближающейся карете, он переключился на балладу, в которой говорилось о смерти Дракенфелса. Освальд покраснел от смущения, и Женевьева не могла не испытать некоторого удовлетворения при виде румянца на его щеках. Этот вариант истории назывался «Песнь об отважном Освальде и прекрасной Женевьеве», и в нем утверждалось, что принц бросил вызов Великому Чародею «во имя любви к своей давно неживой госпоже». Она вновь подумала, уже не в первый раз, а было ли между ними что-нибудь в действительности. Женевьева вспоминала прошлое, и ей казалось странным, что они не влюбились друг в друга по пути в замок Дракенфелс. Но пусть не по ее, но по его меркам, это было полжизни тому назад. Даже Освальд не смог бы представить барменшу-вампира ко двору.

Когда и мост, и песни остались позади, Освальд принялся рассказывать о своей театральной затее.

– Я нанял очень умного молодого человека. Некоторые называют его гением, а некоторые – чертовым идиотом. Правы и те и другие, но обычно гений перевешивает идиота, и, может быть, именно глупость и питает гений. Его труд произведет на вас впечатление, я уверен.

Женевьева позволила себе расслабиться под скрип колес, стук копыт по булыжнику и приятно страстный голос Освальда. Карета уже приближалась к альтдорфскому дворцу фон Кёнигсвальдов. Они ехали по широким улицам самого престижного района города, здесь особняки наиболее высокопоставленных придворных расположились в парках, в которых могла бы разместиться целая армия людей попроще. Ополченцы в стильных униформах патрулировали улицы, не допуская на них нежелательные элементы, и фонари горели всю ночь, освещая дорогу к дому утомленному аристократу после тяжкого вечернего труда – низкопоклонничанья и расхаживания с важным видом по коридорам императорского дворца. Женевьева нечасто бывала в этом квартале за те сто лет, что прожила в Альтдорфе. «Полумесяц» находился гораздо ближе к докам, на шумной живописной грязной дороге, известной под названием улица Ста Трактиров.

– Я прошу вас поговорить с Детлефом Зирком, чтобы он мог воспользоваться вашими воспоминаниями. Вы, разумеется, играете главную роль в этой драме.

Женевьеву забавлял энтузиазм Освальда. Она помнила его мальчиком, объявившим, что, если бы не семья, ожидающая от него, что он займет место выборщика после кончины отца, он предпочел бы стать странствующим актером. Его поэзия снискала немало аплодисментов, и она чувствовала, что этому взрослому человеку жаль, что требования общественной жизни не дали ему возможности продолжить писательские опыты. Теперь, пусть опосредованно, он мог вернуться в искусство.

– Освальд, а кто будет играть меня?

Кронпринц рассмеялся:

– Кто же еще? Лилли Ниссен.

– Лилли Ниссен! Это же смешно. Она считается одной из величайших красавиц современности, а я...

– ...а на вас просто приятно посмотреть. Я знал, что именно такой и будет ваша реакция. В Кислеве говорят: «Бойся вампирской скромности». А кроме того, мы в равных условиях. Меня играет франтоватый молодой гений, разбивший сердец больше, чем императорская милиция – голов. Мы ведь говорим о театре, а не о скучных запыленных исторических томах. Благодаря Детлефу Зирку мы все будем жить вечно.

– Дорогой мой, я уже живу вечно.

Освальд снова усмехнулся:

– Конечно. Я забыл. Могу лишь сказать, что я встречался с Лилли Ниссен и, хоть она, несомненно, изумительна, с вами ей не сравниться.

– Умение так льстить, конечно, считается достоинством при дворе Императора?

Карета притормозила, раздалось лязганье цепей.

– Ну, вот мы и прибыли.

Огромные ворота, украшенные кованым железным щитом герба фон Кёнигсвальдов, распахнулись, и карета Освальда свернула на широкую подъездную дорожку. Впереди, перед дворцом, царила какая-то суматоха. Громоздились горы чемоданов, громко спорили люди. Импозантный, чуть полноватый молодой человек в искусно сшитом и явно сценическом наряде кричал на трясущегося кучера. Возле него переминался с ноги на ногу карлик. Присутствовали и другие диковинно одетые персонажи, и все они служили публикой для громкоголосого оратора.

– В чем дело?! – прокричал Освальд. Он выбрался из еще движущейся кареты и быстро зашагал в самую гущу спорщиков. – Детлеф, что происходит?

Тот, что кричал, Детлеф, повернулся к кронпринцу и ненадолго умолк. В тот же миг Женевьева почувствовала, что молодой человек – молодой гений, если верить Освальду – увидел ее. Она выглядывала из кареты. Они обменялись взглядами, которые каждый из них будет потом помнить еще долго, и этот миг миновал. Детлеф уже кричал снова:

– Я уезжаю, ваше высочество! Меня не нужно предупреждать дважды. Игра окончена. Я лучше вернусь в крепость Мундсен, чем соглашусь, чтобы меня преследовали привидения. Я и моя труппа выходим из проекта, и я очень советую и вам отказаться от этой затеи, если не хотите, чтобы вас посетили летающие монахи, которые говорят без слов, пахнут могилой и ясно намекают, что тот, кто их не послушает, составит им компанию на том свете!

II

Детлефа пришлось успокаивать не один час. Но кронпринц Освальд говорил разумно и обстоятельно, пытаясь найти появлению монахов менее пугающее объяснение.

– Привидения могут быть мелочными, могут даже вводить в заблуждение, и все же им несвойственно вмешиваться в дела смертных. – Он взмахнул в воздухе изящной ладонью, как бы прогоняя бессмертных духов, о которых говорил. – Этот дворец стар, его часто посещают призраки.

«Все это замечательно, – думал Детлеф, – но Освальду эти жуткие существа не таращились прямо в лицо, и он не получал прямых указаний от мертвых».

– Говорят, что, когда близится смерть фон Кёнигсвальда, тени его предков возвращаются, чтобы забрать его с собой. Когда дед, в честь которого я был назван, лежал в коме из-за воспаления мозга, явился безносый призрак Шлихтера фон Кёнигсвальда и неумолимо дожидался возле его постели.

Но Детлеф не был убежден. Он все еще помнил пронизывающий взгляд призрачного монаха и его костлявый палец.

– Простите, что говорю об этом, ваше высочество, но в данном случае вы, похоже, пребываете в добром здравии, тогда как именно надо мной, не могущим похвастать родством с вашим славным семейством, нависла угроза смерти.

Принц помрачнел.

– Да, Детлеф, – тихо произнес он, – но мой отец, выборщик...

Кронпринц кивнул в угол комнаты, где тихонько покашливал над своими солдатиками выборщик Остланда, организуя атаку на ведерко для угля.

– Ура генералу! – вскричал выборщик Максимилиан. Наверно, ему пора было отправляться в постель.

Освальд посмотрел на Детлефа, и Детлеф почувствовал, что смягчается. Срок старика действительно истекал.

Разум его давно уже распался под гнетом лет, и тело тоже быстро угасало. Но все же оставался вопрос с этими дьявольскими монахами и их левитационными трюками.

– Выпьете, Детлеф?

Детлеф кивнул, и Освальд налил щедрую порцию эсталианского хереса. Детлеф принял кубок и провел большим пальцем по выбитому на нем щиту Кёнигсвальдов. Здесь, в тепле ярко освещенной комнаты, рядом со спокойным, простым Освальдом и целой армией хорошо вооруженных слуг, призраки ночи казались менее зловещими. Если поразмыслить, шествие монахов было зрелищем куда менее впечатляющим, чем фокус с появлением свиноподобных демонов – слуг Дракенфелса, запланированный им в пьесе. В конце концов, загробный мир не может соперничать с творением Детлефа Зирка по части сверхъестественных зрелищ.

– Ну, решено? Ваша работа продолжается?

Детлеф выпил, чувствуя себя куда лучше. Кое-что все же беспокоило его, но он инстинктивно доверял кронпринцу. Всякий, кто сумел выйти живым из крепости Дракенфелс, должен иметь некоторый опыт общения со сверхъестественным.

– Хорошо. Но я бы хотел, чтобы вы выделили часть своих стражников для охраны труппы. Слишком много «несчастных случаев», знаете ли...

Козински сломал лодыжку из-за небрежно закрепленного – или умышленно испорченного – куска декорации. Комик Гесуальдо свалился от загадочной болезни, он весь обливался потом, и его текст на репетициях вынужден был читать Варгр Бреугель. Кто-то влез в комнаты Ласло Лёвенштейна и изорвал в клочья его коллекцию театральных программок. И любой исполнитель эпизодической роли и рабочий сцены рассказывал подобные жуткие истории. Единственное, что шло в этом деле так, как и ожидалось, так это то, что Лилли Ниссен доказывала свой скверный нрав и большую часть времени скрывалась в своих комнатах. Она больше энергии тратила на хлопанье несомненно фальшивыми ресницами перед Освальдом, чем на разучивание монологов. Детлеф и прежде слышал о невезучих постановках, и уж ни одна из них не могла сравниться в этом отношении с трижды проклятой «Историей Сигмара», но теперь на его пути оказывалось больше ловушек и волчьих ям, чем он вправе был ожидать. А труппа еще даже не отправилась в крепость Дракенфелс.

– Возможно, это неплохая мысль, Детлеф. У нас обоих более чем достаточно врагов в Альтдорфе.

Освальд подозвал слугу и отдал ему краткие распоряжения.

– Двадцать человек под командой моего доверенного помощника Хенрика Крали будут завтра в распоряжении вашей труппы. Ваши комнаты ночью будут охраняться.

Слуга поспешил уйти.

– И я велю, чтобы ваш кабинет освятили жрецы любого бога, какого вы предпочитаете. Однако я не питаю на это особых надежд. Это место слишком старое, чтобы изгнать из него духов. Убежден, что это пытались сделать много раз, и всегда появлялись новые привидения. Рассказывают об истекающем кровью ребенке, волочащем за собой саван, и о гувернантке с черепом вместо лица, излучающей призрачный голубой свет, не говоря уже о призраке собаки, декламирующей отрывки из Таррадаша...

Освальд, казалось, сел на любимого конька и с каким-то нездоровым, детским смакованием говорил о темной истории своего рода.

– Не стоит уточнять подробности, ваше высочество. Полагаю, я понял ситуацию.

– И наши призраки не идут ни в какое сравнение с привидениями Императорского дворца. Первый Император Люйтпольд, говорили, был за свою жизнь свидетелем не менее чем тысячи восьмидесяти трех явлений призраков. А волосы Альбрехта Мудрого поседели, когда ему не было и тридцати, благодаря внезапному появлению демона в ужасающем обличье, одетого в форму Императорской гвардии...

– Генерал снова победил! – вскричал выборщик, высоко поднимая своего любимого свинцового героя. – Яиц всем! Яиц войскам!

Сиделка старика утихомирила его и за руку увела в спальню. Освальд был смущен, но, несомненно, сочувствовал отцу.

– Видели бы вы его в ту пору, когда я был мальчишкой.

Детлеф легонько кивнул:

– Люди не в ответе за свой старческий маразм, не больше, чем за младенческую глупость.

Наступило короткое молчание. Тревога исчезла с лица Освальда, и он повернулся к другому своему гостю.

– А теперь вы должны познакомиться с героиней вашей пьесы... Женевьевой Дьедонне.

Бледная девушка шагнула вперед, сделала красивый реверанс и протянула Детлефу тонкую белую руку. Он поклонился ей и поцеловал ее пальцы. Ладонь была холодной на ощупь, но не производила того омерзительного впечатления нежити, как у двух других вампиров, с которыми Детлефу доводилось встречаться. Трудно было не думать о ней как о равной по возрасту и опыту любой из юных актрис и танцовщиц, знакомых Детлефу по театру. Казалось, она не больше года, самое большее двух назад закончила школу и теперь готова насладиться своими первыми свободами, полностью готова быть молодой. И, тем не менее, мимо нее пролетели шесть с половиной столетий.

– Я в восхищении, – вымолвил он.

– И я тоже, – ответила она. – Я слышала о вас. Уверена, что с таким автором, как вы, моя репутация в надежных руках.

Детлеф улыбнулся:

– Теперь, когда я увидел вас, мне придется переписать несколько монологов. Было бы неестественно для любого столкнуться с такой красотой и не упомянуть об этом.

Женевьева тоже улыбнулась. Ее клыки были лишь немногим длиннее и острее, чем могли бы быть у обычной девушки.

– Вы с Освальдом явно изучали искусство низкой лести у одних и тех же учителей.

Кронпринц рассмеялся. Детлеф, к своему изумлению, признал, что эта странная женщина очаровательна.

– Мы должны побеседовать, – сказал Детлеф, внезапно загоревшийся желанием взять у нее интервью. – Завтра днем мы могли бы выпить чаю и просмотреть мой текст. Он еще в процессе написания, и ваше мнение о драме было бы для меня очень важно.

– Хорошо, завтра, мистер Зирк. Но давайте лучше после заката солнца. Днем я не в самой лучшей форме.

III

Его покровитель так много сделал для него. Теперь настала пора Лёвенштейну сделать кое-что для покровителя. Даже столь неприятное, опасное и незаконное, как осквернение могилы.

Кроме того, это и не настоящее осквернение могилы: женщина еще не похоронена. Покровитель сказал, что он отыщет ее в Храме Морра, обложенную льдом. Труп дожидается коронеров Императора. И Лёвенштейна, чтобы доставить ему удовольствие. Высокий костлявый актер прошел в двери храма, бросив взгляд на черного каменного ворона, распростершего крыла над дверным проемом, приветствуя мертвых и тех, кто по обязанности имел с мертвыми дело.

Напротив храма находилась «Ворон и портал», излюбленная таверна жрецов Морра. Черная птица на ее вывеске покачивалась на ветру, поскрипывая, словно пронзительно жалуясь своему сородичу через дорогу. По соседству расположились Императорские кладбища, где хоронили самых богатых, самых прославленных, самых известных. В Альтдорфе, как и в любом городе, владения Морра были районом мертвецов.

Человек в маске существенно расчистил Лёвенштейну путь. Стражник был опоен ядом и лежал в вестибюле низкого темного здания, его язык вывалился из покрытого пеной рта. Ключи висели точно там, где, по словам покровителя, должны были быть. Он уже бывал в покойницких прежде, приходил поразвлечься и не испытывал особого страха перед мертвецами. Сегодня ночью, скрыв лицо под кожаной маской, он не испытывал особого страха ни перед кем вообще.

Он оттащил стражника прочь с дороги, чтобы его не смог заметить припозднившийся прохожий. В храме сильно пахло травами и химикатами. «Если бы не это, – подумал он, – здесь воняло бы покойниками». Именно сюда свозили тех, кто умер подозрительной смертью. Коронеры Императора обследовали тела, ища следы насилия или до сих пор не установленной болезни. От этого места старались держаться подальше. Для пущей уверенности он проверил у стражника пульс. Сердце билось. Он зажал мужчине ноздри и закрывал рукой его липкий рот, пока удары не стихли. Покровитель не будет возражать. Лёвенштейн подумал, что это его жертва Морру.

Снаружи, в ночи, послышались какие-то звуки. Лёвенштейн вжался в тень и затаил дыхание. Мимо прошла компания набравшихся гуляк, распевая песенку о дочке дровосека и жреце Ранальда.

Ох, мой ми-и-и-ленький, что ты сделал со мной,

То же сделает отец мой топоро-о-ом с тобой...

Один из них громко справил нужду прямо на мраморную стену храма, отважно понося Морра, бога мертвых. Лёвенштейн ухмыльнулся в темноте. Этому пропойце, как всем, придется когда-нибудь встретиться с Морром, и ему припомнят подобное богохульство.

Морр, бог мертвых, и Шаллия, богиня целительства и милосердия, были божествами, реально властвующими над людскими жизнями. Один для стариков, другая для молодых. Вы можете ублажать одного или просить о заступничестве другую, но, в конце концов, Шаллия будет вас оплакивать, а Морр возьмет свою добычу.

Морр был Лёвенштейну более близок, чем все прочие боги. В Нулне, в постановке «Бессмертной любви» Таррадаша, он играл бога смерти и чувствовал себя вполне хорошо в его черных одеждах. Так же, как сейчас хорошо себя чувствовал в доспехах и маске Дракенфелса.

«Сегодняшней ночью я мог бы встретиться с покровителем маска к маске», – подумал Лёвенштейн. Он прихватил с собой костюм и надел маску для этой вылазки в храм. Она была нужна, чтобы спрятать под ней лицо, но кроме того, укрывшись за нею, он ощущал странное облегчение. Два дня назад он заметил зачатки костяных выростов под кожей на лбу и шершавость обыкновенно впалых щек. Должно быть, его где-то коснулся варп-камень. Маска помогала скрыть происходящие изменения. С кожей на лице он чувствовал себя более сильным, более энергичным, более могущественным. Если бы покровитель поручил ему такое дело в Нулне, он нервничал бы, тревожился. Сейчас он был спокоен и тверд. Он меняется, становится другим.

Пьяницы ушли. Ночь была тиха. Лёвенштейн двинулся в заднюю комнату храма, где хранились тела. В нее надо было спускаться по недлинной лестнице, поскольку стены ее уходили в землю. Он поднес трут к свече и осторожно сошел по широким ступеням. Там было холодно, на мощенный плитами пол падали капли воды с медленно тающего льда. С балок свисали пучки пахучих трав, чтобы не оскорблять обоняние посетителей. На высоких катафалках лежали умершие подозрительной смертью покойники Альтдорфа. Или, по крайней мере, те из них, о которых побеспокоился императорский суд.

Тут был хорошо одетый юноша, у которого от руки остался лишь обрубок, а горло было разорвано какой-то тварью. Был маленький мальчик, с неестественно красным лицом и вспоротым животом. Лёвенштейн остановился возле ребенка, его охватило желание коснуться ладонью его лба, пылающего, будто в лихорадке, проверить, горячий он или холодный. Он пошел дальше, оглядывая всех по очереди. Смерть насильственная, смерть из-за болезни, смерть по неизвестным причинам. Здесь были все виды смертей. Жрецы Морра надевали на шеи всем своим подопечным амулеты с вороном, символизирующим полет души. Как учит культ Морра, останки – это всего лишь прах. Телам оказывали почтение ради живущих; душа же была в руках богов.

Наконец, Лёвенштейн дошел до того катафалка, который искал. Мертвая женщина была явно не на месте в таком величественном храме. Она в своем грязном, залатанном платье походила скорее на тех, кого оставляют гнить на улице, чем на предмет внимательного изучения коронеров и забот кронпринца Освальда. Среди таких людей все смерти подозрительные, и все-таки мало какие из них привлекают внимание жрецов Морра. Все остальные лежащие здесь покойники были из обеспеченных. Эта женщина явно была бедна.

На ее горле виднелась рваная рана, и орудие лежало на льду рядом с телом. Это был голубь Шаллии, святотатственно использованный для самоубийства. Лёвенштейн коснулся зияющей раны, она была холодной и мокрой. Он отвел прямые седеющие волосы с изможденного лица. Когда-то женщина, должно быть, была прехорошенькой, но это было задолго до ее смерти.

Лёвенштейн, еще будучи молодым, видел танец Эржбет. Это было в Нулне, в бродячем цирке на Главной площади. Женщина исполняла сложный сольный танец, сочетая высокую балетную технику нулнской оперы с дикими, первобытными плясками лесных кочевников.

Его возбудило это представление, эти загорелые ноги, высоко взлетавшие под юбками, эти темные глаза, в которых отражались огни костров. Она же его даже не заметила. Это была та самая ночь, когда она убила братца Виссехола, короля городских воров и убийц. На следующий день цирк уехал, а бандиты Нулна остались без главаря. Эржбет была мастером своего дела. Она брала двадцать пять золотых крон. Цена никогда не менялась, заказывали ли ей могущественного лорда или скромного церковного сторожа. Он слышал, что она – дурочка – всегда настаивала, чтобы клиенты обсуждали с ней моральную сторону вопроса и находили оправдание необходимости избавить мир от того, кого хотели убрать.

И вот теперь она здесь, стала, наконец, добычей Морра. Ее мертвые, должно быть, ждут ее. Братец Виссехол и бесчисленное множество других. Он надеялся, что она вспомнит эти этические дискуссии и сумеет оправдать каждое из своих убийств.

Он поставил свечу в изголовье трупа и подготовился совершить то, зачем пришел. Если бы ему пришлось грабить другие могилы, он, без сомнения, нашел бы кольца, монеты, ожерелья, крепкие башмаки, серебряные пуговицы, золотые пряжки. Но у Эржбет не было вещей, которых ее можно было лишить, не было ничего, что мог бы пожелать для себя покровитель Лёвенштейна.

Кроме ее сердца.

Лёвенштейн развернул промасленную ткань, достал отточенные до острия бритвы маленькие ножички и попробовал лезвие одного из них подушечкой большого пальца. Палец обожгла боль, нож порезал его, едва коснувшись.

И ее глаз.

IV

Женевьева сняла очки с дымчатыми стеклами и подняла взгляд на крепость Дракенфелс. Та казалась теперь другой, меньше. Стоял приятный весенний день, и прогулка от деревни была почти легкой. Когда она была в этих местах в прошлый раз, они избегали дороги (она была усеяна костями тех, кто думал, что сможет просто пройтись до замка и постучать в дверь) и карабкались по обрывистым скалам. В Серых горах существовали и другие заброшенные замки, и они были не более внушительными, не более посещаемыми, чем этот. Здесь не было никаких традиционных признаков плохого места: пели птицы, цвели местные растения, молоко не скисало, животные беспричинно не беспокоились. Даже Женевьева, с ее обостренным восприятием, ничего не могла почувствовать. Как будто Великого Чародея никогда не существовало.

Разумеется, люди Освальда расчистили дорогу. Хенрик Крали выслал вперед целый отряд уборщиков, поваров, плотников и слуг, чтобы подготовить место для пребывания труппы и высоких гостей. Поначалу местные крестьяне, прожившие всю свою жизнь в тени Дракенфелса, не спешили наниматься на работу в труппу, но золото кронпринца преодолело многие возражения. Парнишка, заботившийся о лошади Женевьевы, когда она слезала с седла, родился, должно быть, значительно позже смерти Дракенфелса. Местная молодежь не очень-то хотела верить россказням отцов и дедов. А на кое-кого из старших такое впечатление произвели баллады об Освальде и Женевьеве, что от их отвращения не осталось и следа, и они присоединялись к труппе Детлефа.

Гений, едущий во главе цыганского табора из актеров, музыкантов и прочего театрального люда, пребывал в хорошем расположении духа. Он был замечательным собеседником, и ему ужасно хотелось поговорить с Женевьевой. Конечно, они во всех деталях обсуждали путешествие Освальда, но драматурга интересовала также и вся ее остальная долгая жизнь, и он ловко вытягивал из нее воспоминания о том, о чем она не говорила веками. Широта его кругозора впечатляла, и Женевьева обнаружила, что он много знает о великих мужчинах и женщинах прошлого. Она знала Таррадаша, видела его пьесы в первых показах и невероятно порадовала Детлефа, высказав мнение, что великий драматург был куда менее талантливым актером и режиссером, нежели сочинителем.

– Провинциальная гастролирующая труппа сегодня могла бы превзойти оригинальные альтдорфские постановки шедевров Таррадаша без всякого труда, – считала она.

– В самом деле! Да! Верно! – соглашался он.

Это уже само по себе было представлением – переезд труппы из дворца фон Кёнигсвальдов в удаленную горную цитадель, и они находились в пути уже несколько недель. Но путешествие пролетало быстро, с остановками на лучших постоялых дворах и неспешными вечерами в кругу актеров, обсуждающих свои роли и упражняющихся в фехтовании. Если сравнить, то настоящее путешествие было долгим, полным лишений и опасностей. Женевьева не испытывала никаких чувств, проезжая по местам когда-то давно выигранных сражений. Она ненадолго навестила могилы Конрадина и Хайнрота и обнаружила, что установленные Освальдом памятные камни исчезли. По лесам не шастали никакие духи. Даже от разбойников эти места давным-давно освободило местное ополчение. Несмотря ни на что, Женевьева с трудом переносила компанию Ласло Лёвенштейна, актера, играющего Дракенфелса. То, что ей довелось увидеть из его роли, было изумительно хорошо, и, хотя вне сцены он выглядел обычным добросовестным актером, который счастлив заполучить отличную глубокую роль, она не могла забыть, какое впечатление он произвел на нее, когда натянул маску и попытался излучать зло. Даже голос его приобрел памятный ей тембр, а от демонического хохота, каким-то образом усиленного особым приспособлением в маске, холод пробирал до костей.

Руди Вегенер путешествовал с караваном, и гном Менеш, и Антон Вейдт тоже. Вейдт был стар, худ и болен.

Он избегал ее, так же как избегал в первом походе. У Руди со здоровьем тоже было плохо, решила она, его огромный вес давил на сердце, а великая жажда столь же пагубно отражалась на печени и легких. Женевьеве показалось, что недавно он перенес утрату, и она пыталась поговорить с ним, но он не желал разговаривать о Эржбет. Это все было давно. Ей трудно было завести этот разговор, поскольку Женевьева все еще помнила первое проявление безумия танцовщицы-убийцы, ее неожиданное нападение. Во всех иных отношениях Руди был склонен к болтливости и бахвальству. Он потчевал компанию фантастически приукрашенными перечислениями своих подвигов в бытность разбойником в этих самых лесах, уверенный в том, что все, кто мог бы возразить ему, за исключением Женевьевы, давно мертвы и лежат в могиле.

Один лишь Менеш, несмотря на отсутствие руки, остался почти таким же, каким был. Гномы живут дольше, чем люди. Женевьева поняла, что ее былой сотоварищ, после того как увечье вынудило его отказаться от наполненной приключениями жизни, сделался чем-то вроде дамского угодника. Говорили, что он уже одержал несколько побед над девушками из хора и теперь намерен побить амурный рекорд Керрефа, хрупкого маленького мастера по костюмам, чьи подвиги насчет женского пола стали уже легендой. В труппе был еще один гном, Варгр Бреугель, с которым Менеш вечно спорил. Детлеф сказал Женевьеве, что Бреугель не настоящий гном, что он по происхождению человек и терпеть не может, когда его принимают за гнома. Менеш всегда только и ждал, как бы отпустить грубую шутку насчет Бреугеля, и Детлеф, который был самого высокого мнения о своем помощнике, несколько раз уже демонстрировал не свойственную ему строгость и грозился выгнать однорукого забияку и бросить его одного.

Тем не менее, это было не то путешествие. И Освальда с ними не было. Он должен был присоединиться к компании позже, возглавив второй караван, который доставит на представление зрителей. Детлеф был хорошим спутником, и между ними проскакивали искры, этого Женевьева не отрицала. Но это был не Освальд, несмотря на роль, которую он должен был играть в пьесе.

