Раз кровь течёт... / It Bleeds (рассказ)

Перевод из WARPFROG

wiki.warpfrog.wtf

Раз кровь течёт…[1]

Я не знаю, где сражаюсь. Не знаю, в какой битве. За все годы моей жизни их было так много, что сражения стекаются воедино словно потоки крови, льющейся из сотни пылающих звёзд. Я не знаю, что это за мир, но точно его ненавижу. Отравленные капли дождя бьют по доспехам как пули по танковой броне. Едкие струи стекают по лабиринту так и не заделанных царапин и вмятин. Обвивают стучащие по разгрузке ржавые цепи, тщетно пытаются смыть с нагрудника смолистый отпечаток, бывший там всё время, что я могу вспомнить. Ближе к моему боку затекают в глазницы черепа с широкими гранями и тяжёлыми костями, явно принадлежавшего воину, что вознёсся над пределами человечности. Череп висит на цепи, прибитой гвоздями к броне, и на его лбу что-то вырезано ножом. Я не понимаю, что означают эти насечки, но при одном взгляде на них меня переполняет гнев, который едва удаётся сдержать.

Иногда я думаю…

Пытаюсь вспомнить…

— Хррр…

Резко сжимаются медные зубы, пронзительный скрежет отдаётся в затылке. Гвозди хлещут мой мозг агонистами[2], цитокинами[3] и направленными разрядами тока. Всё тело с головы до пят бьётся в судорогах, пока большой палец не нащупывает кнопку включения цепного топора. Начинают работать моторы, разгоняя ремнёвую передачу жужжащих зубьев. Я нажимаю на кнопку вновь, покорно, как обученная гончая. Остывшие клочья мяса и осколки костей стучат по повреждённой лицевой пластине. Мигрень становится чуть слабее, и я вздыхаю от облегчения.

Красная пелена развеивается, и приходит ноющее чувство ясности. Я с отвращением осматриваюсь. На горизонте словно зазубренные кряжи вздымаются заводы, трубы тянутся к верхним слоям атмосферы, извергая загрязняющие вещества в растущую систему планетарных колец. Земля под ногами дрожит. Небеса плачут. Сквозь их грязный угольно-чёрный лик падают пылающие красные капли — десантные капсулы и штурмовые аппараты Пожирателей Миров, летящих с орбиты по безумной спирали навстречу громогласно приветствующему их огню зенитных батарей и хлопкам несущихся на сверхзвуковой скорости перехватчиков. Я чувствую запах прометия. Привкус фицелина на языке.

Я не знаю, где сражаюсь.

Я гадаю, как же я сюда попал и что случилось с остальными бойцами отделения.

Передо мной возвышается космодесантник.

— Хрр…

На этот раз я кашляю, кровью. Она хлюпает по внутренней стороне рычащей решётки шлема. Я трясу головой, заставляя себя сосредоточиться.

Космодесантник.

Он — один из новой породы, выбравшейся с Терры после дней Слепоты. Выше, быстрее и сильнее своих предшественников. Его доспехи металлического, бирюзового цвета, переливающиеся с каждым спорадическим проблеском перекрёстного огня бьющихся над головой штурмовых кораблей. Похоже, передо мной чемпион. Высокий горжет защищает уязвимую вращающуюся манжету шейного сочленения и большую часть шлема вплоть до ярко горящих золотистых линз. В мареве над реакторным ранцем развевается промокшее чёрное знамя, на котором геральдический морской дракон пожирает планету. При одном взгляде на этот герб во мне вспыхивает злоба, ненависть, убаюкивающая обманчиво коварный дух машины Гвоздей. Боль утихает, становясь слабой, ноющей.

Я скалю зубы, не понимая, что происходит, и оттого злюсь лишь сильнее.

— Я выслеживал тебя на просторах трёх систем, брат.

Чемпион поднимает меч обеими руками, включая расщепляющее поле. Его отблески пляшут на переливающихся сине-зелёных латных перчатках. Вокруг клинка растекается облако мгновенно испарившейся крови. От издаваемого оружием тихого гула у меня дёргается глаз, а Гвозди окатывают разум вспышкой парасимпатической злобы.

Но ещё хуже его голос, назойливый и выводящий из себя как скрип ножа по стеклу.

— Ты ещё можешь говорить? Или стал лишь одним из бешеных псов Отрёкшегося?

Ненавижу сражаться с космодесантникам.

Этих крепких ублюдков не легко убить, и я бы лучше потратил время, прославляя Кхорна избиением низших слабых созданий. Кровавый Бог всегда предпочитал количество качеству, а я и рад стараться.

Чемпион чуть опускает меч, словно назойливый гул мешает ему разглядеть меня.

— Ну?

А ещё космодесантники почему-то очень любят болтать.

Да кем он себя возомнил?