Так же как и она не Лилли Ниссен. Звезда путешествовала в собственном роскошном фургоне, которым правил немой чернокожий красавец из Южных Земель, являющийся ее личным слугой и телохранителем. Взглянув на его шрамы, Женевьева поняла, что он в рабстве у женщины. Вампиршу представили актрисе, и ни одна сторона не пожелала продолжить знакомство. Женевьеве казалось, что на лице у Лилли кишат черви, а актриса решительно отказалась прикасаться к руке, протянутой ей нежитью. Детлеф тоже явно уделял Лилли не слишком много времени, но оправдывал ее под тем предлогом, что, несмотря на всю свою глупость и скверный характер, на сцене она действительно могла быть богиней. «Она может заставить зрителей полюбить себя, даже если они поодиночке или в небольшой компании считают ее страшнее ночного кошмара. Она, наверно, продала душу дьяволу», – повторял он.

Несчастные случаи, преследовавшие труппу в Альтдорфе, сошли на нет, возможно, благодаря присутствию нескольких копейщиков Хенрика Крали. На одном из стоящих вдоль дороги постоялых дворов отказались принять актеров, у хозяина в прошлом, должно быть, был опыт общения с людьми театральной профессии, но подчиненные Крали, не привлекая особого внимания, быстро убедили его пересмотреть свои принципы. Единственное странное происшествие случилось в деревне у подножия Серых гор, когда караван собрался остановиться на ночлег в гостинице с хорошей репутацией.

Детлеф дегустировал предложенную им отличную еду и расспрашивал Женевьеву о Бретонии времен ее детства, интересуясь, в частности, достопамятными великими менестрелями той поры и тем, каковы же были в точности их голоса. К их столику подошел взволнованный Бреугель в сопровождении владельца гостиницы.

– Сколько нас всего? – спросил Бреугель. – Я имею в виду, в караване. Колясок, повозок, фургонов?

– Мм, мне кажется, двадцать пять. Нет, я забыл про будуар на колесах Лилли. Двадцать шесть. А в чем дело? Мы кого-то потеряли?

– Нет, – извиняющимся тоном ответил хозяин постоялого двора, – как раз наоборот. У вас один лишний.

Детлеф был поражен.

– Вы наверняка ошиблись.

– Нет. Посыльный кронпринца сообщил о двадцати шести экипажах, и я оставил во дворе места именно для такого количества. Все места заняты, и еще осталась одна коляска.

– Это возок Лилли, – сказал Бреугель.

– Вероятно, – отозвался Детлеф.

– И ей не понравится идея бросить его на дороге.

– Вероятно.

Хозяин постоялого двора казался чересчур уж расстроенным, пока Женевьева не сообразила, что Лилли Ниссен, должно быть, только что накричала на него. Знаменитая красавица, порой могла быть сущей ведьмой. Детлеф продолжал есть, высказывая повару восхищение его отбивными из ягненка в винном соусе. Мужчина был родом из Бретонии и по праву гордился своей кухней.

– Я вот чего не пойму, Детлеф, – сказал Бреугель. – Мы пересчитали караван дважды. И откуда бы мы ни начинали, мы подучали одно и то же число.

– Двадцать семь?

– Нет, двадцать шесть. И все же во дворе занято двадцать семь мест.

Детлеф рассмеялся.

– Это же глупо. Вы, наверно, неправильно расставили повозки, и они заняли слишком много места.

– Вы же знаете конюхов Крали. Повозки стоят ровно, как солдатики на столе у старого Максимилиана.

– Ну так вытащите одну из телег с декорациями на дорогу, чтобы освободить место, да идите выпейте чего-нибудь.

На другой день перед отъездом Детлеф и Бреугель пересчитали повозки, выкатывавшие на горную дорогу.

– Дружище, их двадцать шесть.

– И наш собственный фургон, Детлеф. Двадцать семь.

Это была загадка, но она, конечно, не шла ни в какое сравнение с тем, что произошло с Детлефом во дворце фон Кёнигсвальдов. Трудно было всерьез считать лишнюю повозку дурным предзнаменованием.

Но на следующую ночь Козински, рабочий сцены, все еще прихрамывающий на сломанную ногу, явился с жалобой.

– Мне казалось, вы хотели, чтобы я ехал в хвосте каравана.

– Да, Козински, хотел. Твоя повозка самая тяжелая и медленная. Декорации и твои умственные способности вместе взятые тормозят ее. В конце дня тебе всегда нужны лишние полчаса, чтобы догнать нас.

– Тогда кто едет позади меня?

Детлеф и Бреугель переглянулись и в унисон произнесли:

– Двадцать седьмая повозка.

– И чья же?

– Кто его знает?

Этой ночью они ночевали под открытым небом, разделив повозки на несколько групп. Четыре группы по шесть, и еще три осталось. Двадцать семь. Детлеф и Бреугель независимо друг от друга пересчитали их еще раз, и получилось двадцать шесть. Но, тем не менее, их было четыре группы по шесть и еще три.

– Детлеф, – подвел итог Бреугель, – с нами едет лишняя повозка, которую мы можем видеть не всегда.

Детлеф сплюнул в костер. Женевьеве добавить было нечего.

– Ну, и кто же это путешествует с нами?

Детлеф в этот вечер говорил не слишком много, и Женевьеве не удалось вовлечь его в беседу. Он посовещался с людьми Крали и заставил их стоять на страже до самого рассвета. Когда все уснули, Женевьева пересчитала повозки. Двадцать шесть. В эту ночь у нее было свидание с юнцом, играющим Конрадина, и она славно насытилась. На следующее утро он выглядел бледным и вялым и какое-то время избегал ее, наверно, она немножко утратила контроль над собой и взяла слишком много.

Но теперь путешествие завершилось. Она огляделась, ища Детлефа, но он был слишком занят с Бреугелем и архитектором, спорил с ними насчет эскизов. Они могли воспринимать замок лишь как гигантскую сцену, которую надо использовать так, чтобы произвести наиболее сильное впечатление. Гуглиэльмо, коммерческий директор из Тилей, ушел с местным бургомистром сверить список заказанной провизии и расплатиться. Женевьева снова надела очки, через дымчатые стекла ей было лучше видно.

Остальные члены труппы весело входили внутрь сквозь огромные главные ворота, отыскивая свои жилища, вздыхая с облегчением, что уже больше не в пути. Мимо пронеслась Лилли Ниссен со своей маленькой свитой – рабом, костюмершей, астрологом, консультантом по макияжу – и вступила в замок, словно королева, прибывшая с визитом к менее знатному дворянину.

Женевьева медлила, стоя на дороге. Оглянувшись назад, она увидела тех, кто тоже колебался.

Руди, Вейдт, Менеш.

Каждый из них стоял в одиночестве, глядя на крепость, вспоминая...

V

В первую ночь в крепости Руди устроил вечеринку и пригласил всех. Вечеринка состоялась бы в любом случае, но Детлеф Зирк был настолько добр, что позволил Руди устроить ее. Разумеется, еду и вино обеспечил кронпринц Освальд, не говоря уж о самой крепости, но именно Руди претворил идею в жизнь.

Последние недели, с того момента, как Освальд отыскал его в «Черной летучей мыши», оказались удачными для Руди. Он не стал пить меньше, но то, что он пил, отличалось отменным качеством. Он снова рассказывал свои старые истории, с обычными «исправлениями», но теперь слушатели проявляли к ним совсем иной интерес. Детлеф внимательно слушал его живописания похода на Дракенфелс, и театральный народ поощрял его рассказывать на бис о других его подвигах.

Руди всегда нравились люди театра. Эржбет, когда они впервые встретились, танцевала в кочующем цирке. Он и его шайка часто выдавали себя за странствующих актеров. Теперь, на вечеринке, вся труппа наслаждалась лучшей из его театральных истории. Он вспоминал времена, когда, вскоре после того как он сыграл в Драквальдском лесу роль дворянина, ему пришлось устроить целое представление для своих прежних жертв в надежде убедить их, что его шайка – действительно люди искусства, а не разбойники. Теперь, по его словам, получалось, будто лорд Хальмар Польциг тотчас узнал его, но все же настоял на представлении, желая унизить Руди. Разбойники Руди, окруженные ополченцами лорда, на ходу сымпровизировали трагедию о короле разбойников и его танцующей королеве, и к концу представления Польциг был настолько тронут, что велел наградить Руди и разрешил им беспрепятственно следовать дальше, взяв под свое покровительство.

Детлеф хохотал во все горло, когда Руди рассказывал эту историю, изображая коварного лорда и дерзкого юнца, каким был когда-то.

Остатками затуманенных спиртным мозгов Руди помнил настоящего лорда и пятерых славных ребят, которых тот задушил тетивами от лука, догнав банду. Помнил тюремщика лорда – почти совсем мальчишку – и как тот вопил, когда Руди бил его головой о камни тюрьмы, перед тем как удрать через сточные трубы замка. Грязный и всхлипывающий, король разбойников с позором уползал прочь, словно лесной зверь. Это было время крови, грязи и отчаяния.

Чем дольше Руди рассказывал о богатой добыче, славе и приключениях, тем больше начинал верить, что это и есть настоящая правда. Как все было на самом деле, больше не имеет значения. Эржбет мертва, Польциг мертв, мальчишка мертв, его мозги размазались по полу – те времена мертвы. А его выдумки живы. Детлеф, с его историями и драмами, это понимал. И Освальд тоже. Он затеял эту постановку, которая сохранит их имена для грядущих поколений. Руди – грязный убийца, Руди, который выл от горя и страха, раздробив череп невинному юнцу, будет забыт. Руди – короля разбойников, Руди – верного спутника отважного Освальда станут помнить до тех пор, пока найдутся сцены и актеры, чтобы выходить на них.

Рейнхард Жесснер, круглолицый молодой актер, играющий Руди, попросил рассказать еще что-нибудь. Руди попросил еще джина. Огни догорали, и истории иссякли. В конце концов, Руди бессильно осел на стуле. Он мог видеть остальных – смеющегося Детлефа, вампиршу Женевьеву, прелестную, как всегда, осунувшегося молчаливого Вейдта, Бреугеля, договаривающегося, чтобы принесли еще вина, – но был не в состоянии сдвинуться со своего местечка у очага. Живот тянул его вниз, точно якорь. К рукам и ногам словно привязали пушечные ядра. А спина – его навеки искалеченная, не способная распрямиться спина – болела, как делала это все последние двадцать пять лет, посылая мучительные сигналы по позвоночнику.

Детлеф предложил тост «за Рудольфа Вегенера, Короля Разбойников», и все выпили. Руди рыгнул, рот его заполнился привкусом репы, и все засмеялись. Феликс Хуберманн, ведавший в труппе музыкой, дал знак нескольким из своих музыкантов, и появились инструменты. Сам Детлеф взял пронзительную флейту, Хуберманн – переносной орган, остальные – гобои, дульчианы, скрипки, лютни, рожки, корнеты и гамбы. Ансамбль играл, певцы пели, поставленные голоса сплетались с неумелыми.

Старые песни. «Мельник из Миденхейма», «Печальные друзья Мирмидии», «Гилеад – король эльфов», «Плач Карак Варна», «Козий пастух из Аппуччини», «Возвращайся в Бильбали, эсталийский моряк», «Рейк широк», «Отважный разбойник» – эту снова и снова, «Охота на Мантикора», «Серебряный Молот Сигмара», «Принц-пират из Сартосы».

Потом другие песни, почти забытые. Менеш прокаркал маловразумительную гномью балладу невероятной длины, и шесть женщин разрыдались над ее финалом. Хуберманн заиграл эльфийскую мелодию, которую людям редко доводится слышать, не говоря уже о том, чтобы исполнять, и все заинтересовались, не слишком ли у него заостренные уши и нормально ли расположены глаза.

Под некоторым напором Детлефа Женевьева спела песни своей юности, давно оставшиеся жить лишь в ее памяти. Руди обнаружил, что плачет вместе с нею, потому что она пела о погибших городах, проигранных битвах и разлученных влюбленных. Бретония всегда славилась своей страстью к меланхолии. По прекрасному лицу вампирши потекли красные струйки, и она не смогла больше продолжать. В Бретонии на удивление мало сказок со счастливым концом.

Потом в огонь снова подбросили дров, и музыканты заиграли танцевальную музыку. Руди не мог даже подняться, не то что танцевать, но он смотрел, как веселятся остальные. Женевьева важно танцевала с Детлефом, нечто изысканное со множеством поклонов и реверансов, но музыка играла все быстрее, и платья развевались все выше. Жесснер подхватил Иллону Хорвати, танцовщицу, играющую Эржбет, и закружил в воздухе так, что ее юбки замелькали в опасной близости к огню. Руди словно видел себя молодого со стороны. Иллона яркая, спортивная танцовщица, она умеет выделывать такие акробатические трюки, каких Руди никогда и не видывал. Жесснер, выбравший Руди своим доверенным, уверял его, что воображение и физическая выносливость Иллоны не ограничиваются танцами в вертикальном положении. Но ей недостает грации, импульсивности, серьезности оригинала. Он разговаривал с ней, это веселая девочка, которой нравится доставлять удовольствие. Но в ней нет ни капли страстности Эржбет. Иллона никогда не отнимала жизнь, никогда не щадила жизнь. Она не жила на грани, как Эржбет.

...И Иллона Хорвати не окончит свои дни, совершив самоубийство по дороге из сумасшедшего дома.

На его плечо опустилась рука. Это был Вейдт.

– Конец, Руди. Нам конец.

Охотник за наградами был пьян, его небритое лицо напоминало перекошенный череп. Но он был прав.

– Да, конец.

– Но мы ведь уже были тут, а? Мы старики. Ты, и я, и гном, и эта любительница крови. Мы были тут, когда все эти актеришки лежали еще в колыбелях. Мы сражались, как им никогда не доведется...

Вейдт умолк, свет в его глазах погас, и он вдруг повалился на бок. Как и все они, он вышел из замка Дракенфелс другим человеком, чем был до того, как шагнул в его ворота. Руди жалел, что не видел охотника двадцать пять лет. Их столько связывает, они могли бы стать друзьями до гроба. Крепость соединила их, особенно те часы, когда они, раненные, во тьме дожидались возвращения Освальда, зная, что принц погибнет и существа с когтями и зубами явятся за ними.

Выпитое вино внутри Руди переместилось вниз, и он с безнадежностью понял, что должен отлить. Он с трудом поднялся и побрел прочь от Вейдта, голова его кружилась, будто волчок. Перед ним неясно замаячил Жесснер, он что-то говорил, но Руди не разобрал что.

Актер хлопнул его по спине, и старик споткнулся. Музыканты играли, Иллона теперь танцевала одна.

Он сделал это в соседней комнате, вдали от света и шума. Облегчившись в холодный очаг, он повернулся, направляясь обратно, к своему месту у камина, к друзьям.

Она стояла в дверях, между ним и вечеринкой. Он сразу узнал ее узкобедрую фигуру и длинные темные волосы. На ней был ее танцевальный костюм, с разрезом до бедра с одной стороны, до неприличия туго обтягивающий грудь.

– Руди, – сказала она ему, и это было двадцать пять, тридцать лет назад. Дни богатой добычи, славы, приключений.

– Руди. – Она протянула к нему руку, звякнули ее браслеты.

Он почувствовал, как тяжесть свалилась с него, и распрямился. Спина больше не болела.

– Руди. – Голос был тихий, но настойчивый. Манящий, но опасный.

Он, пошатываясь, потянулся к ней, но она отступила прочь, в темноту. Она вышла в дверь, и он на ощупь протиснулся следом.

Они были в коридоре. Руди не сомневался, что именно здесь они сражались с ожившими горгульями, но люди Освальда вычистили его, расставили свежие свечи в канделябрах, расстелили ковры для прибывающих высоких особ.

Эржбет повела его дальше, в самое сердце Дракенфелса. В зале отравленного пира его ожидал мужчина. Сначала, из-за маски, Руди решил, что это актер, Лёвенштейн. Но это был не актер.

Человек взглянул на него из-за стола. Глаза его горели в прорезях маски. Перед ним были разложены ножи, словно перед обедом. Но ни вилок, ни ложек не было. Только ножи.

Человек взял нож. Тот сверкал в его руке, словно белое пламя.

Руди, холодея, хотел было бежать назад, в дверь. Но перед ней стояла Эржбет, перекрывая ему путь к отступлению. Теперь он мог лучше рассмотреть ее. Низкий вырез корсажа ее платья не скрывал огромную красную рану, зияющую, словно окровавленный рот, сбоку на ее груди.

Она запрокинула голову назад, и ее волосы отлетели от лица. Он увидел, что у нее нет глаз.

VI

Лилли Ниссен общалась со своим директором-автором-партнером излюбленным способом – засылала к нему своего астролога. Если она была недовольна линией диалога, или игрой какой-нибудь меньшей знаменитости, или едой, которую ей подавали в ее покои, или шумом, производимым вечеринкой, на которую она подчеркнуто не пошла, или тем, что солнце каждое отдельно взятое утро упорно всходит на востоке, она направляла Небензаля поплакаться Детлефу. Детлеф уже начинал жалеть бедного шарлатана, чья выгодная должность оказалась вдруг столь неожиданно сложной. Детлеф считал, что тот сам виноват, раз не провидел по картам, звездам или потрохам, каким чудовищем окажется его нанимательница.

Труппа собралась в главном зале Дракенфелса, превращенном в театр. Лилли решила появиться на сцене. Как обычно, она считала, что нет ничего более важного из всего, что связано с пьесой, чем ее минутные прихоти, и вплыла в кресле, которое нес ее гигант-телохранитель, прямо в разгар репетиции.

Шла одна из первых сцен, в которой Освальда в альтдорфском дворце посещает предполагаемый дух Великого Чародея. Они спорят в стихах, возникает конфликт, и намечаются основные темы пьесы. Детлеф посадил Варгра Бреугеля читать за себя текст, чтобы самому сосредоточиться на игре Лёвенштейна и на световых эффектах, благодаря которым он казался бы иллюзорным. В маске тощий актер казался совершенно нечеловеческим существом. Женевьева, которая сидела на репетиции, вся дрожала, – наверно вспомнив омерзительного настоящего Дракенфелса, – и Детлеф счел это данью таланту Лёвенштейна. Заглядывая в будущее, Детлеф понимал: существует опасность, что он окажется в тени злодея. Он твердо решил, что его собственная игра должна быть как можно более искусной. Он ничего не имел против. Гордясь своим талантом, он презирал звезд – одной из таких, несомненно, была Лилли, – которые окружали себя самыми глупыми, бесталанными актерами вспомогательного состава из всех возможных, чтобы ярче блистать на их фоне.

Во время путешествия к крепости Лилли попыталась уговорить его через Небензаля взять на другие женские роли в «Дракенфелс» кое-кого из ее излюбленных ходячих статуй, и Детлеф пинком выгнал астролога из своего фургона. Детлеф, задумавший, написавший и поставивший пьесу, полагал, что может позволить другим блистать в ней. Он намеревался напечатать свое имя в программке и на афишах в самом конце и самыми мелкими буквами, чтобы его воспринимали в первую очередь как творца пьесы, а не просто как одного из исполнителей.

Лёвенштейн-Дракенфелс навис над Бреугелем и клялся, что зло будет править еще долго после того, как выбеленные кости ничтожного принца обратятся в позабытый всеми прах, когда Лилли совершила свой незапланированный выход на сцену в сопровождении свиты. Черный гигант покорно тащил огромное кресло. На нем с чопорным видом восседала Лилли, словно ребенок, которого несет любящий отец. Ее хромая костюмерша ковыляла в нескольких шагах позади, неся корзинку с конфетами и фруктами – частью «особой диеты» звезды, и еще несколько типов, чьего предназначения Детлеф никогда не в силах был постичь, тоже шли следом, чтобы придать побольше веса очередной претензии своей госпожи.

Небензаль направился к Детлефу, он явно был смущен, но пытался собраться с духом, чтобы выразить некий протест. Лилли заворчала надменно, будто горная кошка, возомнившая себя важнее льва, и уставилась на него горящим взором. Детлеф понял, что дело худо. Если она вздумала излагать проблему перед всей труппой, значит, наверняка все кончится большим скандалом. Остальные актеры на сцене и в зале нервно заерзали в ожидании сокрушительных по силе громов и молний.

Щеголеватый астролог вытянул сжатую в кулак руку и разжал пальцы. На ладони у него лежали зубы.

– Лилли Ниссен в этом не нуждается, сэр.

Он бросил зубы наземь. Керреф специально сделал их, вырезал из кусочков кабаньих клыков. Мастер по костюмам сейчас находился в зале, он был недоволен тем, как обращаются с его работой, но молчал. Он явно не имел ни малейшего желания снова становиться сапожником, не говоря уж о возвращении в тюрьму, и при этом правильно оценивал силу мстительности и влиятельности Лилли Ниссен.

– Значит, по-вашему, я уже беззубая карга, Детлеф Зирк! – взвизгнула Лилли, и лицо ее налилось кровью.

Раб опустил кресло на пол, и она выпорхнула из него и в ярости заметалась по сцене, отпихнув с дороги Бреугеля и Лёвенштейна. Детлеф представил себе сердитые глаза Лёвенштейна в прорезях маски. В это утро Лилли не обрела новых поклонников.

И конечно же, какая глупость скандалить по такому поводу!

– Лилли, если я хочу, чтобы вы носили эти зубы, то это никак не связано с вашими собственными. Это часть вашей роли...

Лилли попалась на удочку:

– Моей роли! Ах да, моей роли! А кто пригласил меня на эту роль, кто создавал эту омерзительную пародию на женщину, имея в виду меня, а?

«Интересно, – подумал Детлеф, – не забыла ли Лилли, что Женевьева находится среди них». Он подозревал, что нет. Ясно было, что женщины – вампир и вамп – друг друга не любят.

– Никогда за всю мою карьеру меня не просили сыграть такую роль! Если бы не участие моего дорогого, дорогого друга принца Освальда, лично уговорившего меня вмешаться и присоединиться к вашей убогой труппе, я бы разорвала ваше послание в клочки и выкинула в сточную канаву, где ему самое место. Я играла императриц, куртизанок, богинь. А вы теперь желаете, чтобы я изобразила дохлую пиявку!

Здравый смысл едва ли тут поможет, Детлеф понимал это, но это была единственная тактика, которую он мог придумать.

– Лилли, у нас историческая пьеса. Вы играете вампира, потому что Женевьева была... и есть... вампир. В конце концов, она прожила эту историю. Вы просто должны воссоздать ее...

– Фи! Разве драма – непреложный исторический факт? Вы хотите сказать, что ничего не изменили ради пущей выразительности, чтобы показать себя во всей красе...

В глубине зала что-то забормотали. Небензаль стоял с глупым видом, похлопывая себя по нелепому парику, и явно чувствовал себя неловко, оказавшись на сцене перед незнакомой публикой при свете рампы.

– Конечно, но...

Лилли было не остановить. Вздымая грудь, она набрала побольше воздуха и продолжала:

– К примеру, разве вы не слишком старый и толстый, чтобы играть моего дорогого друга, будущего выборщика Остланда, в пору, когда он был еще мальчиком?

– Лилли, Освальд сам просил меня сыграть его в этой драме. Если бы у меня был выбор, я бы, наверно, хотел – не в укор вам, Ласло, – играть Дракенфелса.

Звезда метнулась к рампе и проскочила так далеко вперед, что ее лицо оказалось в тени. В зрительном зале зажгли свет.

– Ну, если вы изобразили Освальда растолстевшим ребенком-переростком, значит, можете переписать и Женевьеву, сделав ее более подходящей для моей персоны.

– И какой же, господи?

– Эльфом!

Никто не рассмеялся. Детлеф взглянул на Женевьеву. Ее лицо было непроницаемо. Ноздри Лилли раздувались и опадали. Небензаль кашлянул, чтобы нарушить тишину.

Может, когда-то Лилли и могла бы сыграть эльфийку, но теперь она обзавелась уж слишком пышной фигурой. Последний муж говорил, что у нее «грудь голубя, легкие баньши, мораль кошки, а мозги – как сыр с Черных гор».

Лёвенштейн положил руку на плечо Лилли и развернул ее, чтобы она оказалась лицом к лицу с ним. Он был на целый фут выше, а благодаря специально изготовленным ботинкам Дракенфелса и вовсе сделался ростом с ее молчаливого гиганта.

Не привыкшая к такому обхождению, она занесла ладонь, чтобы ударить дерзкого актера, но он перехватил ее запястье и начал что-то нашептывать ей низким, настойчивым, жутким голосом. Краска сошла с ее лица, она, казалось, сильно испугалась.

Больше никто ничего не говорил. Детлеф заметил, что рот его раскрыт от изумления, и захлопнул его.

Когда Лёвенштейн закончил свою речь, Лилли выдавила из себя извинение – неслыханная для нее вещь! – и дала задний ход, увлекая за собой своего раба, своих фаворитов и астролога. Небензаль, казалось, был в шоке, когда его выдернули из главного зала.

Спустя мгновение стихийно грянули аплодисменты. Лёвенштейн поклонился, и репетиция возобновилась.

VII

Пока генерал говорил, Максимилиан внимательно слушал. Было уже поздно, но командующий разбудил его секретным приказом. Генерал сказал, что он должен встать с кровати, одеться и спуститься к полю боя, где будет решаться судьба Империи. После Императора генерал был главным военачальником страны, и Максимилиану всегда хотелось произвести на него впечатление своей исполнительностью, находчивостью и отвагой. Генерал был тем, кем Максимилиан хотел бы быть. Хотел быть.

Отдав приказания и убедившись, что они поняты, Максимилиан отсалютовал и положил генерала в нагрудный карман. Дело нешуточное. Момент был смертельно опасный. Лишь Максимилиан стоял между цивилизацией и анархией, и он преисполнился решимости сделать все, что от него зависело, или погибнуть.

Дворец в этот ночной час был тих. Днем теперь, когда уехали театральные друзья Освальда, тоже стало поспокойнее. Максимилиану их немножко не хватало. Там одна танцовщица была очень мила с ним, ей нравилось присоединяться к нему в сражениях, советуя и спрашивая, несмотря на то, что сиделка ее не одобряла.

Сиделка много чего не одобряет.

Максимилиан в ночных тапочках почти бесшумно пробирался по коридорам и лестницам. Он задыхался, в боку вдруг резко закололо, но генерал хотел, чтобы он шел дальше. Он не подведет генерала, все равно в чем. Ему показалось, что в тени одного из коридоров он заметил фигуры в плащах, но не стал обращать на них внимания. Ничто не могло бы помешать ему ввязаться в драку теперь, когда в нем нуждались.

Комната для сражений была не заперта.

На столе стояло несколько армий. Гоблины, гномы, эльфы и люди. А в центре находился замок, цель наступления. На главной башне развевался штандарт Империи. Флаг был изорван в лохмотья, но реял гордо. Армии уже сошлись. Комната была полна еле слышным лязганьем их оружия, ударяющегося друг о друга, хлопками выстрелов из пушек. Солдаты, когда в них попадали, вскрикивали тоненькими, визгливыми голосками. На настольном поле боя кипела жизнь. Миниатюрные мечи царапали краску на свинцовых лицах. Мертвецы растекались серыми лужицами. Поднимались клубы дыма. Боевые трубы эхом звучали в голове Максимилиана.

Генерал приказал ему удержать замок для Императора. Пришлось встать на стул, прежде чем он сумел забраться на стол. Он поставил ногу на поле боя, в щепки раздавив мост и скинув целый отряд эльфийских воинов в нарисованную реку. Он втащил вторую ногу и встал посреди стола, словно великан. Когда он входил в замок, ему пришлось пригнуться, чтобы не задеть люстру. Стены едва доставали ему до лодыжек, но все же он сумел разместиться во внутреннем дворе. Защитники замка приветствовали такого воина радостными криками.

В высокие узкие окна струился лунный свет. Ночное сражение перекатывалось по столу взад и вперед. Армии лишились всякого руководства и теперь перемещались сами по себе. Временами все четыре силы, казалось, объединялись, готовя очередную бешеную атаку на замок Максимилиана. Но по большей части каждый отдельный солдат, казалось, воевал в одиночку. Он усматривал в этом руку Хаоса. Войлок, которым был обтянут холм, разорвали снаряды, летящие со стен замка, и в прорехах виднелось темное дерево.

Генерал поддерживал боевой дух Максимилиана, когда волна гоблинов полезла вверх по холму и пробила стены. Саперы гномов двинули вперед штурмовую башню. Пушечные ядра били его по голеням. И все-таки он удержал крепость и отсалютовал, вытянувшись во фронт. Замок теперь лежал в руинах, и армии надвигались на Максимилиана, чтобы свалить его. Защитников крепости изловили и перебили. Максимилиан стоял один среди врагов.

Его ступни и лодыжки были все в ранах, будто в блошиных укусах. Бретонские солдаты вылили жидкий огонь позади его тапочек, но он раскидал его, и пламя потекло обратно, на их же ряды. Он засмеялся. Сыны Бретонии на войне всегда отличались скорее подлостью, чем отвагой. Потом вперед вышли военные маги и швырнули в него худшие из своих заклинаний. Ужасные демоны вились вокруг его ног, будто рыбешки, и он прихлопывал их ладонями. Трехголовое существо с глазами и глоткой на брюхе устремилось к горлу Максимилиана, и тот поймал его. Тварь расползлась у него в пальцах, будто паутина, и он вытер руку о куртку.

В его голени ударялись копья, и у него вдруг закружилась голова от высоты. Гоблины лезли по его штанинам, они протыкали ткань и вонзали крючья в его плоть и кости. Орудийный огонь сделался еще плотнее. В дело вступили баллиста и несколько мортир. Вокруг все было в разрывах. Его правое колено подломилось, и он пошатнулся. Раздался еле слышный торжествующий рев, и его спину изрешетило миллионом крошечных пуль. Маленькие ножи размером с волосяную вошь впились в него. Копья кололи, точно иглы. Максимилиан упал поперек поля боя, сокрушая остатки замка, расплющивая холм, давя сотни воинов. Он перекатился на спину, и полчища добрались до его лица. Они взорвали пороховые заряды в его глазах, и он ослеп. Берсерки подожгли его волосы. Военные маги открыли проходы к его мозгу. Пикейщики атаковали шею. Заново сотворенные демоны копошились у него под кожей, отравляя его своими ядовитыми выделениями.

Генерал сказал ему, что все идет хорошо и что он должен продолжать борьбу. Во тьме его ожидают Император Люйтпольд и весь двор. Максимилиан знал, что вскоре ему разрешат покинуть поле боя и отправиться на заслуженный отдых. Там его ждут ордена, и почести, и яйца. Он получит свои честно заработанные награды.

Армии надвигались на него, оставляя за собой пустыню. Они пленили генерала и казнили его. Этот человек был героем до конца. Его свинцовая голова прокатилась по груди Максимилиана и упала на стол.

Усталый и расслабившийся, Максимилиан погрузился во тьму...

На следующее утро сиделка отыскала его, лежащего мертвым среди любимых игрушечных солдатиков. Послали за докторами, но было поздно. Сердце старого выборщика, наконец, не выдержало. Сообщили, что смерть его, по крайней мере, была быстрой и легкой. Печальную новость новому выборщику доставили вместе с завтраком.

Освальд фон Кёнигсвальд прослезился, но не удивился.

VIII

Женевьева стояла на зубчатой стене, наблюдая за садящимся солнцем и чувствуя, как прибывают силы. Было полнолуние, и все вокруг окутывали легкие тени. Своим ночным зрением она видела волков, размашистой рысью бегущих по лесу, и бесшумных птиц, поднимающихся к гнездам на скалах. В деревне горели огни. Она потягивалась, пробовала ночь на вкус, гадая, как ей предстоит утолять жажду сегодняшним вечером, когда ее разыскал Крали.

– Госпожа, – начал он, – если позволите просить вас об одолжении...

– Конечно. Что вам угодно?

Крали, казалось, колебался. Не похоже на лощеную и знающую свое место марионетку Освальда. Его рука как бы ненароком лежала на рукояти меча таким образом, что Женевьева сразу встревожилась. За время долгого пути из монастыря она пришла к выводу, что его служба у фон Кёнигсвальдов не сводилась к простой доставке сообщений.

– Не могли бы вы встретиться со мной через полчаса и привести с собой мистера Зирка? В зале отравленного пира.

Женевьева вскинула бровь. Именно это место она избегала в первую очередь. На ее взгляд, крепость хранила слишком много воспоминаний.

– Дело довольно срочное, но я был бы признателен вам, если бы вы сумели сделать это, больше никого в него не посвящая. Кронпринц приказал мне действовать по собственному усмотрению.

Озадаченная, Женевьева согласилась на его условия и направилась в главный зал. Она надеялась, что мертвецы уже извлечены из-за стола и должным образом погребены. Она, наверно, с трудом узнает зал отравленного пира. До сих пор она не сталкивалась в Дракенфелсе с духами, даже в своем воображении. Никаких духов, только воспоминания.

Репетиция на сегодня окончилась, и актеры собрались за столом в импровизированной столовой. Бреугель разглагольствовал перед поваром-бретонцем насчет того, что в тушеном мясе недостает какой-то приправы, а повар отстаивал рецепт, доставшийся ему от предков. «Ты, фигляр-недомерок, не выйдешь из-за стола, пока не попробуешь запеканку а-ля Будро!»

Жесснер и Иллона Хорвати не сводили друг с друга глаз, обнимаясь в уголке, и перешучивались с другими членами труппы. Менеш что-то сосредоточенно втолковывал Гесуальдо, актеру, играющему его самого, и отчаянно жестикулировал своей единственной рукой, а другой гном кивал. На сцене Детлеф и Лёвенштейн, обнаженные по пояс, утирали пот после отработки сцен поединка.

– Вы заставили меня славно попрыгать, Ласло. Где вы учились фехтованию?

Без маски и костюма Лёвенштейн становился меньше и выглядел довольно тускло.

– В Нулне. Я брал уроки в Академии, у Валанкорта.

– То-то мне показалось, что я узнаю эту вертикальную защиту. Валанкорт учил и Освальда тоже. Вы были бы опасным противником.

– Надеюсь.

Детлеф натянул куртку и застегнул пуговицы. Хоть он и был полноват, мышцы его были хорошо очерчены. Женевьева сделала вывод, что он тоже умеет обращаться с мечом. Он и должен был, учитывая его любовь к героическим ролям.

– Детлеф, – окликнула она. – Не могли бы мы поговорить? Наедине?

Детлеф взглянул на Лёвенштейна, который поклонился и пошел прочь.

– Странный он парень, – сказал Детлеф. – Он меня вечно удивляет. А вдобавок у меня такое чувство, что у нашего друга Ласло как-то не совсем все дома. Вы понимаете, что я имею в виду?

Женевьева понимала. Ее обостренные чувства воспринимали Лёвенштейна как полную пустоту, словно это была ходячая оболочка, в которую еще предстояло вложить душу. И все же она встречала множество таких людей. В актере это не слишком удивляло. Действительно, не имело значения, кем Лёвенштейн был за кулисами.

– Ну, в чем дело, эльфийская леди? Хотите, чтобы я выгнал Лилли и взял на роль человеческое существо?

– Нет, нечто более загадочное.

Он улыбнулся:

– Вы меня заинтриговали.

Она улыбнулась в ответ, на грани кокетства:

– Вас хочет видеть Крали. Нас. В отравленном зале.

Она уловила в воздухе его запах и почувствовала, как ее кольнула былая жажда. Интересно, как струилась бы его кровь.

– Не могли бы вы не облизывать губы вот так, Женевьева?

Она прикрыла рот и хихикнула:

– Прошу прощения.

Он усмехнулся:

– Отравленный зал, да? Звучит прелестно.

– Вы знаете эту историю?

– О да. Замученные дети, брошенные на голодную смерть родители. Очередная очаровательная проделка Великого Чародея. Они бы составили прекрасную пару с миссис Ниссен, вы не находите? Вообразите, как они могли бы позабавиться, обмениваясь рецептами, что лучше сделать с детьми. «Я вас не отпущу, пока вы не попробуете Дитя а-ля Будро!»Ведите меня.

Женевьева взяла его за руку, и они покинули главный зал. Выходя, Детлеф подмигнул костюмеру Керрефу. Маленький человечек рассмеялся и потер себе шею. Женевьева покраснела. Можно вообразить, какие истории будут рассказывать завтра на репетиции. Ну ладно, после всех этих лет связь с актером едва ли может еще больше опорочить ее репутацию.

В коридоре они продолжили беседу. Детлеф сознательно старался быть очаровательным, а она не слишком сопротивлялась. Может быть, раз уж все равно пойдут разговоры, ей стоит постараться, чтобы они хотя бы оправдались.

– И все-таки, каково это – иметь такие зубы? Не прикусываете ли вы ими губы постоянно?

В голову пришел остроумный ответ, но в этот миг они вошли в отравленный зал и увидели выражение на лицах у людей, собравшихся возле стола. И месиво, лежащее на нем...

Когда Детлефа кончило рвать, Крали сказал ему, кто это был.

IX

Детлеф, к некоторому своему облегчению, узнал, что он не первый, кого стошнило. Тело обнаружил астролог Небензаль, и этот мелкий нахлебник мигом расстался со своим завтраком. Хоть он и провел большую часть своей профессиональной жизни, таращась на потроха цыплят и кошек, вид выставленных напоказ внутренностей человеческого существа подействовал на него очень скверно. «Интересно, – подумал Детлеф, – есть ли способ прорицать будущее по рвоте?» Очевидно, Небензаль разыскивал какую-то потерянную его госпожой безделушку и открыл не ту дверь. У него просто талант попадать в неловкие ситуации и, как поняли уже все, кроме Лилли, нет ни малейшего дара предвидения.

Детлеф скользил взглядом по лицам. Лицо Хенрика Крали не выражало ничего – лицо сильного человека, столкнувшегося с трудной ситуацией. Женевьева казалась безразличной, но больше не шутила. Кроме того, про вампира трудно сказать, побледнел ли он от пережитого шока. Небензаль все еще тихонько всхлипывал, уцепившись за одного из алебардщиков Крали, время от времени принимаясь соскребать следы рвоты со своего парчового жилета. У Варгра Бреугеля, которого позвали по настоянию Детлефа, вид, как и всегда при встрече с очередной проблемой, был такой, словно все напасти мира обращены против него лично.

А Руди Вегенер не выглядел вообще никак. Его лицо хоть и находилось здесь, но, сорванное с черепа, свисало, словно размокшая маска.

Детлеф сперва подумал, что старого разбойника освежевали, но Крали уже выполнил отвратительную работу, внимательно обследовав труп, и точно знал, что сделали с Руди.

– Видите, глаз нет. Полагаю, их выковыряли кинжалом или маленьким ножом. Не слишком брезгливый человек мог бы сделать это и пальцами, но тогда, вероятно, он должен был быть в перчатках.

Детлефа охватило неприятное ощущение, будто то, что Крали говорит, он знает на собственном опыте. Династиям выборщиков нужны один-двое слуг, чья преданность превосходит щепетильность. Трудно было понять, что может связывать их – честного Освальда и этого убийцу с сердцем ящерицы.

– Но умер он не от этого?

– Нет.

– Выглядит так, словно на него напал волк или голодный демон. Нечто бешеное, прожорливое, свирепое...

Крали криво усмехнулся:

– Да, я сначала тоже так подумал, но взгляните сюда.

Он указал в полость тела, приподняв с грудной клетки лоскут кожи.

– Кости не сломаны. Органы не тронуты. На случай, если вам интересно, то вот что пьяницы вроде Вегенера делают со своей печенью.

Упомянутый орган был красным, раздутым и усеянным гнойными пустулами. Он явно прогнил насквозь, это понимал даже тот, кто понятия не имел, как выглядит здоровая печень. Детлеф решил, что его сейчас снова вырвет. Крали ковырялся в ранах.

– Кто бы это ни сделал, он действовал хладнокровно и весьма умело.

– Что конкретно с ним сделали? – спросила Женевьева.

– Госпожа, с него тщательно срезали весь жир.

Крали оставил мертвеца в покое, и вся компания, не сговариваясь, двинулась прочь. Детлеф был возмущен.

– Но зачем кому-то могло понадобиться сотворить такое?

Управляющий пожал плечами. Детлеф понимал, что человек наслаждается этими недолгими мгновениями власти. В кои веки он оказался в центре событий, а не просто служил марионеткой Освальда.

– Вариантов много, мистер Зирк. Религиозный ритуал, жертва, посвященная какому-то темному богу. Маг, которому понадобились ингредиенты для работы. Для многих заклинаний нужны весьма специфические компоненты. Или это могло быть делом рук сумасшедшего, одержимого навязчивой идеей, который убивает в такой своеобразной манере, пытаясь сказать нам нечто...

– Например, «надо меньше есть и больше двигаться», да? Это абсурдно, Крали! Человек мертв!

Женевьева взяла его за руку. Это немного помогло. Он успокоился.

– Простите.

Управляющий принца принял его извинение без особой искренности.

– Перед лицом явной угрозы мы должны смотреть фактам в глаза. Среди нас есть убийца.

Все снова уставились друг на друга, точно участники одной из скучных мелодрам про замки с привидениями, в которых актеры гибнут через определенные промежутки времени, пока верховный жрец Морра не вычислит убийцу и публика не проснется.

– И мы должны поймать его таким образом, чтобы ни звука о наших проблемах не вышло за пределы замка.

– Простите?

– Все, что бы мы ни делали, должно совершаться тайно. Кронпринц не хотел бы, чтобы это нарушило гладкое течение его представления. Я здесь как раз на такой случай. Вам не нужно забивать этим голову. Знайте, лишь, что я сделаю все возможное, чтобы предать убийцу правосудию как можно скорее.

Заговорил Бреугель:

– Детлеф, может, действительно лучше предоставить это людям принца.

– Но мы же не можем просто вести себя так, как будто ничего не случилось!

– Не можем? Насколько я понял распоряжения кронпринца, у нас нет другого выхода.

Небензаль все еще трясся и стонал. Детлеф кивнул в его сторону:

– И как мы заставим молчать этого хлыща?

Рот Крали изобразил нечто такое, что у другого человека могло бы сойти за улыбку.

– Мистера Небензаля срочно вызвали в Альтдорф. Он отбыл сегодня рано утром и написал своей хозяйке, что разрывает с ней отношения...

Астролог вздрогнул и уставился на представителя принца.

– Мне дали понять, что многие оставляющие службу у мисс Лилли Ниссен предпочитают расставаться с ней именно таким образом.

У Небензаля был вид человека, которому только что сообщили о его близкой смерти.

– Не беспокойся, гадатель на потрохах, – сказал Крали. – За то, чтобы ты заткнулся и убрался прочь, тебе заплатят больше, чем ты бы получил, торча здесь и болтая языком кому ни попадя. Я думаю, для тебя могло бы сыскаться местечко в Эренграде.

Алебардщик покинул зал, волоча за собой Небензаля. Детлеф не представлял, как этот хилый мошенник сможет существовать среди обитателей Норски и кислевитов в студеном порту на границе Северных Пустошей. Теперь уже Крали взбесил его, но Детлеф понимал, что должен сохранять хладнокровие в ярости. Он ничего не добьется, если будет устраивать припадки с воплями, как Лилли Ниссен.

– А я обязан продолжать работу над пьесой, моей, между прочим, пьесой, не благословенного кронпринца Освальда, а людей в это время будут убивать?

Крали был непоколебим.

– Если так будет угодно кронпринцу.

– Я не уверен, друг мой, что Освальд всецело одобрил бы ваши действия.

На этот раз Крали заколебался было, но тут же огрызнулся вновь:

– Я полагаю, что кронпринц полностью мне доверяет. Он возложил на меня эти обязанности. Надеюсь, я никогда еще не разочаровывал его.

Женевьева направилась обратно к столу и принялась пристально разглядывать то, что осталось от Руди. Впервые Детлеф в полной мере ощутил, что, как бы она ни выглядела, эта женщина – не человек. Она не боялась мертвых и, несомненно, должна была быть с ними в неких дружеских отношениях.

– Что вы делаете? – спросил Крали.

– Пытаюсь кое-что почувствовать.

Женевьева коснулась головы трупа и прикрыла глаза. «Возможно, она молится о его душе, – предположил Детлеф, – или что-то высчитывает в уме».

– Нет, – сказала Женевьева через некоторое время. – Он ушел. От его души ничего не осталось.

– Вы надеялись отыскать в его памяти образ убийцы? – поинтересовался Крали.

– Вообще-то нет. Я просто хотела попрощаться. Он был моим другом, если вы забыли. У него была трудная жизнь, и судьба не слишком ласково обходилась с ним. – Женевьева отошла от тела. – Разве что одна вещь, – сказала она.

– Да?

– Вам известно о распространенном поверье, что в глазах умирающего остается отражение того, что он видел в последнее мгновение? Что убийцу может выдать его образ в зрачках жертвы?

Все посмотрели на лицо Руди, на пустые глазницы и срезанные щеки.

– Конечно, – нетерпеливо бросил Крали. – Это вздор. Медики и алхимики больше не считают...

– Конечно, конечно. Глупость из прошлых времен, как вера в то, что жаболюди со звезд правили миром до Пришествия Хаоса.

– Кроме того, у него нет глаз.

– Вот именно это я и хотела отметить. Вы и я знаем, что россказни о глазах убитого человека – чепуха. Но убийца Руди, возможно, верит в это. Вероятно, это объясняет, почему он вырвал ему глаза.

Крали задумался.

– Суеверный тип, да? Цыган или остландец?

– Я не обвиняю никого конкретно.

– Возможно, гном? Они славятся своими суевериями. Все эти медные монетки на счастье, черные кошки, которых надо топить еще при рождении...

Бреугель вскипел, когда Крали повернулся к нему.

– Я не гном! – рявкнул он. – Я ненавижу этих маленьких ублюдков!

Крали отмахнулся от него.

– И все же леди вампир говорит дело. Госпожа, ваша интуиция действительно настолько остра, как принято считать.

– Существует и другая возможность, – вмешался Детлеф, – что это дело не человеческих рук. Этим стенам не привыкать к сверхъестественному. Дракенфелс славился умением заклинать демонов и монстров. Предполагается, что всех их вышвырнули отсюда, но замок большой. Кто знает, что могло жить здесь все эти годы, копя злобу во тьме, дожидаясь возвращения убийц своего господина.

Женевьева приложила палец к подбородку, явно следуя ходу мыслей Детлефа. Она легонько, неуверенно покачала головой.

– А мы привели сюда всех уцелевших участников похода Освальда. Легкая добыча.

Детлефу было тревожно за Женевьеву – и Менеша и Вейдта тоже, – но у Крали одно было на уме.

– Надо предупредить кронпринца. Не исключено, что он не захочет приезжать.

Женевьева рассмеялась:

– А ведь вы не слишком хорошо знаете своего хозяина, а, Крали? Это лишь подстегнет его решимость присутствовать здесь.

– Возможно, вы и правы, госпожа. Всех остальных заверяю, что позабочусь об их охране самым тщательным образом. Это не повторится. Даю вам слово.

X

Варгр Бреугель один сидел в своей комнате, пил и смотрел на себя в зеркало. Он не знал, кто распределял жилые помещения для труппы, и допускал, что никакого жестокого умысла в этом не было. Но лишь его комната, единственная из всех, что он видел здесь, была украшена зеркалом от пола до потолка. Должно быть, перед ним красилась и прихорашивалась какая-нибудь шлюха-ведьма. За тысячелетия у Великого Чародея было много подружек. Не то что у Варгра Бреугеля в его жалкие сорок семь лет.

Лунный свет просеивался в окна и освещал комнату, заливая все вокруг зловещим светом. Бреугель сидел в кресле, на пядь не доставая ногами до ковра, и глядел в глаза самому себе.

Он вспоминал родителей и ту атмосферу разочарования, что всегда окружала их. Его сестры, родившиеся раньше него, были выше среднего роста. Его младший брат был высоким стройным красавцем, каких поискать, но погиб в сражении на службе у Императора, дав родителям еще один повод быть недовольными существованием Варгра. Мать и отец винили один другого в том, что он такой, и проводили жизнь в поисках друг у друга признаков уродства, которое передалось от них к сыну. Конечно, им бывало очень неловко объяснять всем гостям, появлявшимся в доме, что нет, у них нет слуги-гнома, у них сын гном. А он не был настоящим гномом.

Он был карликом.

Варгр взялся за вторую бутылку. Он пил теперь неаккуратно, рубаха была вся в пятнах. Кожа его зудела под одеждой, и он то и дело ерзал.

Он убежал из дому и поступил в странствующий цирк, сделался клоуном. Вскоре он уже владел собственным цирком (хотя ему приходилось конкурировать с людьми нормального роста) и расширил дело, занявшись театром. У него в цирке работали настоящие клоуны-гномы, но они не признавали его за своего. И за спиной, и в глаза они называли его уродом и безобразным чудовищем.

Которым он и был на самом деле.

У него не было жены, не было подруги, он мылся в одиночестве. Тело его было секретом, который он тщательно берег. Но сам он каждый день осматривал себя в поисках новых изменений. Часто их было по два-три в месяц. А с изменениями приходили новые способности, новые чувства. Выпуклости под мышками, соединенные перепонками на манер пальцев летучей мыши, могли улавливать человеческие эмоции. Он всегда знал, что чувствуют другие, до какой степени он им отвратителен. Лицо пока не было затронуто, но вот уже несколько лет он вынужден был носить перчатки, чтобы спрятать глаза на ладонях. Эти глаза могли видеть звуки.

Он был карликом. А еще он был уродом, выродком.

Теперь появилось новое слово для того, чем он был. Он слышал, как его употребляли ученые, сначала для растений, выращенных в неестественных условиях, потом для двухголовых телят, косоглазых собак и тому подобного. А теперь – для людей, которых задело проклятие камня, отличающихся от себе подобных, меняющихся, превращающихся в создания Хаоса.

Варгр Бреугель был мутантом.

XI

Карл-Франц I из Дома Вильгельма Второго, Хранитель Империи, Победитель Тьмы, Император и сын Императора, нанес визит во дворец фон Кёнигсвальдов. Стол в фойе был завален карточками с черными краями в знак соболезнования, присланными с посыльным, но свою Карл-Франц положил лично. Он отмахнулся от прислуги и стражи и энергично устремился по дворцу на поиски нового выборщика.

Освальда желали видеть и другие. Верховный теогонист культа Сигмара и верховный жрец культа Ульрика старались быть вежливыми друг с другом над прахом старого выборщика, Максимилиана.

Представители городов-государств и выборных провинций, посланцы крупнейших храмов Альтдорфа и хафлинг – Старейшина Собрания – прибыли с выражением соболезнований.

Карл-Франц вошел один, без обычной помпы, сопровождавшей каждое его движение, и встретился с Освальдом наедине. Немногие в Империи могли бы удостоиться такого отношения.

Император нашел Освальда в кабинете Максимилиана – отныне кабинете Освальда – за разборкой старых бумаг. Освальд отослал секретарей и велел принести вина.

– Твой отец был очень добр ко мне, когда я был еще мальчиком, Освальд. Во многих отношениях он значил для меня больше, чем мой собственный отец. Трудно править империей и быть хорошим главой семьи. Я теперь это хорошо знаю. Нам будет очень недоставать Максимилиана.

– Благодарю. – Освальд все еще был замкнут и двигался как во сне.

– А теперь мы должны думать о будущем. Максимилиана похоронят с почестями. Ты должен быть коронован как можно скорее.

Освальд покачал головой. Все это, должно быть, тяжело для него. Карл-Франц помнил ту мучительную церемонию, которая сопровождала его собственное восхождение на трон, превратившиеся в настоящую пытку дни, пока выборщики спорили о наследнике. Он никогда не верил, что вердикт будет в его пользу. Из собственных источников ему стало известно, что при первом голосовании было восемь против четырех и что к концу совещания Максимилиану удалось убедить всех выборщиков, кроме одного. Если он действительно правил, а не просто объединял множество ссорящихся между собой княжеств, то правил только благодаря поддержке Дома фон Кёнигсвальдов.

– Коронация состоится в замке Дракенфелс. После представления. Все выборщики будут там и другие сановники тоже. Не придется собирать их снова через несколько недель на очередные пышные ордалии.

– Ты, конечно, прав, Освальд, но Империя ожидает увидеть надлежащий ритуал. Править еще недостаточно. Надо, чтобы видели, что ты правишь.

Освальд взглянул на портрет отца в пору молодости. Максимилиан стоял в лесу, впереди остальной группы, и держал на руке сокола. Рядом с ним был золотоволосый мальчик. Маленький Освальд.

– Я раньше никогда не замечал. Этот юноша с птицей. Он одет как сокольничий, но...

Карл-Франц улыбнулся.

– Да, это я. Прекрасно помню те деньки. Старик Люйтпольд не одобрял этого. «Что если будущий Император упадет с лошади, или рассерженная птица выклюет ему глаз, или его пропорет клыками кабан?» Он считал, что будущего Императора надо беречь, словно расписное яйцо. Твой отец куда лучше разбирался в таких вещах.

– Да. Думаю, да.

– И я уже замечаю, что юный Люйтпольд думает о тебе так же, как я думал о твоем отце. Возможно, я тоже слишком стараюсь баловать и кутать в вату будущего Императора. Надеюсь, я не такой домашний тиран, каким был старый Люйтпольд, но я замечаю за собой эти симптомы. Отношения между нашими Домами становятся все теснее.

Картина была очень выразительная. Карл-Франц жалел, что не может вспомнить художника. Наверно, это был один из друзей Максимилиана по охоте. Он явно тонко чувствовал лес. Казалось, что слышишь шум ветра в кронах и крики птиц.

– Скоро мы снова будем среди лесов, Освальд. На пути в Дракенфелс. Там должна быть неплохая охота. Должен признаться: когда ты предложил эту поездку, я колебался. Но мне всегда хотелось увидеть место твоей великой победы. И мне надоел душный покой дворцов и придворные льстецы. Слишком давно мы не выслеживали оленя и не пели старых песен. И мне было жаль, что потерпела неудачу «История Сигмара» твоего друга Зирка. Видишь ли, Миденланд вложил в нее и потерял и часть моих денег тоже. Я с нетерпением жду момента, когда увижу игру этого парня. Придворные дамы говорят, что он – это нечто.

– Да, Император.

– Император и выборщик, да? Я помню, когда мы были просто Карл-Франц и Освальд. Одному я всегда удивлялся, хотя...

– Чему, Император?

– Когда мы были молодыми, когда наши отцы сказали, что ты сошел с ума, раз решил выступить против Великого Чародея...

– Да?

– Почему ты не предложил мне пойти с тобой? Я бы прыгал от радости, если бы мне представился шанс поучаствовать в таком путешествии, в таком сражении.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

I

Детлеф спал плохо. Он рано ушел к себе, не желая быть втянутым в путину дел, касающихся труппы и пьесы, после того как он видел, что осталось от Руди. Теперь он лежал в постели без сна и желал, не в первый раз с тех пор, как ввязался в эту историю, снова оказаться в своей камере в крепости Мундсен. По крайней мере, там можно было ненавидеть Зарадата. И Зарадата он мог видеть, понимал его мелкую пакостную натуру. В крепости Мундсен не было никаких призрачных монахов, указующих бестелесными пальцами, не было и убийц, срезающих с трупов жир и выкалывающих глаза. В самом деле, в сравнении с замком Дракенфелс крепость представлялась просто курортом. Возможно, когда-нибудь Детлеф сделает свой тюремный опыт предметом фарса, с хитрыми должниками, дурачащими комически глупых «надежных», и с напыщенным комендантом, которого беспрестанно оскорбляют его подопечные.

Бесполезно. Сегодняшней ночью он не может думать о комических масках.

Его тревожило не только то, что среди них, возможно, есть безумец, рыщущий по темным коридорам замка Дракенфелс, но и то, что Хенрик Крали, человек Освальда, оказался потенциальным тираном, который скорее рискнет жизнями всех членов труппы, чем доставит какое бы то ни было беспокойство кронпринцу. Таррадаш сказал как-то: «Покровитель – это человек, который в течение двадцати минут наблюдает, как вы тонете, а когда вам, наконец, удается выбраться на берег собственными силами, он обременяет вас своей помощью». И с выборщиком Миденланда и «Историей Сигмара», и теперь с кронпринцем Остланда и «Дракенфелсом» Детлеф, похоже, становится специалистом по высокопоставленным покровителям и обреченным на неудачи пьесам. Ему нравился Освальд, но он не питал иллюзий насчет собственной значимости в конечных планах принца.

Единственное утешение состояло в том, что, не считая Лилли Ниссен, пьеса продвигалась на удивление хорошо. Если они переживут все это, «Дракенфелс» сделает им имя. Ласло Лёвенштейн – это просто открытие. Когда представление будет перенесено в альтдорфский театр, Детлеф настоит, чтобы Лёвенштейна включили в труппу. После этой постановки он станет звездой сцены. В следующий раз Детлеф собирался отойти от актерства, чтобы лишь писать, ставить пьесу и создать спектакль специально под удивительно талантливого Ласло. Нет ни одной хорошей пьесы о Борисе Неумелом, и Лёвенштейн мог бы вполне подойти на роль этой трагической фигуры. Можно было бы даже сочинить неплохую историю про убийство царицы Каттарины ее прапраправнуком, царевичем Павлом. Если бы только удалось уговорить Женевьеву Дьедонне сыграть царицу...

Если бы только можно было уговорить Женевьеву Дьедонне сыграть саму себя. С ней уж точно было бы меньше хлопот, чем с Лилли Ниссен.

Детлеф много думал о вампирше. После убийства Руди он считал, что ей грозит некая опасность, если она останется в крепости, а он чувствовал себя обязанным по отношению к ней. Как, однако, мог он надеяться защитить шестисотшестидесятилетнюю особу, которая способна крушить гранит голыми руками и которая уже смотрела в лицо Дракенфелсу и осталась жива? Может, это ему лучше просить у нее защиты?

И в дополнение к неизвестному убийце, призрачным монахам и каким угодно демонам, возможно, еще цепляющимся за камни Дракенфелса, не нуждаются ли все они в защите от Хенрика Крали?

Детлеф хотел бы, чтобы Освальд был уже здесь. Однажды он уже взял верх над всеми опасностями этого места. К тому же Детлеф надеялся, что кронпринцу будет интересно узнать, что творит Крали от его имени.

Когда в его дверь тихонько поскреблись, Детлеф вцепился в простыню, словно ребенок, который перед сном наслушался историй про привидения, и свеча его упала. Он знал, что сейчас все будет кончено и баллады будут рассказывать о гении, убитом в собственной постели и не успевшем создать свое лучшее творение.

– Это я, – прошипел низкий женский голос.

Предчувствуя, что пожалеет об этом, он встал и отпер дверь. Пришлось оттащить от нее кресло, которым была прижата дверная ручка.

В коридоре стояла Женевьева. В ее присутствии Детлеф почувствовал одновременно облегчение и возбуждение.

– Женевьева, – вымолвил он, открывая дверь пошире. – Уже поздно.

– Не для меня.

– Простите. Я забыл. Вы когда-нибудь спите?

Женевьева пожала плечами:

– Иногда. Обычно по утрам. И не в гробу, засыпанном родной землей. Я родилась в Парравоне, даже в ту пору достаточно цивилизованном для того, чтобы мостить большие дороги, так что с этим были бы проблемы.

– Входите, входите...

– Нет, вы должны выйти. Странные вещи происходят в ночи.

– Я знаю. Поэтому я и заперся в своей комнате с серебряным метательным ножом.

Женевьева вздрогнула и сжала правую руку в кулак. Он вспомнил историю о предательстве гнома Ули.

– И вновь простите. Я не подумал...

Она по-девичьи рассмеялась:

– Нет, нет, все это меня вовсе не беспокоит. Я ночное создание, поэтому должна жить со всем этим. А теперь одевайтесь и берите свечу. Вы, наверно, не можете видеть в темноте так же хорошо, как я.

Тон ее был шутливым, кокетливым, но глаза оставались серьезными. Странная особенность вампирских глаз.

– Отлично, но я возьму свой нож.

– Вы мне не доверяете? – Ее зубы обнажились в улыбке.

– Женевьева, в данный момент вы и Варгр Бреугель – единственные люди в этом месте, которым я доверяю.

Детлеф натянул брюки и куртку и отыскал пару тапок, которые не наделают слишком много шума на непокрытом каменном полу. Он снова зажег свечу, и Женевьева потянула его за рукав.

– Куда мы идем?

– Куда поведет мое чутье.

– Я не чувствую никакого запаха.

– Я тоже. Это риторически. Вы же знаете, я могу чувствовать вещи. Это дано таким, как я. В этом месте что-то очень не так. Когда мы пришли сюда, здесь было чисто и пусто, но нечто пришло вместе с нами и поселилось тут. Что-то древнее, что-то злое...

– Двадцать седьмая повозка.

Женевьева остановилась и озадаченно взглянула на него.

– Помните, мы никак не могли сосчитать количество повозок в караване, – пояснил Детлеф. – Предполагалось, что их двадцать шесть, но всякий раз, когда мы на них не смотрели, получалось, будто их двадцать семь. Если то, о чем вы говорите, пришло с нами, наверно, оно ехало в этой повозке.

– Возможно. Мне надо было бы задуматься об этом еще тогда. Я решила, что вы просто артистически изображаете глупость.

– Вот спасибо. Нужна большая глупость, чтобы ставить большие пьесы, позвольте вам сказать. Если бы не Бреугель, я бы закопался в делах. Речь ведь не только о том, чтобы писать и играть. Есть еще финансы, и вопросы размещения, и всех этих людей надо кормить. Тут, наверно, требуется больше организованности, чем для военной кампании.

Они пробрались в незнакомую Детлефу часть крепости. Она была частично в руинах, в проломы в стенах задувал холодный ночной ветер и лился лунный свет. Сюда не заглядывали люди Освальда, и никто не пытался расчистить это место или сделать его безопасным. Детлеф понял, насколько малую часть всего сооружения видел, как ограничен был его доступ.

– Оно близко, – сказала Женевьева как раз в тот миг, когда порыв ветра задул его свечу. – Очень близко.

Он сунул теплый огарок в карман, решив полагаться на луну. Ничего необычного он не чувствовал, не видел и не обонял.

– Что именно мы ищем?

– Это может быть все что угодно. Но оно большое, оно возбуждено и настроено негативно.

– Счастлив это слышать.

Она хорошо смотрелась ночью, с длинными, залитыми лунным светом волосами, в белом платье до пола. Если говорить о мертвецах, то она выглядела куда симпатичнее, чем Руди Вегенер. На миг он подумал, уж не выманили ли его на эту ночную прогулку в столь удаленное место для чего-нибудь более увлекательного, нежели просто скитание по коридорам. Кровь его побежала быстрее. Никогда еще он не имел дела с вампирами, но читал эротические стихи Владислава Дворжецкого, любовника царицы Каттарины, и понял из них, что это нечто потрясающее.

Он обнял ее за талию и прижался к ней, вдыхая запах ее волос. И тут они услышали монотонный голос.

Женевьева отвернула голову и приложила палец к губам, призывая Зирка к молчанию. Она высвободилась из его объятий и откинула волосы с лица. Детлеф не понял, оскалила она зубы намеренно или же неосознанно. При свете луны они выглядели более длинными и острыми.

Монотонное пение едва доносилось, но в нем слышалось нечто жуткое. Если это был религиозный обряд, то, видимо, посвященный одному из тех богов, алтари которых Детлеф обычно избегал. Если же некое магическое заклинание, оно должно было исходить от преступного мага, замыслившего сотворить что-то отвратительное.

Медленно, тихо они крались по коридору, проходя сквозь чередующиеся полосы света и темноты. Одна из дверей, выходящих в коридор – футах в двадцати впереди, – была приоткрыта. Бормотание доносилось оттуда, Детлеф был уверен в этом. Оно становилось громче по мере их приближения, и он уже мог различить тихий напев свирели, вторящий голосу. Было в этой мелодии что-то, от чего внутри у него все сжалось. Что-то, заставляющее опасаться, что сегодня он видел последний закат в жизни.

Они прижались плотнее к стене и подобрались ближе.

За дверью горели огни, в замкнутом пространстве двигались люди.

Детлеф вытащил свой серебряный нож.

Они добрались до двери и заглянули внутрь. Сквозь щель было видно очень немногое из происходящего в комнате, но этого хватило, чтобы Детлефа вновь затошнило.

В кругу черных свечей лежала маленькая фигурка. Ребенок или гном. Сказать точно не представлялось возможным, поскольку с существа была содрана кожа. Его оголившаяся мускулатура блестела красным в свете свечей. Вокруг плясали тени, отбрасываемые невидимыми участниками этой кошмарной сцены.

– Менеш, – шепнула Женевьева.

Детлеф увидел, что у красного тела в центре круга не хватает одной руки. Уставившись на шевелящиеся, будто змеи, кольца гномьих кишок, он начал понимать, что Менеш все еще был почему-то жив. Тут Детлефа снова вырвало бы, но в желудке не осталось ничего, что могло бы извергнуться наружу. Торчащие кости белели среди кровавого желе оставшейся плоти.

Женевьева подалась вперед, напряглась, готовясь впрыгнуть в комнату. Детлеф удержал ее за плечи. У них не было никаких шансов против стольких убийц, сколько, как ему казалось, участвовали в ритуале. Она обернулась и вцепилась ему в запястья. Он снова ощутил силу вампирши, увидел, как в ее глазах вспыхнул и погас алый гнев. Тут она тоже поняла, что они не могут позволить себе ворваться в комнату и быть убитыми, и кивнула ему в знак благодарности.

Потом они услышали стук башмаков. По коридору шли люди, и они оказались между двух огней.

Во тьме вспыхнули фонари. Алебарды царапали каменный потолок. Шестеро вооруженных мужчин вышагивали по проходу во главе с Крали. При виде Детлефа и Женевьевы на его лице отразилось неодобрение. На этот раз Детлеф не мог бы сказать, что недоволен появлением этого человека. Именно теперь он был как имперская кавалерия, являющаяся в последнем акте, чтобы спасти замок.

Песнопение тем временем превратилось в какие-то потусторонние завывания, эхом отдающиеся в переходах. Менеш в такт музыке испускал пронзительные вопли, и тени теснились вокруг него.

– Что вы тут делаете?! – раздраженно рявкнул Крали.

– Это не имеет значения! – ответил Детлеф. Ему пришлось кричать, чтобы быть услышанным за шумом песнопения. – В этой комнате совершается убийство.

– Я тоже так думаю.

Крали сдвинул шлем на затылок и засунул большие пальцы в карманы камзола.

– Крали, давайте прекратим это.

Порученец подумал мгновение-другое.

– Прекрасно.

Детлеф отступил назад, давая возможность паре молодцев Крали с грохотом вломиться в дверь, сорвав ее с петель. Возникший в результате падения тяжелого дерева порыв ветра задул черные свечи. Пение и музыка внезапно смолкли, в темноте послышались крики. Некоторые из голосов были человеческими. Детлеф кинулся в комнату. Едва он шагнул в дверной проем, свеча в его руке погасла, и он оказался в кромешной темноте. У него было такое чувство, будто он находится на бескрайней равнине под ночным небом, безлунным и беззвездным. Он наступил на что-то мягкое и мокрое и, услышав стон, понял, что это было. Потом его толкали туда-сюда какие-то тяжелые тела. Слышались вопли и звон оружия. Его грубо подняли с земли и швырнули через всю комнату. Он столкнулся с кем-то и упал, подвернув ногу. Болело плечо, и он молил бога, чтобы там не было перелома. Рявкал Крали, отдавая приказы. Кто-то мимоходом наступил Детлефу на грудь, и он попытался подняться, прижав рукой отчаянно ноющее плечо.

Потом зажегся свет.

В дверях стояла Женевьева, держа в каждой руке по фонарю. Комната была маленькая, и в ней лежал мертвый гном. Не считая его, здесь остались только Детлеф, Крали и его вояки. Впотьмах один из людей кронпринца был ранен в бедро своим же товарищем и пытался наложить жгут на кровоточащую рану. Женевьева пришла ему на помощь, и он весь сжался, пытаясь отодвинуться как можно дальше от нее, пока она перетягивала рану. Кровь остановилась, и человек, похоже, был ужасно удивлен тем, что вампирша оставила его в живых.

– Отличная работа, Крали. Уверен, Освальд гордился бы вами.

Стиснув зубы от боли, Детлеф рывком вправил плечо на место.

Управляющий не был обескуражен неудачей. Он стоял на коленях, осматривая гнома. Детлеф с огорчением заметил отпечаток ноги на животе у свежего трупа и отказался от мысли взглянуть на свой собственный тапок.

– На этот раз нет кожи. И почек. И глаз, конечно. И... мм... органов воспроизводства.

Крали залился краской стыда от необходимости упоминать такие неприличные вещи в присутствии дамы.

– Он был жив, когда мы вошли сюда, Крали, – сказал Детлеф. – Мы, наверно, затоптали его насмерть.

– Он бы все равно не выжил.

– Понятно, нет, но он мог бы сказать нам что-нибудь перед смертью. Мы сделали все не лучшим образом.

Крали поднялся, отряхивая пыль с бриджей. Он вытащил платок и, пытаясь стереть с рук кровь, еще долго тер уже чистые пальцы.

– Здесь, наверно, есть еще один выход, – предположила Женевьева. – Я стояла в дверях. Никто не проходил через них после того, как вы кинулись сюда.

Все принялись осматривать комнату. Стены были из голого камня, со следами надписей на языке или языках, которые Детлеф не смог распознать, в качестве единственных украшений. Крали отдал приказ, и его люди стали тыкать в них алебардами. Наконец, когда дело дошло до потолка, камень подался под лезвием и целая часть стены повернулась внутрь. За ней лежал потайной ход, на полу его скопилась вековая пыль. Паутина была порвана совсем недавно.

– Вы первый, Крали, – предложил Детлеф.

Управляющий, с однозарядным пистолетом в руке, возглавил процессию. Следом шли Детлеф и Женевьева, а за ними – четверо алебардщиков. Алебарды они оставили в комнате, поскольку потайной ход был слишком низким для такого оружия. Им всем приходилось пригибаться.

– Очень удобный путь к отступлению для гнома, – заметил Крали.

– Менеш стал жертвой, а не убийцей, – напомнил Детлеф.

– Я думал не о Менеше.

В пыли виднелась кровь.

– Мы, наверно, ранили его.

– Или так, или он запачкал одежду, пока свежевал Менеша.

– Возможно.

Ход привел к винтовой лестнице, уходящей в самое сердце Дракенфелса. Они обнаружили скелет в древних доспехах, череп которого словно был взорван изнутри. Детлеф содрогнулся. Здесь ужасов больше, чем в Северных Пустошах. Сам Сигмар дважды подумал бы, прежде чем соваться вниз.

Теперь в стенах попадались глазки. Детлеф предположил, что они выведены в глаза портретов, висящих в спальнях. Либо Дракенфелс с изрядной долей иронии размещал столь мелодраматические штуки, либо – что более вероятно – изобрел все эти клише, взятые позднее на вооружение всякими безмозглыми олухами, чтобы зрители холодели от ужаса. Судя по тому, как все шло, Детлеф мог бы ожидать оспариваемых завещаний, побочных наследников, трупов, спрятанных внутри доспехов, и в последнем акте – разоблачения старины управляющего как безумного убийцы.

Потом они дошли до двери и вновь очутились в знакомой части крепости. Именно в ней разместилась труппа.

– Такого быть не может, – не понимал Детлеф. – Мы спускались к месту, где был убит Менеш, и сейчас тоже шли вниз, и оказались там, откуда вышли.

– Это место все такое, – ответила Женевьева. – Тут все ведет вниз, куда бы ты ни шел.

Дверь повернулась обратно, скрывая потайной ход. Она ничем не отличалась от соседних участков стены.

– Крали, а вам не пришло в голову поставить кого-нибудь на страже в этом коридоре? Кого-нибудь, кто смог бы заметить убийцу, с головы до ног покрытого кровью и вылезающего из стены?

Лицо управляющего окаменело.

– Я должен был бросить все силы на обыск замка. Только поэтому вы еще живы.

Детлеф вынужден был признать, что он прав.

– Мы живы, да, но откуда нам знать, не убиты ли остальные в этих комнатах в собственных постелях? Разве что, с нашим-то везением, Лилли Ниссен не тронули.

– Тот, за кем мы гонимся, слишком спешил, чтобы причинить вред еще кому-нибудь. Взгляните, он оставил нам след.

На ковре была кровь. Через несколько футов она исчезла. У двери. Возле ручки виднелся красный мазок.

– Думаю, мы нашли нашего убийцу, – с мрачным удовлетворением заметил Крали.

– Вам не кажется, что это слишком просто? – поинтересовался Детлеф. – Кроме того, там пел не один человек.

– Может, и так. Мы разберемся с сообщниками потом. Но сначала давайте возьмем этого человека. Или кем бы он там ни был...

Дверь была заперта. Крали разрядил пистолет в замок. По всему коридору остальные двери распахнулись, из-за них высунулись головы. Детлеф подумал, что надо будет потом поинтересоваться, чем Козински занимался в номере Лилли Ниссен. Крали пнул дверь ногой, и та с такой силой ударилась о стену, что полетели щепки.

Варгр Бреугель выпрыгнул из постели. Крали взглянул на него и разинул рот. Детлеф протиснулся в комнату, и его словно ударили кулаком под дых.

Его друг и советчик смотрел на него глазами на груди и ладонях.

Но потряс Детлефа взгляд тех его глаз, что были на лице.

Бреугель, монстр, плакал.

II

«Нет большего удовольствия, чем проснуться вместе с солнцем и увидеть, что ты в лесах Империи», – думал Карл-Франц I, отошедший помочиться в кусты. Он прислушивался к птичьим голосам, мысленно называя каждую, чей голос ему удавалось вычленить из щебечущего утреннего хора. Стояло славное весеннее утро, и солнце уже взошло высоко, его лучи струились сквозь кроны высоких деревьев. Сегодня им на пути повстречается олень, Император был уверен в этом. Прошли годы с тех пор, как он последний раз охотился на оленя.

Из лагеря доносились стоны и жалобы тех, кого слишком рано вырвали из сладкого сна. Карлу-Францу забавно было узнать, кто из его высокопоставленных спутников по походу спросонья бывал зол и раздражителен, кто страдал головной болью с похмелья, а кто взлетал на коня, подбодренный голосами птиц и свежестью утренней росы. В огромных железных котлах заваривался травяной чай, повара готовили легкий завтрак.

Кое-кто из достойнейших предпочитал спать в каретах, экипированных всем необходимым и мягких, не уступающих уютной спальне во дворце, но Карлу-Францу хотелось чувствовать между собой и землей одну лишь попону. Императрица не разделяла с ним этого пристрастия и предпочла остаться дома, сославшись на одну из своих вечных болезней, но Люйтпольд, их двенадцатилетний сын и наследник, наслаждался лесной свободой. Тут, конечно, были воины, охранявшие императорскую семью ежесекундно, – Карл-Франц не мог даже свернуть в лес опорожнить мочевой пузырь без того, чтобы за ним тут же не последовала тень с мечом, – но здесь они были под открытым небом. Император чувствовал себя свободным от бремени власти, он получил передышку от удушающих процедур управления страной, отдыхая от противостояния вторжению зла, от борьбы с тьмой.

Выборщик Миденланда, начавший очень громко протестовать с того самого момента, когда точно узнал, кого Освальд нанял ставить для себя пьесу, потирал больную спину и негромко жаловался рыжеволосому пажу, который, кажется, всегда был при нем. Верховный теогонист культа Сигмара, слишком болезненный и старый для такого могучего бога, не высовывал из своего экипажа и кончика носа с той поры, как они покинули Альтдорф, и его храп служил некоторым развлечением. Карл-Франц наблюдал за другими выборщиками и их спутниками, стряхивавшими с себя сон и принимавшимися за чай. В этой поездке он узнал о мужчинах и женщинах, на которых зиждилась Империя, больше, чем за годы встреч при дворе и пышных балов.

Помимо Освальда, который держался в седле так, словно родился на коне и мог бы сбить фазана одним арбалетным выстрелом, единственным выборщиком, казалось, чувствовавшим себя вполне комфортно в этом путешествии, был Старейшина Собрания хафлингов, который все время либо жевал, либо хохотал. Карл-Франц знал, что молодой барон Йоганн фон Мекленберг, выборщик Зюденланда, тоже был настоящим лесным человеком, он провел полжизни в скитаниях в поисках потерянного брата и лишь недавно вернулся в свои владения. Создавалось впечатление, что Йоганн повидал такое, по сравнению с чем увеселительные прогулки вроде этой – сущий пустяк. Он носил свои шрамы как награды и мало говорил. Леди-мэр и глава университета Нулна, графиня Эммануэль фон Либевиц, которую молва называла самой выгодной старой девой Империи, не приобрела себе друзей хныкающими рассказами во всех нуднейших подробностях о сотнях балов-маскарадов и вечеринок, которые она устроила. Карла-Франца и позабавило, и шокировало, когда он понял, что графиня воркует над Люйтпольдом, и не из каких-то там материнских чувств, но потому, что считает будущего Императора идеальной партией для замужества, несмотря на очевидную разницу в возрасте и темпераменте между ними.

Император принял от слуги кружку исходящего паром чаю и залпом выпил горячий сладкий напиток. Выборщик Миденхейма спрашивал, сколько еще они пробудут в пути, и Освальд приблизительно прикидывал. Юный Люйтпольд выскочил из подлеска в перепачканной куртке и с рассыпавшимися волосами, оттолкнув Реснайса Мариенбургского, и притащил к костру еще подергивающегося кролика. Стрела пробила ему заднюю часть туловища. Карл-Франц отметил, что его сын понес свою добычу Освальду, за одобрением. Кронпринц ловко схватил умирающее животное за шею.

– Великолепно, ваше высочество, – сказал выборщик Остланда. – Отличный выстрел.

Люйтпольд, улыбаясь, осмотрелся по сторонам, а Освальд взъерошил его и так всегда растрепанные волосы. Реснайс брезгливо отряхивал одежду. Освальд помахал Карлу-Францу.

– Ваш сын накормит Империю, друг мой.

– Надеюсь. Если ее нужно кормить.

Из своей огромной палатки выбрался талабекландец, с затуманенным взором и небритый. Он взглянул на истекающего кровью кролика в руке Освальда и застонал.

Освальд и Люйтпольд рассмеялись. Карл-Франц присоединился к ним. Вот такой должна быть жизнь Императора: добрые друзья и добрая охота.

– Так. – Освальд сунул палец в рану кролика и прочертил красные линии по щекам Люйтпольда. – Теперь, будущий Император, вы получили боевое крещение.

Люйтпольд подбежал к Карлу-Францу и отсалютовал ему. Император ответил тем же.

– Ну, мой героический сын, теперь тебе, наверно, надо бы умыться и выпить чаю. Может, мы и правим величайшей страной в Известном Мире, но у нас есть Императрица, которая правит нами, и она хотела бы, чтобы тебя тут хорошо кормили и держали в тепле. Мужьям и за меньшие провинности втыкали в глаз колышки для палаток.

Люйтпольд взял свою кружку.

– Ах, папа, но ведь наверняка Император Хальмар был убит за то, что совершенно не годился для трона, а не за его недостатки в семейной жизни. Я, кажется, припоминаю из уроков, что он умер бездетным, так что вряд ли его могли обвинить в том, что он плохо заботится о своих наследниках, если не считать его неспособность обзавестись ими за нехватку отеческих чувств.

– Ты все хорошо запомнил, сын. Теперь умой лицо и пей чай, пока я не отрекся от тебя в пользу твоей маленькой сестры и не вычеркнул тебя из списка наследников.

Все рассмеялись, и Карл-Франц услышал тот искренний, не наигранный хохот во всю глотку, который ему порой удавалось вызвать вместо слабого хихиканья, издаваемого людьми, уверенными в том, что шутки Императора автоматически являются смешными и что всем считающим иначе грозит смертная казнь. В импровизированном загоне послышалось ржание, это конюхи разбудили лошадей.

– Отец, – спросил Люйтпольд, – а что за монахи приходили сюда прошлой ночью?

Карл-Франц был захвачен врасплох.

– Монахи? Я ничего не знаю про монахов. Вы понимаете, о чем говорит парень, Освальд?

Выборщик с отсутствующим взглядом покачал головой. Пожалуй, чересчур отсутствующим, словно хотел что-то скрыть.

– Прошлой ночью, когда все, кроме стражи, спали, меня что-то разбудило, – начал Люйтпольд свою историю. – Меня беспокоило копыто Фортунатто. У него разболталась подкова, и мне показалось, что я слышал его ржание. Я поднялся и пошел к загону, но Фортунатто крепко спал. Мне, наверно, приснился его голос. Когда я возвращался в палатку, то увидел людей, стоящих на краю поляны. Сначала я решил, что это стражники, но потом заметил, что на них длинные одеяния с капюшонами, как у монахов Ульрика...

Верховный жрец культа Ульрика пожал плечами и почесал живот. Все внимательно слушали. Люйтпольд, польщенный их интересом, продолжал:

– Они стояли тихо, но их лица немножко светились, будто подсвеченные фонарями. Я бы попросил их объяснить, что они тут делают, но у меня не было желания всех будить. Мне вдруг ужасно захотелось спать, и я вернулся в палатку. Я решил, что вы знаете, кто это был.

Освальд казался задумчивым.

– Как вы полагаете, мой сын мог видеть неких духов? Мой покойный отец часто видел призраков. Эта способность могла передаться через поколение.

– Я никогда не слышал о таких призраках, – ответил Освальд. – О духах, являющихся в этих лесах, историй множество. Мой друг Руди Вегенер, с которым вы встретитесь в замке Дракенфелс, знает и рассказывал мне местные легенды дюжинами. Но о монахах не имею никакого представления.

Барон фон Мекленберг фыркнул:

– Тогда вы знаете собственные предания хуже, чем должны бы, Освальд. Некроманты и заклинатели духов прекрасно помнят про монахов Дракенфелса.

Карлу-Францу показалось, что Освальду было неловко из-за осведомленности своего коллеги-выборщика. Барон выплеснул остатки чая в костер и продолжал:

– Дракенфелс многих убил в свое время и был достаточно сильным магом, чтобы еще долгое время сохранять власть над своими жертвами после их смерти. Их души оставались при нем, делались его рабами. Некоторые даже становились его приверженцами. Считалось, что они являются в облике монахов. Даже после смерти хозяина они, говорят, продолжали держаться вместе, образовав орден в мире духов. Мы направляемся в крепость Дракенфелса, и, несомненно, жертвы Великого Чародея едут вместе с нами.

III

Прошлой ночью, точно в самый наихудший момент, помощник режиссера заявил Детлефу, что «утро вечера мудренее», и лишился двух передних зубов.

Утром, когда, как и ожидалось, все выглядело еще хуже, чем вчера, Детлеф слегка пожалел о своей несдержанности. Прямо перед рассветом он провалился в сон и, придя теперь в себя, чувствовал боль в ободранных костяшках пальцев. Голова его раскалывалась куда сильнее, чем когда-либо наутро после пьяной оргии, а во рту было такое ощущение, слово в нем полно быстро сохнущей тины.

Слуга принес ему завтрак на подносе и оставил его возле кровати, не отважившись побеспокоить Детлефа. Он набрал в рот холодного чая, пополоскал, чтобы смыть налет с зубов, и выплюнул обратно в чашку. Бекон был жирным, а хлеб – остывшим. Он откусил кусочек и заставил себя проглотить.

Весь ужас случившегося вновь нахлынул на него.

Его лучший друг был странно изменившимся чудовищем, и Хенрик Крали объявил, что он еще и безумец, убивший Руди Вегенера и гнома Менеша.

Минувшей ночью он не стал раздеваться. Теперь он это сделал и нашел приготовленную для него чистую одежду. Он натянул ее на себя, пытаясь разогнать туман в голове. Поскреб заросший щетиной подбородок и решил отложить бритье до того времени, когда его руки перестанут дрожать настолько, чтобы держать бритву.

Детлеф отыскал большую часть труппы в главном зале, все глазели на листок, приколотый к двери и подписанный Хенриком Крали.

Это было сообщение, что убийца пойман и что теперь все будет в порядке. Имя Варгра Бреугеля не упоминалось, и никто еще не заметил, что его среди них нет.

– Готов поспорить, это тот ублюдок Козински, – произнес тихий голос.

– Нет, это не он, – отозвался Козински, нанося кому-то удар.

– А где вампирша? – спросил Джастус.

– Это не она, – сказал Детлеф. – Крали схватил Бреугеля...

Все пораскрывали рты, не веря.

– Но это и не он тоже. По крайней мере, я не удовлетворен доказательствами. Где Женевьева?

Никто не знал.

Детлеф отыскал ее в спальне, замертво лежащей в постели. Она не дышала, но он ощущал медленные удары ее сердца. Ее было не добудиться.

Даже в его теперешнем растрепанном состоянии он нашел время осмотреться. На туалетном столике лежали книги, исписанные какой-то мудреной разновидностью бретонского, которую Детлеф мог узнать, но не прочесть. Дневники Женевьевы? Это должно быть интересное чтиво. Зеркало занавешивал шарф.

«Странно, должно быть, забыть, как выглядит собственное лицо», – подумалось Детлефу.

Во всем остальном это была обычная, как у любой женщины, комната. Чемоданы с одеждой, несколько буклетов, ключи и монеты на тумбочке, портрет, размером с икону, пары, одетой по моде семисотлетней давности. На кресле лежала копия сценария «Дракенфелса», с примечаниями очень мелким почерком. Надо бы спросить ее об этом. Может, она изучает свою роль? Точнее, роль Лилли Ниссен. Когда она не проснулась в течение одной-двух минут, Детлеф оставил ее в покое спать сном нежити.

Он отыскал Рейнхарда Жесснера и велел ему занять труппу повторением ролей, пока он займется Бреугелем. Молодой актер сразу все понял и успешно загнал компанию за работу.

По всей крепости были развешаны объявления Крали, содержащие приказы и бессильные объяснить ситуацию. Он, должно быть, не спал всю ночь, ставя на них свою подпись.

Детлеф отыскал их в конюшне, временно превращенной в тюрьму и камеру для допросов. Его привели туда звуки ударов.

Они освободили одно стойло и приковали там обнаженного Бреугеля, словно зверя. Крали сидел на табурете и задавал вопросы, а перемазанный чернилами писарь пером, торчащим выше его шляпы, царапал на бумаге протокол допроса. Интересно, как он записывает вопли.

Один из алебардщиков Крали стоял голый по пояс, тело его было красным и потным. Натянув латные рукавицы, он жестоко избивал Бреугеля.

Лицо пленника заливала кровь. Остальное тело сочилось желтоватой жидкостью.

«Даже если бы Бреугелю было что ответить, он не смог бы этого сделать», – подумал Детлеф.

– Чем это вы заняты, Крали? Вы идиот!

– Получаю признание. Кронпринц хотел бы, чтобы все проблемы были улажены до того, как он приедет сюда.

– Думаю, если бы вы пару раз ударили меня этими рукавицами, я бы тоже сознался. Наверняка даже такой кретин, как вы, знает, почему пытки вышли из моды. Если, конечно, они не доставляют вам наслаждения.

Крали встал. Его сапоги покрывал желтый ихор Бреугеля. Он был свежевыбрит, в безупречно белом шарфе. Не похоже было, что он провел ночь, лазая по потайным ходам и участвуя в потасовках.

– Существуют подробности, известные только убийце. Их мы и стараемся выяснить.

– А что если он не убийца?

Крали скривил губы:

– Думаю, это маловероятно, учитывая доказательства, не так ли?

– Доказательства! Убийца просто провел окровавленной ладонью по двери, чтобы указать вам на подходящего козла отпущения, и вы сделали в точности все, что он хотел. На такую старую уловку не попался бы и девятилетний ребенок!

Палач с силой ударил Бреугеля в живот, покрытый множеством не поддающихся описанию отростков. Некоторые из глаз на груди карлика были выколоты. Еще один из людей Крали разогревал жаровню и раскладывал на ней кузнечные щипцы. В Остланде явно не позабыли пыточное искусство. Хотел бы Детлеф знать, как отреагировал бы на это добрый принц Освальд.

– Я основывался не на окровавленной двери, мистер Зирк. Я основывался на том, что... этот чудовищный урод, это порождение Хаоса...

Рты вокруг талии Бреугеля разинулись, выстрелив длинными языками. Палач вскрикнул:

– Оно жалит!

На его руке вспухли синие рубцы.

– Через три дня ты умрешь, – произнес Бреугель на удивление безучастно.

Палач отшатнулся, занося руку для удара. Потом его глаза наполнились паникой. Он сжал пострадавшую руку другой, словно пытаясь выдавить яд.

– Ты не можешь знать этого, Бреугель, – сказал Детлеф. – Ты никогда никого не жалил прежде.

Бреугель рассмеялся, в горле у него забулькала жидкость.

– Это верно.

Палач, похоже, вздохнул с облегчением и злобно ткнул Бреугеля кулаком. Брызнула кровь. Пол в стойле был липким от разных вытекающих из тела Бреугеля жидкостей. Пахло отвратительно. Писарь наскоро царапал бумагу, записывая случившееся для потомков.

– Крали, могу я поговорить со своим другом?

Управляющий пожал плечами.

– Наедине?

Крали кивнул, поднялся и вышел из стойла. Палач последовал за ним, потирая зудящую руку. Писарь тоже ретировался, бормоча что-то о правилах судопроизводства.

– Могу я что-то для тебя сделать? – спросил Детлеф.

– Хорошо бы воды.

Детлеф зачерпнул ковшом воды из стоящей тут же бадьи и поднес к губам друга. Ему было странно находиться совсем рядом с таким исковерканным существом, но он подавил отвращение. Бреугель начал с хлюпаньем пить, закашлялся, и вода струйкой потекла назад из разбитого рта. Но горло его работало, и он сумел проглотить немного. Обессиленный, он повис на своих цепях и выжидающе взглянул на Детлефа.

– Ну, давай, – сказал он, – спрашивай...

– Спрашивать о чем?

– Не я ли выпотрошил Руди и выковырял его глаза. И не проделал ли то же самое с Менешем.

Детлеф поколебался.

– Хорошо, спрошу.

Глаза Бреугеля снова наполнились слезами. У него был такой вид, словно его предали.

– Мог бы спросить и вслух. Так больнее. Боль – самое главное во всем этом.

Детлеф сглотнул.

– Ты убил их? Руди и Менеша?

Беззубый рот Бреугеля скривился в болезненной усмешке.

– А ты как думаешь?

– Ох, да брось ты, Варгр. Это же я, Детлеф Зирк, не какой-то посторонний! Мы работали вместе... сколько лет? Ты остался мне верен в «Истории Сигмара» и думаешь, что я собираюсь бросить тебя, потому что ты...

Он пытался найти слово. Бреугель подсказал его:

– Мутант. Сейчас их... нас называют так. Да, я порождение Хаоса. Посмотри на меня...

Бреугель запульсировал, из его тела появились какие-то удивительные органы.

– Это странная болезнь. Я не знаю, умираю от нее или возрождаюсь. Если бы я был писателем, как ты, тогда, может, сумел бы описать, на что это похоже.

– Это больно?

– Временами. А порой это... довольно приятно, как ни странно. Я могу не чувствовать боль, если захочу. Иначе Крали уже давно добился бы от меня замечательного признания. К несчастью, я не могу защитить себя незнанием, понимаешь? Эти щупальца на животе способны видеть главные мысли в сознании людей. Я знаю все подробности убийств, которые Крали хочет выбить и выжечь из меня. Так же как знаю твои настоящие чувства к тому, чем я стал...

Внутри у Детлефа все сжалось, и он выпалил извинения.

– Не огорчайся. Мне самому отвратительно то, во что я превратился. Я всегда был отвратителен себе. Так что ничего нового. Я вовсе тебя не виню. Ты единственный, кто когда-либо давал мне шанс. Я собираюсь вскоре умереть и хотел бы, чтобы ты знал, как я благодарен тебе за твою дружбу.

– Варгр, я не дам Крали убить тебя.

– Нет, не дашь. Я могу сам решать, жить или умереть. Я могу остановить свое сердце, выгрызть его зубами, которые выросли у меня в груди. И я собираюсь сделать это.

– Но Освальд справедливый человек. Он не станет смотреть, как тебя вешают за убийства, которых ты не совершал.

Ресницы Бреугеля извивались и меняли цвет.

– Нет, но как насчет того, чтобы увидеть меня на виселице за убийства, которые я совершу? Даже просто за то, что я такой. Я меняюсь...

– Это ясно.

– Не только тело. Мой разум меняется тоже. У меня возникают новые влечения. Варп-камень извращает умы так же, как и тела. Я забываю известные вещи, в голову приходят странные мысли, странные желания. Я очень меняюсь. Я мог бы уйти в Пустоши и затеряться среди орд Хаоса, присоединившись к прочим монстрам. Но тогда я уже не был бы больше собой. Я теряю Варгра Бреугеля и не думаю, что хочу жить, сделавшись тем, во что вот-вот превращусь.

Бреугель стиснул зубы и выпрямился в цепях. В груди у него громко заскрежетало. Его ресницы потемнели и растопырились, будто толстые сосиски.

Примчался обратно Крали со своими людьми.

– Что творит эта скотина? – спросил управляющий.

Детлеф развернулся и ударил его в брюхо, еще больше разбивая костяшки пальцев. Крали сложился пополам, ругаясь и кашляя. Детлеф хотел ударить его еще раз, но у него было слишком много других забот.

Туловище Бреугеля начало раздуваться, и он вырвал цепи из стены. Улыбаясь, он направился к Крали. Доверенный человек принца завопил, когда монстр подошел к нему. Бреугель загрохотал цепями и с силой ударил своего мучителя по лицу. Он продолжал увеличиваться в размерах, на коже его появились трещины. Глаза выпучились, словно фурункулы. Он глубоко вздохнул, наполняя легкие воздухом.

Детлеф отступил, чтобы его не забрызгало. Палач пошатнулся и, пытаясь удержать равновесие, схватился за полную раскалённых углей жаровню. Он взвыл, когда его рука начала поджариваться. Бреугель с могучим вздохом развалился на куски.

– Желаю удачи с пьесой, – произнес Варгр Бреугель, умирая.

IV

Когда тремя днями позже прибыл отряд Императора, положение было настолько близко к нормальному, насколько возможно. Детлеф лично руководил погребением Варгра Бреугеля и проинформировал Хенрика Крали, чтобы тот, ради своего же блага, не попадался ему на дороге. Крали развесил объявления о том, что Бреугель и был убийцей, и бубнил своим людям, что каждый день, прошедший без очередного зверства, доказывает его правоту. Если у карлика и имелись сообщники, управляющий не слишком-то усердствовал в их розыске. Частным образом он высказывал мнение, что голоса, которые они слышали в комнате, где был убит Менеш, принадлежали демонам, которых вызывал Бреугель своим нечестивым ритуалом.

Был Бреугель убийцей или нет, но труппа очень сожалела о нем. Детлеф отменил утреннюю репетицию, чтобы все могли присутствовать на похоронах его заместителя. Детлеф похоронил его на горном склоне, за стенами крепости. Джастус, как-никак духовное лицо, прочел молитву, а Детлеф произнес краткую речь. Единственной персоной, не замеченной на похоронах, была Лилли Ниссен, да и на репетициях ее в последнее время особо не видели. У Бреугеля было больше друзей, чем он думал. Детлеф поклялся, что, когда приедет Освальд, он поквитается с Крали, которого считал убийцей своего друга.

Представление уже обрело свои окончательные очертания. Детлеф целый день просидел на репетиции, ничего не дополнив, не исключив и не изменив ни в одной роли, и вся труппа разразилась восторженными криками. Он достал свою исчерканную каракулями рукопись и объявил, что работа над текстом закончена. Потом он прочитал пятидесятиминутную лекцию о наиболее сильных сторонах пьесы, стращая, укоряя, льстя, обхаживая тех, кто заслуживал того, и приведя в восторг своих сторонников разговорами о духе их спектакля. Наблюдая из зала – в роли его заменял дублер, – Детлеф отметил, что единственным пустым местом оставалась Лилли, и с этим действительно ничего нельзя было поделать. По крайней мере, выглядела она потрясающе, с зубами или без, и ее мрачность можно было легко принять за отстраненность нежити, даже если это не соответствовало характеру пьесы и ожиданиям любого, кто встречал настоящую Женевьеву Дьедонне. О своей игре он сказать ничего не мог. Это была одна из задач Бреугеля – не давать ему покоя как актеру, тогда как сам он мог быть слишком поглощен другими деталями постановки. Он надеялся, что его друг не будет слишком строго судить его из загробного мира, и старался воздерживаться от переигрывания, на что постоянно указывал ему Бреугель.

Когда ранним утром появились гонцы, возвестившие о скором прибытии Императора и выборщиков, Детлеф был настолько уверен в успехе, что отменил дневную репетицию и разрешил членам труппы заниматься своими делами. Отдохнув и расслабившись, они станут играть лучше. И он знал, что они будут ему благодарны за возможность поглазеть на богатых и знаменитых людей. Не одна юная актриса или музыкант исчезли сейчас в своих спальнях, извлекая на свет самые соблазнительные и/или откровенные наряды, в надежде заполучить богатого покровителя из императорской свиты.

Император Карл-Франц въехал в замок Дракенфелс во главе каравана, Освальд – теперь великий принц Освальд – чуть позади него, рядом с сыном императора Люйтпольдом, изо всех сил старавшимся не отставать. Император помахал рукой, и собравшиеся актеры приветствовали его громкими возгласами. Остатки каравана проскрипели и прогрохотали через ворота замка, и внутренний двор заполонили конюхи, кучера и слуги. Благородные персоны покинули кареты и были препровождены в роскошные апартаменты, приготовленные для них в противоположном от занятого актерами крыле крепости. Детлеф услышал, как Иллона Хорвати с завистью обсуждала до смешного обвешанный драгоценностями дорожный наряд графини Эммануэль фон Либевиц. Он узнал выборщика Миденланда, который отвел взгляд и, бледный, устремился прочь, на поиски уборной. Некоторые плохо переносят дорогу. Крали опередил Детлефа и первым заговорил с Освальдом. Он кратко отрапортовал, и актер увидел, что лицо выборщика сделалось серьезным.

Освальд подошел к Детлефу, оставив Крали разбираться с толпой вновь прибывших стражников.

– Скверное дело.

– Да, ваше высочество, и ваш слуга сделал его еще хуже.

Освальд был мрачен.

– Я тоже так думаю.

– Варгр Бреугель был ни в чем не виновен.

– Но все же он был измененный.

– Это само по себе не является преступлением.

– Теперь, возможно, нет. Общество меняется. Тем не менее, я уверяю вас, что на этом дело не закончится. Будут предприняты шаги. Вам сообщат.

Юный Люйтпольд подбежал к Освальду и взволнованно потянул его за плащ. Потом он заметил Детлефа и из нормального мальчишки, которого втиснули в дурацкую солдатскую форму, превратился в маленького аристократа с соответствующими манерами и осанкой.

– Люйтпольд из рода Вильгельма Второго, позвольте представить вам Детлефа Зирка.

Зирк поклонился, взмахнув рукою перед собой. Мальчик ответил тем же.

– Для меня это большая честь, ваше высочество.

Выполнив свой долг, Люйтпольд вновь перенес внимание на Освальда.

– Покажите мне, где вы победили чудовище, Освальд. И где вашего учителя убил гном Ули, и где горгульи вылетели из стен...

Освальд засмеялся, но не особенно весело.

– Это может подождать до представления Детлефа. Вы все узнаете из него.

Будущий Император умчался прочь, один шелковый чулок у него сбился и сполз на щиколотку. «Освальд больше похож на гордого родителя, чем Карл-Франц», – подумал Детлеф. Потом великий принц снова посерьезнел, словно осознав вдруг, куда вернулся.

– Знаете, а мы не проходили через внутренний двор, – сказал он. – Я увидел его лишь потом, при свете солнца. Мы вошли через ворота над пропастью, которые находятся в том крыле замка.

Он указал. Днем Дракенфелс был всего лишь обычной горной крепостью. Ужас выползал наружу лишь ночью.

– Там я и увидел Сиура Йехана, моего самого давнего друга, с вырванным горлом, из которого вытекала последняя кровь.

– Мы все потеряли друзей, ваше высочество.

Освальд уставился на Детлефа, точно впервые увидел его.

– Простите. Значит, это место потребовало новых жертв. Иногда я думаю, что следовало бы снести крепость и разбросать ее камни, а после засыпать это место солью и серебром.

– Но тогда вы не смогли бы устроить здесь этот спектакль.

– Наверно, нет.

Детлеф не мог не заметить, что Освальд, казалось, сильнее огорчен гибелью Сиура Йехана двадцать пять лет назад, чем смертями Руди Вегенера и Менеша на этой неделе. Аристократ стал более толстокожим со времени первого визита сюда. Юный герой из пьесы Детлефа был похоронен внутри опытного политика, важного государственного деятеля.

К ним приблизился энергичный человек в самом начале средних лет. Он снял церемониальное одеяние, и Детлефу понадобилось некоторое время, чтобы узнать его в простом черном дорожном костюме.

Император Карл-Франц из Дома Вильгельма Второго протянул руку. Детлеф не знал, пожимать ее или целовать, и предпочел сделать и то и другое. К своему изумлению, он сразу понял, что этот человек ему нравится.

– Мы наслышаны о вашей работе, Зирк. Надеюсь, вы не разочаруете нас завтрашней ночью.

– Постараюсь, ваше величество.

– О большем мы и не просим. Освальд, пойдемте к столу. Я умираю с голоду.

Карл-Франц и Освальд удалились рука об руку.

«Вот они, – подумал Детлеф, – гиганты, истинные боги, чьи прихоти изменяют ход наших жизней, из-за чьих ошибок гибнут тысячи, и чьи добродетели будут жить в веках. Подобно крепости Дракенфелс, они не кажутся такими значительными при свете дня».

Появилась Женевьева, прячущаяся за своими странными темными стеклами, и устремилась за Освальдом.

На миг Детлеф задумался, не называется ли то, что он сейчас испытывает, ревностью.

V

Пока Освальд развлекал Карла-Франца и выборщиков в одном крыле крепости, а Детлеф наблюдал за ходом генеральной репетиции в другом, Антон Вейдт готовился покинуть Дракенфелс. Он извлек оружие из тайников, устроенных в комнате, и почистил его. Он обернул моток веревки вокруг тощей талии. Он уложил еды на три дня в горах. И он позволил себе сигару, затягиваясь дымом и стараясь сдержать спазмы в груди.

Он человек неглупый. Эржбет мертва. Руди мертв. Менеш мертв. Он может последовать за ними. Леди вампирша и великий принц, может, и глупы настолько, чтобы остаться и накликать свою судьбу, но Вейдт уходит сейчас же.

Двадцать пять лет назад было то же самое. Конрадин мертв. Хайнрот мертв. Сиур Йехан мертв. Гном Ули мертв. Стеллан, маг, мертв. Другие, чьи имена он не мог даже вспомнить, мертвы. И Вейдт один в темноте, ожидающий смерти.

Иногда он гадал, не умер ли на самом деле в коридорах этого замка и не была ли остальная его жизнь лишь сном или ночным кошмаром? Чем больше точил его изнутри черный краб, тем сильнее он чувствовал, как его тянет обратно, к тем часам во тьме с медленно расползающейся по телу отравой.

Он часто просыпался по ночам в уверенности, что матрас под ним – это каменный пол замка Дракенфелс.

Может, прошли всего лишь минуты с того мига, как Освальд и другие оставили его умирать там? Может, он вообразил весь ход своей жизни в эти недолгие мгновения забытья? В темноте события двадцатипятилетней давности казались сном. Как он только мог поверить, что такое смутное, ничтожное существование было реальностью?

Эти тоскливые мысли – свидетельство того, насколько опасно это место. Он никогда не должен был возвращаться. Всех золотых крон Империи недостаточно, чтобы заставить человека совершить самоубийство.

Он хорошо выбрал время, когда Освальд занят своей пирушкой, а Детлеф – представлением. Повсюду стража, но они не подозревают, что кто-то попытается бежать. У него не должно возникнуть проблем. А если он все-таки наткнется на какого-нибудь неугомонного алебардщика, на то у него есть стреляющий дротиками пистолет и короткий меч.

На самом деле у него не было оснований считать, что он не мог бы просто сказать Освальду, что уходит, и покинуть Дракенфелс открыто. Но он не собирался зависеть от прихотей великого принца. Освальд с одинаковой легкостью мог и бросить его в тюрьму, и отпустить на свободу, и невозможно предположить, насколько важен Вейдт для живых картин принца.

Надев свою старую охотничью одежду, он покинул комнату и прокрался во внутренний двор. Двор был хорошо освещен, и в нем толпилось чересчур много воинов. Крали лично надзирал за караульными, фанатично посвятив себя обеспечению безопасности императорской свиты в попытке оправдать свои прежние действия. Огромные ворота были закрыты, и Вейдту, чтобы удрать, пришлось бы лезть через стену. Риск был слишком велик.

Надо было ему уходить из крепости тем же путем, каким они пришли сюда годы назад, через ворота на вершине скалы над пропастью. У него есть веревка, и руки у него цепкие, как прежде. Он мог бы перевалить через горы, удрать в Бретонию. Там Освальд нипочем не достанет его, и там достаточно преступников, чтобы его брюхо было сыто. Он старился бы среди бретонских девушек и бретонского вина, и, может быть, сердце его не выдержало бы этого изобилия и разорвалось раньше, чем краб убьет его.

Недели назад, когда они прибыли в крепость, он прошел по пути их первой экспедиции, отыскивая место, где лежал без чувств, пока Освальд убивал Дракенфелса. Он не сумел его найти. Один коридор казался похожим на другой. Теперь он проходил этот маршрут снова, только шел в обратную сторону, стремясь на волю. Он миновал прекрасный зал, где актеры заново воссоздавали сцену смерти Дракенфелса, потом медленно пошел по коридору, где Руди угодил в деревянные челюсти ловушки. Впереди были место его страданий, зал отравленного пира, камни горгулий, заколдованная дверь, которая убила Стеллана, и наружная стена.

Его боли в последние несколько дней поутихли. Удобное жилье и хорошая пища сделали свое дело. Роскошь успокоила его, и он сознательно игнорировал опасность. Но теперь толстый старый Руди умер, и однорукий Менеш, и бедная безумная Эржбет. Похоронены без глаз. Как и он, они должны были погибнуть здесь четверть века назад, но цеплялись за жизнь и после того, как их время вышло. Вейдт собирался цепляться чуть дольше, с чуть большим упорством.

Он брел уже многие часы, дольше, чем ожидал, отдыхая время от времени в укромных уголках. Генеральная репетиция, должно быть, уже закончилась, пир утих. Эта часть крепости была пустынна – точнее, заброшена, и никто не стоял между Вейдтом и безопасностью ночи за стенами. Руди нашли здесь. И комната, где с Менеша содрали шкуру, находилась всего лишь в нескольких поворотах коридора отсюда.

Теперь он снова чувствовал краба, чувствовал, как тот шевелится внутри него. Сердце в груди было тяжелым, как камень, суставы болели. Он был уверен, что под одеждой истекает кровью. Он должен сдерживать приступы кашля, чтобы не привлечь внимание стражников. Или кого-нибудь еще похуже.

Вейдт еле волочил ноги, словно шел вброд по густой грязи. И он вспомнил про яд горгульи, текущий в его венах, превращающий его плоть в подобие камня. Может быть, эта слабость лишь дремала в нем все эти годы, дожидаясь, когда он вернется в Дракенфелс, чтобы поразить его снова?

По лицу стекало что-то влажное. Он прикоснулся рукой к месту, где была та царапина, и увидел, что оно кровоточит. Рана, нанесенная рогом горгульи, открылась опять.

Он споткнулся, пытаясь заставить себя двигаться дальше, и полетел носом вперед. От удара о камни в голове зазвенело. Он инстинктивно нажал на курок, и пистолет выстрелил. Он скорее услышал, чем почувствовал, как дротик со свистом пролетел над полом и вонзился ему в бедро. Потом пришла боль. Он перекатывался и ерзал, пока не добрался до стены позади себя. Дротик согнулся, но наконечник глубоко засел в мышце. Он зажал древко в кулаке и потянул, и оно выскользнуло из его пальцев, в них осталась лишь пустота. Он не мог ухватить дротик настолько сильно, чтобы вырвать его из ноги.

Уставший, он позволил сну овладеть им...

...и проснулся, настороженный. Боль в ноге пробивалась сквозь смутные чувства.

В коридоре вместе с ним были люди. Его старые товарищи. Там была Эржбет, робеющая, с длинными волосами, закрывающими лицо. И Руди, его ставшая свободной кожа шлепала о скелет. И Менеш, сочащийся кровью, придерживающий кишки лишенной кожи рукой. Были и другие. Сиур Йехан с разорванным горлом, Хайнрот, с костями снаружи и кожей внутри, облако висящих в воздухе частичек плоти, очертаниями отдаленно напоминающее мага Стеллана. И человек в маске, человек, который был не совсем Дракенфелс, но который мог стать им на мгновение, человек, которому нужны глаза Вейдта.

Он понял, что отыскал, наконец, то место.

VI

На императорском пиру у Женевьевы было такое чувство, будто ее посадили за детский стол. В то время как Освальд и Карл-Франц сидели за главным столом, в окружении остальных выборщиков, Женевьеву сочли достойным украшением для второго стола, за которым командовал Люйтпольд, сын Императора. Наследник взволнованно допытывался у нее про Дракенфелса, но с разочарованием узнал, что она лежала без сознания во время рукопашной схватки Освальда с Великим Чародеем. Потом к Женевьеве прилипла прыщавая дочь баронессы Марлен Клотильда, весь мир для которой ограничивался ее гардеробной и картой танцев. Почти восемнадцатилетняя девица упорно обращалась с ней как с малолетним ребенком, стараясь подчеркнуть собственную взрослость. Женевьева с некоторым изумлением поняла, что девчонка понятия не имеет, кто она такая, а главное, сколько ей лет.

Она ела мало и ничего не пила. Порой она могла отведать чего-нибудь просто ради вкуса, но не нуждалась в мясе и хлебе, чтобы существовать, и часто слишком простая пища вызывала у нее запор и плохое самочувствие. Она едва ли могла припомнить, что значит есть, потому что нуждаешься в еде.

Матиас, советник великого теогониста культа Сигмара, нервно спросил, танцует ли она, и она с чрезмерной поспешностью ответила отрицательно. До конца обеда он не поднимал больше взгляда от тарелки.

Она продолжала посматривать в сторону главного стола, наблюдая за теми, кто там сидел. Освальд был спокоен, расслаблен и казался довольным. Графиня Эммануэль пыталась затмить всех в зале своим блеском, и Клотильда уже восторженно распиналась о ее шлейфе длиной двадцать футов с вышитым на нем генеалогическим древом императорского рода и пересекающейся с ним веткой фон Либевицев, о ее ожерелье из трехсот отборных сапфиров и о глубоком вырезе лифа ее золотистого платья.

Женевьева пришла к заключению, что в облегающие одежды графини подложены подушечки. Никакая женщина не смогла бы заполнить своими настоящими прелестями такое количество китового уса и шелка.

Когда генеральная репетиция окончилась, к пиру присоединились избранные члены труппы. Вошел Детлеф, неловко ведя под руку Лилли Ниссен, и актрису представили двору. Кое-кто из выборщиков был воспитан настолько хорошо, что покраснел, а другие – настолько плохо, что открыто пустили слюну. Женевьеве доставили удовольствие откровенно ненавидящие взгляды, которыми обменялись Лилли и графиня Эммануэль. Их одеяния соперничали друг с другом в безвкусии и неудобстве. Лилли не могла тягаться с родом фон Либевицев в том, что касалось стоимости, хоть на ней было достаточно драгоценностей, чтобы затмить старую ведьму, но она, безусловно, могла демонстрировать больше розовой кожи сквозь разрезы на платье и чулки в сеточку. Графиня и актриса поцеловали одна другую в щечку, не касаясь губами кожи, и сделали друг другу комплименты по поводу того, как молодо они выглядят, брызжа ядом при каждом слове.

«И это меня-то называют кровопийцей», – подумала Женевьева.

– Вы знаете, – обратилась Женевьева к Клотильде, постоянно забывающей, что ей еще нет восемнадцати, – я, наверно, единственная женщина в этом зале, которой никогда не приходится лгать насчет своего возраста.

Девушка нервно хихикнула. Женевьева поняла, что оскалила клыки, и с притворной скромностью поджала губы.

– Я знаю, сколько вам лет, – заявил Люйтпольд. – Из баллады про Освальда и Женевьеву. Вам шестьсот тридцать восемь.

Клотильда поперхнулась разбавленным водой вином, изрядно попортив платье.

– Это было двадцать пять лет назад, ваше высочество, – отозвалась Женевьева.

– А, тогда вам должно быть... – Люйтпольд прижал язык к щеке, считая в уме: – ...Шестьсот шестьдесят три.

– Вот это верно, ваше высочество. – Она подняла бокал в знак одобрения; но не поднесла его к губам.

Трапеза была окончена, и компания поднялась. Клотильда держалась от нее как можно дальше, и Женевьеве стало немножко жаль девочку. Она напомнила ей одну из сестер, Сириэль.

Люйтпольд был теперь очень заботлив.

– Давайте сходим, поговорим с папой. Он терпеть не может Миденхейм и Талабхейм. Он захочет, чтобы его спасли.

Будущий Император сопроводил ее к кучке высокопоставленных лизоблюдов, собравшихся вокруг Карла-Франца. Лилли из кожи вон лезла, чтобы привлечь внимание несговорчивого на вид молодого мужчины, который, как полагала Женевьева, был выборщиком Зюденланда, но не слишком преуспела. Графиня Эммануэль хлопала ресницами в сторону Детлефа. В Южных Землях Женевьева видела огромных черных кошек, вполне мирно уживавшихся друг с другом над останками оленя, а потом рвущих в кровавые клочья лоснящиеся шкуры соперниц. Теперь, когда графиня и Лилли мурлыкали друг с другом, она будто видела выпущенные из мягких подушечек когти.

Женевьева чувствовала себя в этой компании ребенком. Их взаимоотношения были такими сложными, а то, что она читала на поверхности их разума, настолько резко противоречило тому, что они говорили. Однако это было не хуже, чем двор Первого Дома Парравона. А о Карле-Франце у нее сложилось мнение едва ли не лучшее, чем о любом другом наделенном властью человеке, которого она когда-либо встречала.

Благоразумно пригласили музыкантов Хуберманна, и начались танцы. Не веселые и страстные, как на вечеринке бедного Руди, но утонченный ритуал, лишь слегка изменившийся с тех времен, когда она еще девочкой – ровесницей Люйтпольда – разучила его. Он не имел никакого отношения к удовольствию, это была церемония и подтверждение места каждого танцора в непоколебимом мировом порядке. В отсутствие жены Карл-Франц повел танец с графиней Эммануэль, и вид у него был куда более веселый, чем у нее, после того как он заглянул ей в ложбинку между грудей.

Освальд сослался на усталость после похода и сел за свой стол. Лилли навязалась выборщику из Зюденланда, который лениво наступал ей на ноги и упрямо не попадал в такт. Детлеф пригласил Женевьеву, но она пообещала первую павану другому.

Люйтпольд был рослым для своего возраста, поэтому они славно танцевали вместе – самый юный и самая старая в этом зале. Она коснулась его разума и ощутила, как он взволнован этим событием. Он предвкушал спектакль и новую охоту с дядей Освальдом. В дальнейшем его ожидали Империя и корона, но сейчас ему было не до них. Она обнаружила, что льнет к этому обыкновенному мальчику в нарядной одежде, чувствуя в нем надежду на будущее, до которого она неизбежно должна была дожить.

Детлеф увел ее у наследника Империи, и она поняла, что он столь настойчив отчасти потому, что хотел быть с нею, а отчасти – оттого, что заподозрил о ее намерениях насчет Люйтпольда. Молодая кровь могла быть такой соблазнительной.

Они танцевали вместе до конца вечера. В какой-то момент Освальд выскользнул из зала. Женевьева почувствовала его отсутствие не так остро, как присутствие Детлефа, и они продолжали держать друг друга в объятиях.

После пира она оставалась возбужденной, но неудовлетворенной. Теперь ее томила жажда. А рядом был Детлеф с текущей по жилам горячей кровью.

Этой ночью в спальне Женевьевы Детлеф отдал себя ей. Она расстегнула его куртку и сняла ее, потом распустила шнуровку на его рубашке. Его руки были у нее в волосах, его поцелуи – на ее челе. Она деликатно прокусила острыми зубами дырочку в складке кожи у Детлефа на шее, лишь чуть задев главную артерию, и посмаковала на языке кровь гения. В его крови было все то, чем был он сам. Жадно глотая бьющую ключом алую жидкость, она узнавала о его прошлом, его будущем, его секретах, его страхах, его амбициях. Потом она присосалась к нему, как пиявка, пока он отвечал на ее ласки, и пила жадно, пачкая губы. Кровь была теплая и соленая, Женевьева глотала ее, и она приятно стекала по задней стенке глотки.

Она позабыла про Освальда фон Кёнигсвальда и прильнула к Детлефу Зирку.

VII

Вечный Дракенфелс пристально глядел на свое скрытое под маской лицо в зеркале, всматривался в недобрые глаза, наслаждаясь могуществом, которое, он чувствовал, пробуждается в нем. Он согнул руки, ощущая силу, разливающуюся по мышцам вместе с током крови. Он провел заостренным языком по длинным зубам. Тело его под доспехами было мокрым от пота после недавнего напряжения. Он так близок к цели. Нужно выпить воды, восполнить потерю жидкости. У зеркала стояли кувшин и кубок. Он сдернул маску с лица...

...и Ласло Лёвенштейн налил себе воды.

– Потрясающе, Лас. Ты был просто ужасен! – Этот идиот Жесснер хлопнул его по спине. – У меня кровь застыла в жилах.

– Благодарю.

Скоро Лёвенштейну не придется соблюдать вежливость, не придется кланяться никому, ни императору, ни директору. Он смотрел на маску в своей руке и видел свое настоящее лицо.

Когда Жесснер ушел, он принялся снимать грим, наложенный вокруг глаз. Потом подновил тонкий слой румян, которые накладывал на лишенное красок лицо. Завтра ему не нужно будет прибегать к этому обману, он сможет показать себя таким, какой он есть. Изменения пока еще в основном скрыты под кожей, но скоро новые кости проткнут ее насквозь. Скоро доспехи Великого Чародея придутся ему по-настоящему впору. Скоро...

Спустя долгое время после того, как все разошлись из гримерных, Лёвенштейн ушел тоже. Он направился в ту часть крепости, где ждал его покровитель. Работа предстояла большая, но Лёвенштейн уже научился ловко справляться с ней.

Человек в маске стоял над трупом, скрестив руки на груди. Никого из духов при нем не было.

– Кости, – проговорил покровитель. – На этот раз нам нужны кости.

Ножи Лёвенштейна работали быстро. Он искусно срезал филе с Антона Вейдта, отделяя мясо от костей, и вскоре остался один голый скелет. В красной мякоти обнаружились волокнистые комки какой-то черной дряни, он такого никогда раньше не видел, но они разрезались ножом, как обычное мясо.

– Не забудь глаза.

Два движения, и дело было сделано. Лёвенштейн представил, как покровитель улыбается под маской.

– Хорошая работа, Лёвенштейн. Мы почти собрали все целиком. Сердце, мясо, кожа, жизненно важные органы, кости. От госпожи вампирши нам понадобится кровь...

– А от великого принца? От убийцы Чародея?

Человек в маске помедлил.

– От него, Лёвенштейн... от него мы возьмем всё.

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

I

Час до поднятия занавеса. Ничто в целом мире не сравнимо с ним. Любая эмоция усилена тысячекратно. Зуд в местах любовных укусов, скрытых теперь под высоким воротником костюма принца Освальда, возбуждал его. Воздух гримерных был заряжен электричеством. Он сидел в кресле, накладывая грим, успокаивая себя, вживаясь в роль. Двадцать пять лет назад принц Освальд одержал свою величайшую победу в главном зале замка Дракенфелс. Сегодняшней ночью сражение повторится, но это станет победой Детлефа Зирка.

Он был юным Освальдом, собирающим воедино всю свою отвагу, перед тем как осмелиться бросить вызов Великому Чародею.

Он потирал свежевыбритый подбородок и теребил усы. Бутылка вина неоткрытой стояла на столе. Записки с пожеланиями удачи лежали разложенные по степени значимости. Тут было даже сдержанное послание от выборщика Миденланда, который, должно быть, молил богов, чтобы Детлеф споткнулся о меч в первом же выходе и порвал штаны в любовных сценах. Он бросил взгляд через плечо, на сгорбленную тень, которую заметил в зеркале. Сгорбленную тень там, где никого не должно было быть.

Это был небрежно брошенный плащ. Он взял его, свернул и отложил в сторону. Маленькое кресло Варгра Бреугеля было пусто.

– Ради тебя, друг мой, – поклялся Детлеф. – Не ради Императора, не ради Освальда. Ради тебя.

Детлеф попытался представить, что Бреугель здесь, но тщетно. Никого не было.

Он нервничал, но чувствовал себя нормально. Он знал, что шестичасовое представление потребует от него величайшего напряжения всех сил. Он опасался, что Женевьева высосала из него слишком много энергии. С другой стороны, после ее поцелуев он чувствовал себя бодрее вдвое, словно она поделилась с ним своей силой. Он ощущал, что способен вынести тяжесть этой роли. Он обладал запасом сил, чтобы произносить длинные монологи, участвовать в энергичных и зрелищных сценах схваток, соперничать с присутствующим на сцене великолепным Ласло Лёвенштейном.

Он даже сможет преодолеть отвращение и изобразить любовь к Лилли Ниссен.

Детлеф Зирк покинул комнату и направился к своим актерам. Иллону Хорвати жутко тошнило.

– Все в порядке, – выдохнула она между спазмами. – У меня всегда так. Это хорошая примета. Честно.

Рейнхард Жесснер наносил пробные удары мечом.

– Осторожно, – сказал Детлеф, – не согни его.

Актер склонился в поклоне, насколько мог это сделать в куртке с подложкой и с фальшивым брюхом. Он отсалютовал директору:

– Вы правы, мой принц. Знайте же, что я, Руди Вегенер, Король Разбойников, буду верно служить вам. До самой смерти.

С момента гибели Руди Жесснер бросил все силы на эту роль, почти как Лёвенштейн, будто пытаясь вернуть старика к жизни своим исполнением.

Гесуальдо закачивал свиную кровь в пузырь у себя под мышкой и при этом насвистывал, бросая вызов старинному суеверию. При виде Детлефа он вскинул большие пальцы вверх.

– Никаких проблем, шеф.

– Где Лилли? – спросил Детлеф у Джастуса.

– Ее весь день никто не видел. Наверно, у себя в гримерной.

– А не мог туда просочиться выборщик Зюденланда?..

Бывший жрец улыбнулся:

– Точно нет, Детлеф.

– Ладно. Надеюсь, разочарование пойдет ей на пользу. Может, тогда это чудовище начнет, наконец, играть.

Джастус, у которого с шеи свисала горгулья, шлепнул его хвостом бутафорской твари.

– Далеко мы ушли от крепости Мундсен, а?

– Это точно. Ни пуха, ни пера.

– К черту.

Взвился пронзительный вопль. Детлеф посмотрел на Джастуса, а тот с изумлением уставился на него. Еще один вопль. Они доносились из гримерки Лилли.

– Пресвятой Ульрик, что за напасть на этот раз?

Из комнаты вылетела костюмерша Лилли, визжа, как сумасшедшая, с окровавленными руками.

– О боги, она убила эту суку!

Джастус удерживал скрючившуюся, скособоченную женщину, успокаивая ее. Детлеф протиснулся в гримерную. Лилли в костюме Женевьевы стояла посреди комнаты, струйка крови стекала с ее лица на грудь и дальше на пол. Она потрясала в воздухе кулаками и вопила во всю мощь своего изрядного голоса.

Поклонник прислал ей подарок.

Детлеф попытался угомонить истеричную актрису. Когда это не удалось, он с великим удовольствием надавал ей пощечин. Она кинулась на него, пытаясь вцепиться в горло, и ему пришлось удерживать ее борцовским захватом.

– Я знала, что ни за что не должна была ехать сюда. Если бы не Освальд, я бы в жизни не стала иметь с вами дела, вы, ничтожнейший из мерзких, вы, свинячье дерьмо со змеиным жалом, вы, пиявочное отродье!

Она, рыдая, рухнула на диван и не позволяла себя утешить. Детлеф повернулся к месиву на полу и сразу понял, что произошло.

Это было нечто вроде «Джека в коробочке», игрушки, выскакивающей, когда открывается крышка. Когда коробку открыли, она выбросила свое содержимое прямо на Лилли Ниссен. И содержимое это было слишком узнаваемо. В коробке лежало лицо. Безглазое лицо Антона Вейдта.

– Я не должна была этого делать! Я не буду это делать! Вы не можете меня заставить! Я покидаю это проклятое место сей же час, сию же минуту!

Лилли завопила на свою костюмершу, и бедняжка высвободилась из рук Джастуса. Она принялась укладывать вещи актрисы в раскрытый дорожный сундук.

– Лилли, представление начинается через час. Вы не можете уехать!

– Берегитесь, вы, навозный червяк! Я не собираюсь оставаться здесь, чтобы меня убивали и оскорбляли!

– Но, Лилли...

По труппе распространилась весть об очередной катастрофе. У дверей гримерной Лилли толпился народ, глазея на пребывающую в полном беспорядке звезду и разбросанные повсюду окровавленные потроха. Появившийся Лёвенштейн, в полном костюме, кроме маски, спокойно наблюдал. Детлеф смотрел на актера, понимая, что, если Лилли предаст их всех, будет уничтожена и его карьера.

Лилли уселась, скрестив руки, и следила, как костюмерша собирается, отрывисто отдавая распоряжения плачущей женщине. Она соскребала кровь с лица и стерла наполовину наложенный грим. Потом вытащила изо рта клыки один за другим и швырнула их на пол.

– Вы все! – взвизгнула она. – Вон отсюда! Я уезжаю!

Ее великан-раб толкнул Детлефа в грудь, и у того возникло ощущение, что ему лучше убраться из комнаты.

Он привалился к стене в узком переходе между гримерками и сценой. Все шло прахом! И Лилли Ниссен вновь бросала его. Он больше никогда не получит возможность ставить пьесы. Он должен будет почитать за счастье роль копьеносца в провинциальной постановке какой-нибудь десятиразрядной трагедии. Друзья покинут его быстрее, чем гребцы тонущую галеру. Придется отдать все, что у него есть, чтобы избежать крепости Мундсен. Он видел, как мир рушится вокруг него, и прикидывал, не лучше ли подписать контракт с какой-нибудь отправляющейся в Северные Пустоши на верную гибель экспедицией да и покончить на том.

– Кто-то оставил это для нее, – сообщил ему Джастус. – Оно было завернуто как подарок, платье или что-нибудь еще. А на печати был герб.

– Здорово. Кто-то хочет погубить пьесу еще до того, как поднимется занавес.

– Вот. – Жрец подал ему измятый и окровавленный клочок плотной бумаги. Это был обрывок записки, написанной неразборчивыми каракулями, и смазанная печать. Детлеф узнал ее, эту стилизованную маску.

– Дракенфелс!

Должно быть, у Великого Чародея все еще оставались здесь сторонники, в отчаянии решившиеся ради защиты репутации своего хозяина положить конец этому воспроизведению истории его гибели. Лёвенштейн спокойно стоял в стороне, ожидая распоряжений своего директора. Джастус, Жесснер, Иллона Хорвати, Гесуальдо и остальные притихли, глядя на него. Он мог бы все бросить и сбежать, растеряв остатки собственного достоинства. Или мог начать спектакль, просто не обращая внимания на отсутствие главной героини. Или...

Детлеф разорвал бумагу в клочья и поклялся Сигмару, Верене, всем богам, Императору, великому принцу, Варгру Бреугелю и себе самому, что, с сукой Лилли или без, «Дракенфелс» состоится.

Толпа расступилась, кто-то шел сквозь нее, сияя прекрасным личиком.

– Женевьева! – обрадовался он. – Вас-то я и хотел видеть...

II

Император Карл-Франц I сидел в ложе, расположенной прямо напротив сцены, высоко вознесенный над своими подданными, с Люйтпольдом по одну руку и Освальдом по другую. Слуга держал поднос с конфетами, которые наследник Империи с жадностью поглощал.

Перед приподнятой сценой висел красный занавес, украшенный шитыми золотом трагической и комической масками. Он просмотрел программку, определяя по списку имен, когда каждый актер появится на сцене. «Дракенфелс» мог похвалиться прологом, пятью действиями и финалом, с шестью антрактами, включая один на ужин а-ля фуршет. Все это будет продолжаться около шести часов.

Карл-Франц устроился поудобнее в кресле и подумал, сможет ли Люйтпольд смирно высидеть весь спектакль. Если мальчик выдержит, это будет данью великого уважения Детлефу Зирку. Конечно, Люйтпольд страстно жаждет узнать, что совершил его дядя Освальд в молодости.

Сам Освальд сидел спокойно и невозмутимо, отказываясь признаваться, что ему известно о драме.

– История самая обычная, – заявил он. – Представление – вот что действительно важно.

Занавес, если верить старинным часам Карла-Франца, должен был подняться добрых десять минут назад. Ничего другого он и не ожидал. В его Империи ничто и никогда не начиналось вовремя.

Графиня Эммануэль этим вечером надела новый ошеломляющий наряд. Это был фасон «обнаженные плечи», доведенный до того, что его можно было бы назвать «обнаженное все остальное». Верховный теогонист уже дремал, но рядом с ним сидел его советник Матиас, чтобы толкать его, если он захрапит слишком громко. Как обычно, барон Йоганн фон Мекленберг, казалось, чувствует себя неловко под крышей, но по прошествии времени стал лучше носить придворный наряд. Выборщики Талабхейма и Миденхейма совещались о чем-то. Наверно, замышляли заговор. Хафлинг был пьян. Представитель Миденланда прослышал, что здесь должны быть танцующие девицы с минимумом одежды на теле, и теперь пускал слюнки в уголке, программка, лежащая поверх его пухлых ляжек, подрагивала. Князья, графы, выборщики, верховные жрецы, бароны, бургомистры, герцоги и Император. Должно быть, самая высокопоставленная публика в истории. Детлефу Зирку следовало бы гордиться этим.

В голову Карлу-Францу пришла странная мысль. Если бы сегодня ночью случилось что-нибудь – например, бросили бы в зал бочонок пороху с запаленным фитилем, – стране конец. Императрица никак не сможет править вместо него, а все остальные возможные преемники сейчас здесь. Как и все, кто бывал на его месте со времен Сигмара два с половиной тысячелетия назад, Карл-Франц сознавал всю шаткость своего положения. Без него, без этих людей Империя через три месяца превратится в свившийся клубок воюющих городов и провинций. Будет как в Тилее, но на протяжении всего континента от Бретонии до Кислева.

– Когда начнется, папа?

– Скоро. Даже императоры должны дожидаться искусства, Люйтпольд.

– Ну, когда я стану Императором, то не буду.

Карла-Франца это позабавило.

– Сначала тебе надо вырасти, показать себя и быть избранным.

– Ах, это...

Свет в зрительном зале потускнел, и разговоры стихли. Лучи прожекторов высветили занавес, и он раздвинулся, пропуская человека в бриджах и парике. Раздались редкие аплодисменты.

– Феликс Хуберманн, – пояснил Освальд, – дирижер.

Музыканты в оркестровой яме подняли инструменты. Хуберманн поклонился, но не спешил браться за палочку.

– Ваше величество, сеньоры, леди и джентльмены, – произнес он высоким, сладкозвучным голосом. – Я должен сделать объявление.

По залу пронесся ропот. Хуберманн дождался, пока он смолк, прежде чем продолжить.

– В связи с внезапным недомоганием роль Женевьевы Дьедонне в этом спектакле не будет исполнять мисс Лилли Ниссен...

Послышались разочарованные стоны нескольких выборщиков, коим следовало бы быть поосторожнее. Миденландец возмущенно залопотал. Барон Йоганн и графиня Эммануэль вздохнули с облегчением, хоть и по разным причинам. Карл-Франц взглянул на Освальда, который безучастно пожал плечами.

– Вместо нее роль Женевьевы Дьедонне будет исполнять мисс Женевьева Дьедонне.

Все были изумлены. Поражен был даже Освальд.

– Ваше величество, сеньоры, леди и джентльмены, благодарю вас. – Хуберманн поднял свою палочку, и оркестр грянул увертюру к «Дракенфелсу».

От первых же басовых аккордов, настроенных в тональность со слогами имени Великого Чародея, у Карла-Франца по спине пробежал холодок. Вступили струнные, и занавес раздвинулся, явив скальный выступ в Серых горах. Хор вышел вперед и начал:

Со вниманьем внемлите вы нашим словам,

Мы историю нынче поведаем вам

О героях и демонах, крови и смерти

И ужаснейшем монстре из живших на свете.

III

После сцены явления во дворце Лёвенштейну нечего было особенно делать до пятого, последнего действия. Он должен был несколько раз показать лицо в маске, отдавая приказы силам зла, и лично разорвать на куски Хайнрота Мстящего в третьем действии. Но это был спектакль Детлефа, вплоть до финальной битвы, когда Лёвенштейн вернется на сцену, чтобы покончить со всем этим.

Гримерная была в его полном распоряжении. Все остальные смотрели спектакль из-за кулис. И это было замечательно, учитывая, что ему предстояло сделать.

Материал был разложен перед ним. Кости, кожа, сердце и так далее.

Со сцены донеслись одобрительные возгласы, когда Детлеф-Освальд пронзил мечом орка. Он слышал продолжение диалога и топот башмаков Детлефа, с важным видом расхаживающего по сцене. Лёвенштейн сделал вывод, что вампирша играет недурно.

Это был миг, к которому готовил его покровитель. Он прочел врученную ему записку, не узнавая слов, но понимая их значение.

Лёвенштейн не был больше в гримерной один.

Синее пламя охватило разложенный материал, наполняя его невидимой силой. Скелет Вейдта, обросший жиром Руди и кожей Менеша, сел. Сердце Эржбет начало биться, жаждая крови Женевьевы. Существо имело человеческий облик, но не было человеком.

Глаза лежали в коробке на туалетном столике Лёвенштейна. Их было семь. Один, принадлежавший Руди, раздавили в драке. Покровитель сказал, что это не важно. Он открыл коробку и увидел их, лишенные выражения, испещренные прожилками, желеобразные, словно комки гигантской лягушачьей икры.

Лёвенштейн извлек голубой глаз Вейдта из клейкой массы и проглотил его целиком.

С части его лба начала слезать кожа.

Он набрал пригоршню глаз и, борясь с отвращением, запихал в рот. И проглотил.

Составленное из частей существо смотрело пустыми глазницами.

Тело Лёвенштейна раздирала боль, это происходили окончательные изменения. Оставалось всего три глаза. Он кинул один в рот и быстро сглотнул. Глаз застрял на полпути, и пришлось глотать второй, чтобы протолкнуть его. Остался один глаз. Карий. Эржбет.

Когда он съел и его, существо заключило его в объятия, прижало к отверстой груди, обхватило своими ребрами.

Он увидел то, что видели умирающие и мертвые Эржбет, Руди, Менеш и Вейдт.

...он сам, в маске, склоняется над трупом в Храме Морра.

...он сам, в маске, у стола в окружении духов.

...он сам, в маске, орудующий окровавленным ножом в круге горящих свечей.

...он сам, в маске, скорчившийся в коридоре, высвобождающий кости из человеческих останков.

Тело его охватил огонь, и он, пронзительно визжа, завершил ритуал. Это просто чудо, что никто его не услышал. Но чудес хватало и без того.

Кости Вейдта утонули в нем, будто бревна в болоте. Жир Руди облепил его гигантский остов. Кожа Менеша пятнами легла поверх его кожи. А сердце Эржбет билось рядом с его собственным, точно полип, удобно устроившийся в материнском организме.

Он больше не был Ласло Лёвенштейном.

Потянувшись за своей маской, он стал Вечным Дракенфелсом.

И он страстно ждал пятого действия.

IV

На сцене ее охватило чувство, будто ее несет течением. Без чьей-либо помощи она пыталась играть свою роль в пьесе, не ставя себя в глупое положение. В какие-то моменты она вспоминала реплики, написанные для нее Детлефом. Временами вспоминала, что говорила на самом деле. Большинство остальных актеров были настолько добры, что подыгрывали ей. Сцены с Детлефом играть было чудесно, потому что в ней текла его кровь. Она могла читать реплики из его мозга и видела, где отклонилась от текста.

В своей первой сцене она стояла за стойкой бара в «Полумесяце», среди толпы народа, ожидая, когда в ее жизнь войдет Освальд. Толпу изображали статисты, негромко бормочущие без слов, и со своего места она могла видеть Детлефа, ожидающего своего выхода, со шлемом Освальда под мышкой, и лица зрителей в темноте.

В отличие от живых актеров, она обладала способностью отчетливо видеть то, что находилось за рампой. Она видела внимательно слушавшего Императора и настоящего Освальда чуть позади него, смотревшего с одобрением. И еще она видела настоящую таверну, обоняла ее характерный запах людей, и выпивки, и крови. Отдельные статисты (которые исчезали, чтобы в следующих сценах предстать в облике придворных, разбойников, крестьян, чудовищ, орков, горгулий или лесных обитателей) были похожи на некоторых клиентов, которых она знала тогда. Этой пьесой Детлеф напомнил ей обо всем этом.

Одним из преимуществ долгожительства – Женевьева не любила думать об этом как о бессмертии, слишком много знакомых ей вампиров были мертвы – являлось то, что можно было все попробовать. За свои почти семьсот лет она побывала ребенком придворных, шлюхой, королевой, солдатом, музыкантом, лекарем, жрицей, агитатором, мошенницей, землевладелицей, отверженной без гроша в кармане, травницей, преступницей, телохранителем, кулачным бойцом, студенткой, контрабандистом, охотником, алхимиком и рабыней. Она любила, ненавидела, убивала, но никогда не имела детей – темный поцелуй пришел слишком рано, – спасала жизни, путешествовала, училась, защищала закон, нарушала закон, преуспевала, разорялась, грешила, была добродетельной, мучила, бывала милосердной, правила, подчинялась, знала настоящее счастье и страдала. Но никогда еще она не играла на сцене. Тем более, роль самой себя в реконструкции своих собственных приключений.

Действие развивалось, Детлеф-Освальд собрал свой отряд искателей приключений и двинулся к замку Дракенфелс. Снова, как во время недавнего путешествия по этой самой дороге, Женевьева поняла, что вспоминает слишком многое. Лица ее мертвых спутников накладывались на лица играющих их актеров. И она никогда не сможет забыть, как выглядела их смерть. Когда Рейнхард Жесснер похвалялся и хлопал себя по обложенным подушками бедрам, она видела, как кожа Руди Вегенера свисает с костей. Когда юнец, чью кровь она пила, совещался с Детлефом, она вспоминала разгрызенные кости Конрадина в логове огра. А когда актер, играющий Вейдта, презрительно усмехался в облаках сигарного дыма, она видела лицо охотника за наградами на полу гримерки Лилли Ниссен.

Лилли теперь, наверно, уже на полпути к подножию горы, спешит вернуться в Альтдорф, к цивилизации. А то существо, которое напугало ее, которое убило Вейдта и других, должно быть, где-то рядом, возможно, ищет теперь ее. Или Освальда.

Пьеса продвигалась вперед акт за актом, и герои храбро встречали одну опасность за другой. Детлеф навыдумывал всяких лихих подробностей, которых Женевьева не могла припомнить. Тут были и героические речи, и страстная любовная сцена. Все, чем запомнилась Женевьеве первая поездка, это долгие дни – мучительные для нее при солнце – верхом и безнадежные, ужасные ночи у костра. Когда нашли Хайнрота, вывернутого наизнанку, по сценарию она поклялась над его трупом продолжать путь. На самом деле она раздумывала, не отказаться ли от этой затеи и не отправиться ли домой. Она доиграла до середины, ее старые страхи внезапно возродились, и Детлеф сымпровизировал ответ, лучший, чем все, что он написал для этой сцены. Набитое свиными потрохами одеяло, изображавшее Хайнрота, выглядело более реальным, более ужасным для нее, чем некогда его настоящий труп.

Иллоне Хорвати было трудновато справляться с изменениями в сценарии, и в сценах с Женевьевой она нервничала. Но Эржбет всегда боялась ее, и неуверенность актрисы работала на образ. Глядя на атлетические танцы Иллоны – та была искуснее Эржбет, – Женевьева опасалась, что может получить несколько ощутимых ударов в сцене их драки в последнем действии и что тогда драму ждет преждевременный и неожиданный финал.

В любовной сцене Женевьева, все еще пребывающая в изумлении от всего этого, отворяла кровь из шеи у Детлефа. Она слышала, как ахнула публика, когда струйка крови потекла по его воротнику. Насчет этого баллады лгали. Этого никогда не было, по крайней мере, не было тогда. Хотя – двадцать пять лет спустя – она поняла, как сильно желала этого. Освальд никогда по-настоящему не отвечал ей взаимностью, он берег свою кровь для себя, несмотря на его формальные предложения. Он протянул ей однажды запястье, как человек, который кормит собаку, а она слишком нуждалась в крови, чтобы отказаться. Это все еще мучило ее. Она гадала, как реагирует Освальд на то, что будет навсегда увековечена эта старая история, эта старая ложь. Что он чувствует сейчас, сидя рядом с Императором, глядя, как вампир пьет кровь заменившего его актера?

Пролетали часы. И в пьесе, и вне ее сгущались силы Тьмы.

V

Этим вечером Детлеф чувствовал себя триумфатором. Женевьева была само вдохновение. Во время относительно редких сцен, в которых его Освальд не был занят, он наблюдал за своей новой исполнительницей главной роли. Если бы она захотела заниматься этим, то могла бы стать звездой поярче Лилли Ниссен. Какая еще актриса могла бы реально жить в веках?

Конечно, она использовала в роли глубоко личные чувства, и такое событие явно взволновало ее, но она быстро училась. После нескольких мгновений нерешительности в ранних сценах она играла все увереннее и теперь уже без труда доминировала в своих сценах. Ее окружали признанные профессиональные актеры, и им приходилось стараться, чтобы не отстать от нее. И публика реагировала соответственно. Может быть, театр был готов к появлению звезды-вампира? И он мог чувствовать ее внутри себя, она шептала в его мозгу, вытягивала из него мысли. Их любовная сцена была самым потрясающим из всего, что он сыграл на сцене.

Во всем остальном представление шло как по маслу, каждая часть его вставала на свое место точно по плану. Детлефу остро недоставало комментариев Варгра Бреугеля из-за кулис, но он чувствовал, что теперь способен произносить их сам. «Меньше», – слышал он слова друга во время одной речи, «больше», – во время другой.

Актеры делали то, что он хотел от них, и даже сверх того. Трюки срабатывали по первому сигналу и вызывали нужную реакцию у зрителей.

Даже Козински, которого за его размеры призвали играть бессловесную роль хромого комичного огра, смеялся и наслаждался как дитя и упрашивал Детлефа позволить выйти снова в любой сцене, где нашлось бы для него место.

– Разве вы не видите, – повторял он, – на постоялом дворе в горах я мог бы быть вышибалой, в лесу – охотником на волков...

Детлеф поставил возле туалетов своего человека, и после каждого антракта тот должен был докладывать, что услышал. Публика – наверно, самая сложная в целой Империи, и наиболее влиятельная тоже – восторгалась пьесой. Старики просто влюбились в Женевьеву – и в персонаж, и в актрису. Его шпион нехотя повторил восторженные излияния Клотильды Аверхеймской в адрес Детлефа-Освальда насчет тембра его голоса, фасона его усов и формы его икр. Детлеф импульсивно расцеловал мужчину.

Детлеф переменил десять мокрых от пота рубашек и выхлебал три галлона лимонной воды. Иллона Хорвати блистала на сцене и продолжала оставаться совершенно больной за кулисами, вцепившись в свое ведро и время от времени тихо срыгивая в него. Одного из статистов, изображавшего разбойника, Жесснер во время поединка полоснул по руке, и ему пришлось оказывать помощь в гримерке. Феликс Хуберманн трудился как одержимый, выжимая из своих музыкантов такие мелодии, каких человеческое ухо еще не слыхивало. Во время магических сцен музыка становилась неземной, едва ли не ужасной. Детлеф Зирк знал, что это ночь, после которой его будут помнить.

VI

Итак, последнее действие началось.

Женевьева и Детлеф были одни на сцене, предполагалось, что они стоят перед дверью того самого зала, в котором шло представление, большого зала замка Дракенфелс. К ним присоединился Гесуальдо-Менеш, с горняцкой киркой в фальшивой правой руке. Его настоящая рука была привязана к туловищу, но, сжимая в ее ладони шарик, он мог управлять искусственной рукой, придавая ей подвижность.

Музыканты замолкли, за исключением одинокой флейты, изображавшей жуткие ветры, продувающие населенный призраками замок.

Женевьева могла бы поклясться, что все зрители затаили дыхание минут этак на пять. Актеры переглянулись и толкнули дверь. Декорации вокруг них начали распадаться, и сцена словно исчезла. Женевьева по-настоящему очутилась снова...

...в тронном зале короля Тьмы. Остальная крепость, едва освещенная, казалась пришедшей в упадок, но здесь было безукоризненно чисто и светло от изукрашенных драгоценными камнями канделябров. Обстановка казалась нарочито роскошной. Золото сверкало изо всех углов. И серебро. Женевьева содрогнулась, оказавшись рядом с таким количеством серебра. На стенах висели прекрасные картины. Руди рыдал бы, увидев столько добычи в одном месте. Пробили часы, отсчитывая непонятное время, их единственная стрелка двигалась по странному циферблату. В клетке чистила перья гарпия, удаляя остатки трапезы с покрытой оперением груди...

Освальд и Женевьева, осторожно ступая по пышным коврам, обошли зал.

– Он здесь, – сказал Детлеф-Освальд.

– Да, я тоже это чувствую.

Гесуальдо-Менеш держался возле стен, тыча ножом в гобелены.

Одна стена представляла собой окно от пола до потолка, забранное цветным стеклом. Отсюда Великий Чародей мог смотреть со своей горы вниз, на Рейксвальд. Он мог видеть даже Альтдорф и следить за сверкающей лентой реки Рейк, бегущей через леса. Цветным стеклом было выложено гигантское изображение Кхорна, Кровавого бога, восседающего на груде человеческих костей.

Похолодев, Женевьева поняла, что Дракенфелс не столько поклонялся Кхорну, сколько считал его дилетантом в злых делах. Хаос такой недисциплинированный... Дракенфелс никогда ничего не делал без цели. Там были и другие боги, другие святыни. Кхаин, бог Убийства, удостоился скромного склепа. А Нургл, повелитель чумы и разложения, получил отвратительную груду изуродованных останков. Из нее торчала голова Сиура Йехана с выклеванными глазами.

Детлеф-Освальд содрогнулся, увидев обесчещенные останки своего наставника, и смех раскатился по тронному залу, смех, подхваченный и усиленный оркестром Хуберманна.

Шесть столетий назад Женевьева уже слышала этот смех. Стоя среди толпы обитателей Парравона, когда ассасина Правящего Дома демоны подняли в воздух и его потроха полетели на горожан. В этом смехе Женевьева слышала вопли проклятых и умирающих, журчание потоков крови, хруст миллионов ломаемых хребтов, падение дюжин городов, мольбы терзаемых детей, блеяние убиваемых животных.

И двадцать пять лет назад Женевьева слышала этот смех. Здесь, в этом самом зале.

Он появился, огромный, сидящий в своем кресле. Он был там все время, но Детлеф умело разместил его так, чтобы его появление стало незабываемым потрясением. Кое-кто из зрителей вскрикнул.

– Я Дракенфелс, – произнес Лёвенштейн тихо, и в голосе его еще звучали отголоски смертоносного смеха. – Добро пожаловать в мой дом. Входите на здоровье, чувствуйте себя в безопасности и забудьте о радости, что принесли сюда...

Гесуальдо-Менеш налетел на Великого Чародея, занеся гномью кирку. С жуткой неспешностью, двигаясь словно существо из расплавленной бронзы, Дракенфелс дотянулся и отбросил его прочь. Менеш отлетел к занавесям и рухнул, вопя. Хлынула кровь. Почуяв ее запах, гарпия заволновалась и захлопала крыльями по прутьям клетки.

Дракенфелс держал в кулаке руку гнома. Она оторвалась так легко, будто это было вареное цыплячье крылышко. Маг склонил голову, рассматривая добычу, хихикнул и отбросил прочь. Рука корчилась на полу, будто живая, оставляя за собой кровавый след, потом замерла.

Женевьева взглянула на Детлефа-Освальда и увидела на лице актера неуверенность. Гесуальдо вопил куда дольше, чем должен был по сценарию, и кровь текла слишком уж эффектно. Гном катался по ковру, пытаясь прижать культю к полу.

Лёвенштейн оторвал ему левую руку. Настоящая правая рука Гесуальдо высунулась из-за спины, сдвинув перевязь, пытаясь остановить поток крови. Потом он задергался в смертной агонии и затих.

Лёвенштейн...

...Дракенфелс сотворил окно в воздухе, и тронный зал заполнило зловоние горелого мяса. Женевьева уставилась в окно и увидела мужчину, корчащеюся в вечной муке, демоны рвали его плоть, черви прогрызали дыры в его лице, крысы глодали руки и ноги. Он выкрикнул ее имя и потянулся к ней, потянулся через окно. Кровь дождем брызнула на ковер.

Это был ее отец! Ее мертвый уже шесть столетий отец!

– Они все при мне, знаете ли, – сообщил Дракенфелс. – Все мои старые души, все тут. Это не дает мне почувствовать себя одиноким в моем скромном дворце.

Он захлопнул окно перед проклятым существом, которое Женевьева любила. Она вскинула меч.

Он перевел взгляд с Женевьевы на принца и снова рассмеялся. Духи собирались вокруг него, духи зла, духи, служащие ему. Они носились вокруг него, как смерч.

– Так вы пришли убить чудовище? Принц без королевства, потомок рода слишком трусливого, чтобы завладеть Империей для самих себя? И жалкое мертвое существо, которому не хватило ума лежать спокойно в своей могиле и гнить? Чьим именем вы осмеливаетесь бросать мне вызов?

Изумленный, Детлеф продолжал вести свою роль:

– Именем Сигмара Молотодержца!

Слова прозвучали слабо, эхо едва откликнулось на них, но Дракенфелс помедлил. Что-то происходило под этой маской, ярость поднималась в нем. Его духи роились вокруг, словно мошкара.

Он выбросил руку в направлении Женевьевы, и волна демонов захлестнула ее, отшвырнула спиной к стене, не давая дышать, пригибая к полу, облепляя лицо.

Освальд прыгнул вперед, и его меч рубанул защищенную кольчугой руку чародея. Дракенфелс обернулся к нему.

Женевьева чувствовала, что слабеет, призрачные существа вились над ней. Она не могла дышать и едва шевелила руками и ногами. Ее охватил холод, зубы стучали. И она устала, устала так, как не должна была бы до самого рассвета. Она словно оказалась под лучами палящего солнца, связанная серебряными узами, задыхающаяся в море чеснока. А где-то уже готовили кол из боярышника для ее сердца. Рассудок ее затуманился, она ощутила вкус пыли в горле...

VII

Как и остальные зрители, Император был изумлен и потрясен. Смерть гнома разрушила иллюзию игры. Что-то пошло не так. Актер, играющий Дракенфелса, был безумен, если не хуже. Рука Императора легла на рукоять церемониального меча. Он повернулся к своему другу...

И ощутил острие ножа у своего горла.

– Досмотри пьесу до конца, Карл-Франц, – проговорил Освальд совершенно обыденным тоном. – Конец уже близок.

Люйтпольд прыгнул на великого принца со своего места.

Освальд грациозно выкинул руку вперед. Сверкнул нож, сердце Карла-Франца подпрыгнуло, но великий принц просто ударил Люйтпольда рукоятью в подбородок. Оглушенный, мальчик повалился обратно в кресло, глаза его закатились.

Карл-Франц сделал глубокий вдох, но нож снова оказался возле его кадыка прежде, чем он успел выбить его.

Освальд улыбнулся.

Публика разрывалась между тем, что происходило на сцене, и драмой в императорской ложе. Большинство зрителей повскакивали на ноги. Графиня Эммануэль упала в глубокий обморок. Хуберманн, дирижер, рухнул на колени и пламенно молился. Барон Иоганн и еще несколько человек выхватили мечи, а Матиас целился из однозарядного ручного пистолета.

– Досмотри пьесу до конца, – снова произнес Освальд, прокалывая острием ножа кожу Карла-Франца.

Император ощутил, как его собственная кровь стекает ему за жесткий гофрированный воротник. Никто в зале не шелохнулся.

– Смотрите пьесу, – приказал Освальд.

Зрители неловко расселись. Они побросали оружие. Император почувствовал, как его меч вытащили из ножен, и услышал, как тот звякнул о стену, отброшенный прочь.

Империя не знала подобного вероломства.

Освальд повернул голову Карла-Франца. Император смотрел на фигуру Великого Чародея, который начал увеличиваться на сцене, становясь гигантом, каким, должно быть, и был настоящий Вечный Дракенфелс.

Хохот злого бога заполнил огромный зал.

VIII

Его собственный хохот эхом отражался от стен.

Он едва помнил свою жизнь в бытность Ласло Лёвенштейном. После того как он съел глаза, столько разных воспоминаний теснилось в его мозгу. Тысячи лет опыта, познания, ощущений пульсировали в его черепе, словно раны. Во времена рек изо льда, до того, как жабочеловек пришел со звезд, он бьет острым камнем какое-то мелкое существо, рвет еще теплое мясо. С каждым ударом заледеневшего кремня, который он вспоминал, его мозг корчился в конвульсиях, тонул в крови. Наконец, нечто маленькое и ничтожное было расплющено в грязь. Его толстые негнущиеся пальцы выковыряли глаза из мертвого создания, и он наелся на всю зиму. Он снова чувствовал себя живым и наполнял легкие воздухом, благоухающим восхитительным запахом страха, захлестнувшего большой зал.

Ласло Лёвенштейн был мертв.

Но Вечный Дракенфелс жив. Или будет жив, как только его тело согреет кровь девчонки-вампирши. Дракенфелс перевел взгляд с Освальда на сцене, трясшегося от страха, как уже было однажды, на Освальда в зрительном зале, улыбавшегося с решительным видом и прижимавшего нож к горлу Императора.

И Дракенфелс вспомнил...

Гарпия пронзительно вопила в клетке. Вампирша валялась без чувств. Из гнома неспешно вытекала кровь, он сжимал обрубок руки пальцами. А мальчишка с мечом смотрел на него, слезы текли по его обезумевшему от страха лицу.

Дракенфелс занес руку, чтобы сокрушить принца, размозжить ему голову одним ударом и покончить с этим. С вампиршей он позабавится после. Может, она протянет в его руках целую ночь, прежде чем будет сломлена, использована и прикончена. Так погибали все, кто бросал вызов Тьме.

Принц упал на колени, всхлипывая, забыв про брошенный меч. И Великий Чародей опустил руку. У него возникла идея. Ему в любом случае скоро придется подвергнуться обновлению. Этим можно было бы воспользоваться. Мальчишка может оказаться очень полезным. И он сумеет победить Империю.

Дракенфелс поднял Освальда и встряхнул, будто котенка. Он предложил ему сделку.

– Принц, я властен над жизнью и смертью. Твоими жизнью и смертью и моими жизнью и смертью.

Освальд утер лицо и попытался справиться с рыданиями. Он был похож на пятилетнего малыша, на которого накричала мать.

– Тебе не обязательно умирать здесь, в этой крепости, в такой дали от дома. Если только пожелаешь, тебе не нужно будет умирать вовсе...

– Как... – прорыдал принц, глотая всхлипы, – ...как это?

– Ты можешь дать мне то, что я хочу.

– А чего ты хочешь?

– Империю.

Освальд непроизвольно вскрикнул, почти взвизгнул. Но он боролся с собой, заставлял себя смотреть на Великого Чародея. Дракенфелс улыбнулся под маской. Теперь мальчишка был его.

– Я прожил много жизней, принц. Я износил много тел. Я уже давным-давно сменил ту плоть, что была моей от рождения...

Дракенфелс помнил свои первые вздохи, свои первые любови, свои первые убийства невообразимо много лет назад. Свое первое тело. Среди голой пустынной ледяной равнины он был брошен жестокими соплеменниками, приземистыми и коротконогими, которые сейчас показались бы родней скорее обезьянам Аравии, чем людям. Он выжил. Он будет жить вечно.

– Я во многом похож на эту девчонку. Я должен брать у других, чтобы продолжать жить. Но она может взять просто немножко свежей крови. Подобные ей недолговечны. Несколько тысячелетий, и они становятся все более хрупкими. Я могу обновлять себя вечно, забирая жизненный материал у тех, кого победил. Я окажу тебе честь, мальчик. Я собираюсь позволить тебе увидеть мое лицо.

Он снял маску. Освальд заставил себя взглянуть. Принц завопил во всю силу легких, распугивая мертвых и умирающих этой крепости, и Великий Чародей рассмеялся.

– Не слишком красиво, да? Просто кусок гнилого мяса. Это я, Дракенфелс, тот, кто вечен. Я тот, кто есть Неизменность. Узнаешь свой нос, принц? Крючковатый благородный нос фон Кёнигсвальдов. Я взял его у твоего предка, до отвращения благородного Шлихтера. Он совсем износился. Всей этой туше скоро придет конец. Тебе следует знать все это, принц, потому что ты должен понять, почему я собираюсь позволить тебе убить меня.

Гарпия застрекотала. Освальд почти пришел в себя, настоящий юный принц. Дракенфелс верно разгадал его, увидел эгоизм, стоящий за этим путешествием, отчаянное стремление превзойти своих предшественников, пустоту в его сердце. Этот непременно сделает.

– Да, ты должен победить меня, повергнуть в прах. И ты станешь героем. Ты обретешь великую власть. Однажды, спустя годы, в твоих руках окажется Империя. И ты отдашь ее мне...

Теперь Освальд улыбался, воображая свой триумф. Вылезла на поверхность его тайная ненависть к Карлу-Францу, этому жалкому сыну Люйтпольда. Он никогда не станет, как его прародители, лизать башмаки никому из Дома Вильгельма Второго.

– Потому что я восстану из праха. Ты отыщешь меня, когда я буду возвращаться. Отыщешь в человеке с мелкой душонкой, человеке, по уши погрязшем в крови. Ты будешь его покровителем, и я войду в него. Потом ты отдашь мне своих друзей. Я заберу у них то, что мне будет нужно для существования. Все, кто сегодня с тобой здесь, умрут, чтобы я возродился.

На губах Освальда затрепетал протест, но так и умер невысказанным. Он взглянул на Женевьеву, распростертую на полу, и в сердце его не было сожаления.

– Потом мы подчиним выборщиков нашей цели. Большинство будут преследовать собственные интересы. Остальных мы убьем. Император умрет, и его наследники умрут тоже. И ты сделаешь меня Императором вместо него. Мы будем править Империей вечно. Никто не устоит перед нами. Бретония, Эсталия, Тилея, Кислев, Новые Земли, весь мир. Все склонятся перед нами, или мы опустошим их так, как ни одну страну со времен Сигмара. Люди станут нашими рабами, а все прочие расы будут забиты, как скот. Мы превратим храмы в бордели, города в мавзолеи, континенты в кладбища, леса в пустыни...

Теперь внутри Освальда разгорелся огонек, огонек честолюбия, жажды крови, алчности. Дракенфелс знал, что он стал бы таким и без заклинания. Это был тот Освальд фон Кёнигсвальд, каким он всегда намеревался стать.

– Встань передо мной на колени, Освальд. Поклянись в верности нашему плану. Верности на крови.

Освальд преклонил колени и вытащил кинжал. Он колебался.

– Ты не смог бы убить Великого Чародея, не получив пару-другую царапин, верно?

Освальд кивнул и полоснул себя по левой ладони, по щеке и по груди. Под взрезанной рубашкой на его коже появилась красная черта. Дракенфелс прикоснулся пальцами в перчатках к ранам Освальда и поднес кровь к свисающим лохмотьями губам. Он отведал крови, и Освальд стал его навеки.

Он торжествующе взревел и вихрем закружился по залу, круша вещи, которыми дорожил тысячи лет.

Он схватил клетку с гарпией и сдавливал огромными ладонями, расплющивая до тех пор, пока несчастное создание внутри не умолкло. Изогнутые прутья ее тюрьмы глубоко вонзились в тело гарпии. Он запустил дубовым столом в окно из цветных стекол и услышал, как тот грохнулся на скалы в тысяче футов внизу, а вокруг него дождем застучали разноцветные осколки.

Заклинание распространилось по крепости, губя его слуг. Плоть обращалась в камень, а камень становился золой. Демоны обрели свободу или были отброшены назад в преисподнюю. Целое крыло замка осыпалось и рухнуло. И по всему миру меньшие маги почувствовали, что его время истекло.

Наконец, когда сделано было уже достаточно, Дракенфелс снова повернулся к дрожащему Освальду. Он с треском разломал пальцами меч мальчишки и снял со стены другой, тяжелый, двуручный. На этом мече была священная кровь Сигмара, и весь он был покрыт тонким слоем серебра, теперь уже поистертого.

– Вот подобающее оружие для убийства Вечного Дракенфелса.

Освальд едва ли мог поднять его. Дракенфелс остановил его взглядом и повелел, чтобы руки принца налились силой. Меч поднялся, и каждый мускул Освальда задрожал от напряжения, от страха и от волнения. Дракенфелс разорвал свой доспех. Вонь его гниющей плоти заполнила зал. Великий Чародей вновь рассмеялся.

– Сделай это, мальчик! Теперь сделай это!

IX

Это был не тот финал, что написал Детлеф. С Лёвенштейном что-то произошло. Не говоря уже о Женевьеве. И с Освальдом. И с Императором. И, по всей вероятности, с миром...

Лёвенштейн-Дракенфелс, играющий, скорее, как Дракенфелс-Лёвенштейн, отступил от сценария.

В зрительном зале зажглась половина огней, и актеры высыпали из-за кулис. Они держались подальше от Лёвенштейна, но не сводили с него взглядов. Публика оставалась на местах, глядя то на чудовище на сцене, то на своего оказавшегося в опасности Императора. Великий принц Освальд, скинувший, наконец, маску, бросил им вызов. А актер, чья маска стала реальностью, внимательно озирал им же произведенный хаос.

Лёвенштейн стоял над Женевьевой, лежащей в положенном по роли обмороке. Глаза ее открылись, она вскрикнула. Он склонился к ней, протягивая руки, точно когти.

Она откатилась в сторону и, с трудом поднявшись, встала рядом с Детлефом. Они вдвоем оказались лицом к лицу с монстром. Он снова ощутил ее в своем мозгу, почувствовал ее страх и неуверенность, но и ее стойкость и ее мужество тоже.

– Это Дракенфелс, – прошипела она ему на ухо. – Мы вернули его обратно!

Лёвенштейн-Дракенфелс вновь рассмеялся.

Кто-то из зрителей разрядил пистолет, и в груди монстра зазияла дыра. Все еще смеясь, он провел по ней рукой, и рана закрылась, потом метнул что-то маленькое. Раздался крик, и стрелявший упал, корчась от боли. Это был Матиас, советник верховного теогониста. Теперь он не слишком походил на человеческое существо.

– Кто-нибудь еще осмелится бросить мне вызов? – произнес зычный голос. – Кто-нибудь осмелится встать между мной и вампиршей?

Детлеф стоял между Дракенфелсом и Женевьевой. Первым его желанием было убраться с дороги, но раны на шее ныли, а рана в сердце удержала на месте. Она велела ему уйти, бросить ее на милость монстра. Но он не мог.

– Прочь! – воскликнул он, призвав весь свой актерский дар, чтобы голос его звучал героически. – Именем Сигмара, прочь!

– Сигмар! – Из ротового отверстия маски вылетел плевок. – Он мертв и исчез, человечек. Но я здесь!

– Тогда моим именем, прочь!

– Твоим именем? Кто ты такой, чтобы бросить вызов Вечному Дракенфелсу, Великому Чародею, Бессмертному Воителю Зла, Тьме, Которой Невозможно Противостоять?

– Детлеф Зирк, – огрызнулся он. – Гений!

Дракенфелс развеселился.

– Гений, вот как? Я съел немало гениев. Неплохо будет подкрепиться еще одним.

Детлеф понимал, что должен будет умереть до того, как в его пьесе опустится занавес.

Он должен будет умереть до того, как завершится его лучшее творение. Для будущих поколений он останется всего лишь сноской внизу страницы. Второстепенный подражатель Таррадаша, подававший надежды, которых не сумел оправдать. Ничто. Великий Чародей не только намеревался забрать его жизнь, но собирался сделать так, как будто он никогда не существовал, никогда не ступал по сцене, никогда не обмакивал перо в чернильницу. Никто и никогда не умирал настолько основательно, как сейчас умрет он.

Ладонь Дракенфелса опустилась на левое плечо Детлефа. Обжигающая мучительная боль разлилась по выдернутой из сустава руке. Великий Чародей сдавливал его плечо все сильнее, стремясь размозжить ему кости. Детлеф корчился от боли, он не мог высвободиться и не мог, сломленный, повалиться на пол. Дракенфелс медленно усиливал хватку. Его гнилостное, пахнущее могилой дыхание касалось лица Детлефа. Вся левая сторона тела актера пыталась съежиться, скрыться от безжалостной боли. Пальцы Дракенфелса впивались в его плоть, точно черви. Еще несколько мгновений этой пытки, и Детлеф будет радоваться приходу смерти-избавительницы.

Под маской монстра сверкали злые глаза.

И тогда Женевьева прыгнула.

X

До сих пор смертельная ярость настигала ее трижды. Она всегда сожалела об этом и, вытирая с лица кровь невинных жертв, чувствовала, что ничем не лучше Вьетзака, или Каттарины, или всех остальных Истинно Мертвых тиранов. Лица убитых ею порой тревожили ее, так же как лицо Дракенфелса мучило ее в снах последние несколько лет. На этот раз, однако, сожалений не будет. Это справедливое убийство, ради которого она существовала, убийство, которым она сполна расплатится за тех, чьи жизни взяла. Мускулы ее напряглись, по крови разлился огонь, глаза застила легкая красная дымка – это они налились кровью.

Детлеф висел в кулаке Дракенфелса, вопя, словно вздернутый на дыбу. Освальд – улыбающийся, вероломный, трижды проклятый Освальд – прижимал нож к горлу Карла-Франца. Она не желала с этим мириться.

Зубы ее удлинились, причиняя боль, пальцы кровоточили, ногти торчали из них, точно когти. Рот ее раскрылся, потому что иначе острые костяные копья ранили десны. Лицо ее превратилось в мясистую маску, толстая кожа туго натянулась, клыки размером с кинжалы обнажились в невеселой усмешке. Примитивная часть ее мозга – вампирская часть ее, наследие Шанданьяка – взяла верх, и она прыгнула на своего врага, убийственная ярость нарастала в ней, как страсть. Это были любовь, и ненависть, и отчаяние, и радость. А в конце будет смерть.

Дракенфелс покачнулся, но устоял на ногах. Детлеф отлетел прочь и бессильно осел на пол.

Женевьева обхватила ногами талию монстра и вонзила клыки в его накладные плечи. Куски сценического костюма Лёвенштейна оторвались, обнажая гниющую плоть. Черви копошились в этом теле, свиваясь вокруг ее пальцев, которые она вонзала в мясо, чтобы добраться до костей. Сейчас она не испытывала отвращения, только потребность убить.

В зале было настоящее светопреставление. Освальд кричал. Остальные тоже. Люди пытались бежать, отталкивая друг друга. Кто-то стоял спокойно, выжидая удобный момент. Несколько старших сановников стали жертвами сердечных приступов.

Женевьева выдернула руку из разодранного плеча чудовища и вцепилась в маску Дракенфелса. Кожа расползлась под ее острыми, как ножи, ногтями, железные пластины прогнулись. Маска поддалась, и она отшвырнула ее. В зале раздались вопли. Она избегала смотреть ему в лицо. Уж настолько-то она сохранила здравомыслие. В любом случае, лицо ее не интересовало. Ей просто было необходимо содрать железную защиту с его шеи.

Ее рот широко разинулся, челюстные кости изменили свое положение и образовали как бы новый ряд зубов, выскользнувших из ножен, потом челюсти захлопнулись. Она глубоко впилась в шею монстра.

Она сосала, но крови не было. Грязь обжигала ей горло, но она все-таки сосала. Омерзительнейшая, самая тошнотворная, самая гнилостная жидкость, какую она когда-либо пробовала, заполнила ее рот и потекла в желудок. Эта дрянь обжигала, подобно кислоте, и тело Женевьевы тщетно пыталось извергнуть ее. Она чувствовала, что слабеет под действием растекающегося яда.

И все-таки она сосала.

Вопль, начавшийся будто бы с предсмертного вздоха Лёвенштейна, теперь набирал силу и ярость. Ее барабанные перепонки болели и кровоточили. Остов ее сотрясался внутри тела. Она ощущала могучие удары по ребрам. Вопль был как ураган, сокрушающий все на своем пути.

Затхлая струйка брызнула ей в рот. Это было еще отвратительнее, чем сухое мясо.

Она вырвала кусок его горла и выплюнула его, потом впилась зубами снова, на этот раз повыше. Ухо Великого Чародея оторвалось, и она проглотила его. Она сорвала лоскут серого мяса сбоку его головы, обнажив черепные швы. Между костяными пластинами сочилась прозрачная желтоватая жидкость. Она высунула язык, чтобы слизнуть ее.

Рука накрыла ее лицо и отпихнула назад. Шея ее вытянулась так, что едва не оторвалась. Она прокусила толстую перчатку, но не смогла вонзить зубы в ладонь. Другая рука ухватила ее за талию. Ноги ее оторвались от Дракенфелса.

Убийственная ярость схлынула, и она почувствовала, как уменьшаются ее зубы. Сотрясаясь в конвульсиях, она изрыгнула съеденное ухо, и оно прилипло к руке, закрывавшей ее рот.

Она снова почувствовала прикосновение смерти. Шанданьяк ждет ее, и все другие, кого она пережила в свое время.

Дракенфелс рванул ее одежду, обнажая вены. Ее кровь, кровь, которую она обновляла столько раз, вновь сделает его живым.

Своей смертью она воскресит его.

XI

Детлеф был еще жив. Половина его тела совершенно онемела, а другая половина содрогалась от боли. Но он все еще был жив.

Вопль Дракенфелса заполнил зал, ввинчиваясь в мозги всех, кто здесь присутствовал. От него задрожали стены, и камни посыпались на зрителей. Все стекла во всех окнах разом разлетелись вдребезги. Старики умирали, молодые сходили с ума.

Детлеф поднялся на четвереньки и с трудом отполз в сторону.

Женевьева пожертвовала собой ради него. Он будет жить, по крайней мере, еще мгновение, а она умрет вместо него.

Он не мог этого допустить.

Он встал, споткнулся и налетел на кусок декораций. Человек, что прятался за ней – Козински, – исчез. Вокруг валялись канаты и рухнувшие сверху грузы. Задники обрушились, громоздясь друг на друга. Упал фонарь, и вокруг него разлилось горящее масляное пятно.

Он потерял свой меч. Ему нужно оружие.

У стены лежала кувалда. Ею пользовался Козински при монтаже декораций. Ее следовало убрать отсюда. Оставлять кувалду на этом месте было опасно. Кто-нибудь мог запросто споткнуться о нее, выходя на сцену. Детлеф выгонял людей и за меньшее...

На этот раз, если он останется жив, он утроит Козински жалованье и позволит этому грубияну играть романтических героев, если тот захочет...

Детлеф схватил кувалду. Его запястья заныли от ее тяжести, раненое плечо обожгло болью.

Это была всего лишь обычная кувалда.

Но необычной была сила, хлынувшая из нее в тело Детлефа.

Когда Детлеф занес ее для удара, ему показалось, что он видит вокруг нее слабое сияние, словно золото подмешалось к свинцу.

– Именем Сигмара! – выкрикнул он.

Боль его исчезла, и удар достиг цели.

XII

Вся сила удара пришлась Дракенфелсу на поясницу. Он прижал к себе Женевьеву, не желая отказываться от крови, которая сможет оживить его.

Детлефа Зирка от удара развернуло, и он оказался лицом к лицу с Великим Чародеем.

Дракенфелс увидел сияющий молот у него в руках и познал миг страха. Он не осмеливался произнести имя, пришедшее ему на ум.

Давным-давно он стоял во главе разгромленной орды гоблинов, усмиренный и униженный светлобородым гигантом с неистовым взором, высоко вскинувшим свой молот в знак победы. Магия покинула его, тело разлагалось в тех местах, куда пришлись удары молота. Ему понадобилось больше тысячи лет, чтобы когтями проложить себе путь к полной жизни.

В глазах Детлефа пылал сейчас не огонь гения, это был огонь Сигмара.

Племена людей с северо-востока и все полчища гномов сплотились вокруг этого молота. Впервые Дракенфелс был побежден в бою. Сигмар Молотодержец стоял над ним, попирая ногой лицо Великого Чародея, и обращал его во прах.

Женевьева вырвалась из его рук и отскочила прочь. Обрушился еще один удар, теперь по обнаженным пластинам черепа.

Глубоко внутри Вечного Дракенфелса Ласло Лёвенштейн содрогнулся в предсмертной агонии. И Эржбет, Руди, Менеш и Антон Вейдт. И другие, многие тысячи других.

Детлеф ткнул его молотом, будто дубиной, и Дракенфелс почувствовал, как его нос провалился внутрь головы.

Сердце Эржбет взорвалось, заливая его грудь желчью. Жир Руди обратился в жидкость, хлынувшую в брюшную полость. Кожа Менеша полопалась и полосами слезала с него. Кости Вейдта потрескались. Убитые Дракенфелсом предали его.

Дракенфелс увидел, что за кулисами дожидаются фигуры в монашеских одеяниях. Там должен быть и тот, его похожий на обезьяну сородич, и тысячи и тысячи других, кто последовал за ним в царство смерти.

Детлеф, с текущим по лицу гримом, с пеной исступления на губах, взмахнул молотом.

Тощее тело Лёвенштейна одиноко стояло среди останков того, что было Великим Чародеем. Дракенфелс закричал снова, куда слабее на этот раз.

– Сигмар, – блеял он, – пощади...

Молот продолжал бить. Череп раскололся, как яйцо. Дракенфелс рухнул, а удары продолжали сыпаться.

На равнинах было холодно, и его бросили умирать, слишком слабого, чтобы племя возилось с ним. Судьба послала ему человека, его первую жертву, и он решил взять его жизнь. Он победил, но теперь... пятнадцать тысяч лет спустя... он знал, что ему настал конец. Он всего лишь на несколько мгновений, по меркам вечности, отсрочил смерть.

Жизнь покинула его в последний раз.

XIII

Кровь из раны Карла-Франца текла всё сильнее. Рука Освальда утратила твердость, и лезвие все глубже входило Императору в горло. Лишь по чистой случайности нож не задел артерию или не проткнул дыхательное горло.

Такого представления, что разворачивалось на сцене, не ожидал никто. Император почувствовал, как задрожало тело Освальда, когда Детлеф Зирк уничтожил актера, игравшего Дракенфелса.

Планы предателя были нарушены.

– Освальд фон Кёнигсвальд! – прокричал Детлеф, вскинув окровавленный молот.

В зале наступила тишина. Потрескивало пламя, но плач и вопли прекратились.

– Освальд, выходи!

Карл-Франц слышал, как поскуливает выборщик. Нож вздрагивал в ране, пробитой в его шее.

– Стой на месте, или Император умрет! – Голос у Освальда тоже был слабым, слишком высоким, слишком невнятным.

Детлеф как-то сделался меньше, будто приходя в себя. Он посмотрел на молот и на мертвое существо на сцене. Положил оружие. Женевьева Дьедонне встала рядом с ним и поддержала, когда он уже готов был обмякнуть и упасть.

– Убей Карла-Франца, и ты будешь мертв прежде, чем его тело коснется пола, фон Кёнигсвальд, – произнес барон Йоганн фон Мекленберг, поднимая меч.

Выборщик Зюденланда был не один. Внизу сверкал целый лес клинков.

Освальд в отчаянии огляделся, ища пути к отступлению, к бегству. Выход из ложи был перекрыт. Там стоял в борцовской стойке разносчик конфет. Это был один из телохранителей Императора.

– Знай, Карл-Франц, – прошипел Освальд, – я ненавижу тебя и все твои дела. Годами я должен был скрывать отвращение в твоем присутствии. Если все остальное не удалось, то сегодняшней ночью я хотя бы покончу с Домом Вильгельма Второго.

Ррррррррраз!

Освальд оттолкнул Карла-Франца, взмахнув окровавленным ножом в воздухе, и перепрыгнул через ограждение ложи.

XIV

Великий принц Освальд ловко приземлился на ноги и кинулся к боковому выходу из зала. На пути у него стоял верховный жрец Ульрика, но мужчина был стар, и Освальд с легкостью сбил его с ног. Убегая, принц опрокидывал кресла, на которых сидели зрители, чтобы задержать вероятную погоню.

Барон Йоганн и его сторонники стояли у главного выхода, поджидая свою добычу.

Освальд шарахнулся от них и метнулся на сцену. Женевьева увидела, что он приближается, и, пошатываясь, шагнула ему наперерез. Она была очень слаба после атаки на Дракенфелса, ее тошнило от его отравленного мяса. Но все же она была сильнее, чем обычный человек.

Она сжала кулак и ударила Освальда в лицо, расплющив его аристократический нос. Потом она слизала кровь с костяшек пальцев. Это была просто кровь, ничего особенного.

Детлеф стоял рядом и наблюдал. Один раз, в виде исключения, он играл роль зрителя. Что бы ни вселилось в него – а Женевьева догадывалась, что именно, – во время поединка с Великим Чародеем, теперь оно ушло, оставив его, растерянного, обессилевшего и беззащитного.

Разъяренный Освальд бросился на нее. Она отпрыгнула в сторону, и он упал.

Принц вскочил, скользя ботинками в луже, оставшейся от Дракенфелса. Он выругался, взмахнул ножом, и руку Женевьевы обожгло.

Опять серебро.

Он ударил ее кинжалом и промахнулся. Метнул нож и промахнулся снова.

Обнажив клыки, Женевьева прыгнула на него. Он увернулся.

Ловким движением Освальд обнажил меч и приставил острие клинка к ее груди.

Клинок тоже был посеребрен. Один удар, и он пронзит ее сердце.

Освальд любезно улыбнулся ей:

– Мы все должны умереть, очаровательная Женевьева, не так ли?

XV

Из зала, вращаясь, прилетел меч. Детлеф вытянул руку и, на лету поймав рукоять, перехватил ее поудобнее.

– Используй его с толком, комедиант! – прокричал барон Йоганн.

Детлеф сделал выпад и отбросил клинок Освальда от сердца Женевьевы. Женевьева отскочила.

Великий принц развернулся, выплюнул выбитый зуб и встал в дуэльную стойку.

– Ха!

Его меч со свистом рассек воздух, полоснул Детлефа по груди и вернулся на прежнее место.

Освальд гадко улыбался сквозь кровь. Продемонстрировав свое искусство, он мог теперь, к собственному удовольствию, отрубать от Детлефа кусок за куском. Он потерял Империю, но еще мог убить этого глупца, переодетого им самим, юным.

Детлеф нанес рубящий удар, но Освальд отбил его. Освальд ударил, но Детлеф отступил.

Потом они со всей беспощадностью обрушились друг на друга.

Детлеф сражался со слабостью во всем теле и пытался собрать последние остатки сил. Освальд отчаянно орудовал мечом, зная, что от победы зависит его жизнь. Но он к тому же вырос при дворе и брал частные уроки у лучшего фехтовальщика, Валанкорта из Нулна. Все, что знал Детлеф, – как имитировать поединок на сцене, чтобы понравилось публике.

Освальд танцевал вокруг него, кромсая его одежду, покрывая царапинами лицо. Когда эта игра надоела ему, он приступил собственно к убийству...

И острие меча Детлефа уперлось ему между ребер.

Детлеф сделал выпад, и Освальд пошатнулся и начал падать, насаживая себя на лезвие все глубже, на всю его длину, пока рукоять не уперлась ему в грудь.

Великий принц сплюнул кровью и умер.

ФИНАЛ

После премьеры «Дракенфелса» все нуждались в постельном режиме. Раны были у всех.

Император выжил, но еще несколько месяцев разговаривал шепотом. Люйтпольд отделался припухшей челюстью и жестокой головной болью и был страшно недоволен, что пропустил конец пьесы. Женевьева подпитывалась на добровольцах и через день-другой пришла в себя. Детлеф свалился без сил тотчас после смерти великого принца, и его пришлось отпаивать горячим бульоном и травяными настоями. Его плечо навсегда осталось малоподвижным, но он никогда не соглашался считать это недостатком.

Барон Йоганн фон Мекленберг, выборщик Зюденланда, принял руководство на себя и проследил, чтобы Освальда фон Кёнигсвальда похоронили в горах, а могилу сровняли с землей. Прежде чем уехать оттуда, он плюнул на землю и проклял память великого принца. То, что осталось от Дракенфелса, барон разрубил на куски и выбросил в долину на съедение волкам. Это не слишком-то походило на останки живого существа.

Ему показалось, что он видел группу фигур в монашеских капюшонах, они наблюдали за ним, пока он избавлялся от останков монстра. Но когда с этим было покончено, они исчезли. Волки потом сдохли, но об этом никто не жалел. Верховный теогонист Сигмара, в трауре по своему Матиасу, и верховный жрец Ульрика к полудню забыли о своих разногласиях и вместе провели обряд благодарения за спасение Империи. На нем присутствовало не слишком много народу, но все сочли долг перед богами исполненным.

Актеры Детлефа путались под ногами, укладывая свое имущество на повозки. Феликс Хуберманн и Гуглиэльмо Пентангели занимались сборами труппы, пока Детлеф болел, и кучами собирали приглашения поставить «Дракенфелса» в Альтдорфе, сохранив его оригинальный финал. Дирижер придерживал множество предложений, понимая, что Детлефу придется переписывать пьесу в соответствии с новыми фактами. Никто никогда не узнает причину тайного сговора между Великим Чародеем и великим принцем Остланда, но что бы Детлеф ни счел нужным написать, это станет общепринятой версией.

Выборщик Миденланда прислал Детлефу записку с извинениями и пообещал погасить любые долги, возможно оставшиеся после постановки «Дракенфелса», при условии, что ему будет идти символический процент от доходов с каждого спектакля. Хуберманн перевел ответ Детлефа в вежливое «нет» и рефинансировал кампанию, призвав актеров и музыкантов вложить собственные деньги. Каким-то образом в его дорожном сундуке отыскались старинные золотые и серебряные вещицы эльфийской работы, и он обратил их в капитал. Гуглиэльмо набросал черновики деловых соглашений об основании Альтдорфского Акционерного Театра и с удовольствием передал бразды правления компанией в руки Детлефа Зирка.

Выборщики коротко посовещались – при этом одно место за столом подчеркнуто оставалось пустым – и предложили, чтобы Император назвал кандидатуру нового выборщика Остланда. Княжество переходило к двоюродному брату Освальда, но голос выборщика, как было решено, следовало передать кому-то другому. Первое предложение Императора, передать голос в коллегии выборщиков императорской фамилии, было отклонено. И в конечном счете голос остался в королевстве. Максимилиан фон Кёнигсвальд был хорошим человеком, и все до него из этой династии тоже. Но весь род лишался власти из-за предательства одного-единственного из своих сынов. Выбор Императором преемника был одобрен. Новыми выборщиками Остланда в дальнейшем предстояло стать фон Тассенинкам.

Наконец, было решено, что крепость Дракенфелс будет разрушена, и в нее доставили алхимиков, чтобы те разместили по всему сооружению взрывные заряды. Барон Йоганн наблюдал за взрывом с соседней скалы, боковым зрением вновь замечая призраков в капюшонах. Взрыв получился более чем удовлетворительный, и в ближнюю долину нападало столько камня, что крестьянам трех общин должно было хватить материала для ремонта домов на несколько поколений вперед.

Хенрик Крали был арестован и обвинен в убийстве. Несмотря на показания Детлефа, его оправдали на том основании, что Варгр Бреугель в той или иной мере убил себя сам и в любом случае был, вероятно, опасным мутантом. Однако, лишившись жалованья от Дома фон Кёнигсвальдов, бывший управляющий задолжал адвокатам огромную сумму, которую не в состоянии был уплатить, и провел остаток жизни в крепости Мундсен. Его заветное желание сделаться «надежным» так никогда и не исполнилось.

Лилли Ниссен недолго была замужем за удачливым боксером, пока несчастный случай на ринге не положил конец его карьере. Ее хваленая постановка «Роман прекрасной Матильды» окончилась дорогостоящим провалом, и Лилли сошла со сцены вскоре после того, как ей в первый раз предложили роль матери. После еще нескольких замужеств и широко освещавшейся в прессе связи с кузеном царя Радия Бокха она полностью удалилась от светской жизни и доводила до отчаяния череду литературных помощников, нанятых, чтобы помочь ей в написании мемуаров, которым никогда не суждено было быть оконченными.

Петер Козински сделался популярным шутом, на пару с Джастусом.

Сапожник Керреф стал официальным художником-модельером графини Эммануэль фон Либевиц и большим любимцем дам Нулна.

Зарадат занялся грабежом могил и был разорван на части демонами, когда забрался в гробницу, оказавшуюся под особенно суровым заклятием.

Содержателя трактира Баумана хафлинг Корин уговорил записать «Черную летучую мышь» на турнир улицы Ста Трактиров по игре в кости, и команда трактира вчистую выигрывала соревнования три года кряду.

Рейнхард Жесснер и Иллона Хорвати поженились; своих близнецов они назвали Руди и Эржбет.

Клотильда Аверхеймская отыскала травника, который успешно вылечил ее прыщи, и стала самой прославленной красавицей в этом уголке Империи.

Клементина Клаузевиц покинула сестер Шаллии и вышла замуж за аптекаря. Вампир Вьетзак вернулся в Карак Варн и был уничтожен тайным обществом, посвященным памяти царевича Павла.

Леди Мелиссе Д'Акку стало скучно в монастыре Вечной Ночи и Утешения, и она много путешествовала, по слухам, в Лустрии и в Новом Свете, в обществе приемных родителей.

Сергей Бухарин лишился глаза в вульгарной пьяной драке в припортовом районе Альтдорфа, а позднее умер от нелеченного сифилиса.

Отец Гонорио продолжал давать убежище уставшим от мира вампирам и открыл филиал для оборотней и других меняющих облик.

Комендант тюрьмы Герд Ван Зандт был обвинен в коррупции и сослан командовать штрафной колонией в Пустоши.

Сеймур Небензаль обратился к вере в только что обнаруженного полубога стужи и льда и стал одним из наиболее влиятельных прорицателей в Норске.

Никто никогда не спрашивал, что сталось с Ласло Лёвенштейном.

Детлеф Зирк выздоровел и переписал «Дракенфелса» как «Трагедию Освальда». Он играл заглавную роль на премьере в Храме Драмы в Альтдорфе, но Женевьеву Дьедонне не удалось уговорить повторить ее первый и единственный опыт на сцене. Пьеса шла несколько лет, и Детлеф развил ее тему в «Предательстве Освальда», где рассказал конец этой истории и в которой поразил всех, отдав Рейнхарду Жесснеру роль Детлефа Зирка, а сам сыграл парные роли Лёвенштейна и Дракенфелса. Потом он создал целую череду зрелых шедевров. На доходы от пьес про Освальда он купил театр, который, с общего согласия труппы, назвал Театром памяти Варгра Бреугеля. «История Сигмара» была переписана и поставлена, к шумному одобрению критики, хотя она никогда не смогла сравняться популярностью с поздними работами Детлефа. Даже те из критиков, кто ненавидел его лично, признавали его, по меньшей мере, равным Джакопо Таррадашу. Хотя никто и никогда не назвал бы его набожным, он делал существенные пожертвования культу Сигмара и построил в своем городском доме часовню, в которой хранилась кувалда. Он провел несколько лет с Женевьевой и изведал с ней множество новых ощущений. Цикл сонетов «К моей неизменной госпоже» ученые признавали его лучшим произведением. Спустя годы они, наконец, расстались, когда Детлефу шел шестой десяток, а Женевьева все еще выглядела шестнадцатилетней, но она осталась любовью его жизни.

Женевьева жила вечно. Детлеф – нет, но остались вечно жить его пьесы.

Книга загружена из Warpopedia - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000
wiki.warpfrog.wtf