Щенок-дворняга. Чемпион генетических уродов.

Я рычу, скаля потрескавшиеся зубы, и трясу головой так, словно могу просто сбросить с себя кибернетическое пыточное устройство, не дающее даже подумать. Мои линзы затуманивает дождь. Одна потрескалась. Другая никогда не работала как надо.

Я разгоняю цепной топор, пока забившиеся кровью моторы не начинают истекать багряным дымом, и реальность блекнет…

Я просыпаюсь так же, как и всегда: крича.

В ответ плотнее стягивается углеродистая решётка, прижимающая меня к поднятой криопластине. Бесконечные ряды микроскопически тонких кровопускательных игл пронзают кожу, впрыскивая в вены антикоагулирующие и ослабляющие адреналин препараты. Сотни крошечных струек текут по иссечённой жуткими шипами голой коже к стопам, а с них капают на металлический пол. По обе стороны хрипят обескровливающие насосы, медленные и покрытые коростой, словно лёгкие Гвардейца Смерти, и сквозь их бронзовые фильтры-петли с бульканьем текут мои жизненные соки. Так проходит осмотическое извлечение анабиозных гормонов из организма. Неприятно жаркий воздух пахнет кровью и химикатами. Я пробудился от кошмаров в сумасшедшем доме. Утихающие вопли моих братьев-маньяков, столь же проклятых и вознесённых, как и я, отдаются эхом в огромных полых трубах, сплетающихся на потолке словно паутина. Все они привязаны к криопластинам. Словно туши на скотобойне. Приготовленные истечь кровью, быть измельчёнными или перемолотыми, каким бы ни был каприз Отрёкшегося.

Гвозди Мясника по-своему влияют на каждого. Это я знаю. Ещё я знаю, что страдаю сильнее обычного. На это есть причина, кружащая как комар где-то глубоко в моих изувеченных останках подсознания. Но чем бы ни было это воспоминание, оно не осмеливается всплыть в разум. Гвозди сделали меня опасным даже по меркам воинов, для которых тренировки с боевыми патронами и включёнными цепными топорами — плёвое дело. Мясники-хирурги банды замораживают меня, пока не приходит время настоящего боя. Чтобы я не утолял жажду Гвоздей кровью экипажа и моих собственных братьев.

Я пытаюсь вспомнить, сколько раз проходил через процедуру реанимации, но не могу. Помню лишь, что этот — совсем не первый.

— Брат…

Слово давит на воспоминание, и Гвозди резко приводят меня в себя. Мои глаза фокусируются на стервятнике, что разглядывает меня с решётчатого пола.

Я легко могу вспомнить только горстку имён. Большинство принадлежали мертвецам, призракам из былой жизни. Среди них нет моего, но забыть своё имя — не худшее, что может случиться.

А вот Перуна Тийра, когда-то бывшего апотекарием в Восьмой роте Пожирателей Миров, а теперь ставшего старшим вивисектором банды Отрёкшихся, я хорошо знаю.

— Брат. — Звук его едкого голоса омывает перегруженные болевые центры в мозгу, будто кислота. Он прикладывает к моему связанному запястью на уровне своего плеча ладонь, горячую и мокрую, словно от лихорадки. И он не перестаёт улыбаться. Я скалю в ответ зубы — металлические пеньки, притупившиеся за годы скрежетания. Говорят, что я бушую даже в коме. — Я так рад, что ты снова с нами, брат мой. Твоё безумие — истинное благословение для меня. После входа в систему мы будем сбрасывать скорость несколько дней, а мои подмастерья так предвкушали возможность ещё разок заглянуть в твою голову.

И ведь это не образное выражение. Это я тоже знаю.

— К-к-к…

Я пытаюсь заговорить. Мозг даёт осечку, рот всё ещё едва двигается от онемения, вызванного усыплявшими меня на протяжении варп-перехода препаратами.

— К-к-к… хрррр… кровь.

Вивисектор смеётся своим мыслям. Как и у меня, у него не осталось собственных зубов. Вместо них в дёсна он осторожно вколотил два ряда болт-снарядов. Перун любит рассказывать, что в них остался заряд. Не знаю, правда это или нет, но могу предположить, что да. Именно такому безумию бы предался я сам, если бы не был в оковах. Он отворачивается от меня, чтобы свериться с панорамными индикаторами моих жизненных показателей на экране, с непрерывно текущими по нему руническими письменами. Подключённые прямо к нервам грудного отдела позвоночника хирургические инструменты подёргиваются в такт уколам его собственных Гвоздей. С этих металлических псевдорук свисают кровавые клочья плоти и рваной ткани, будто перья. Именно поэтому он всегда и напоминает мне стервятника: сгорбившегося и окровавленного, остроглазого и прожорливого.

— Скоро ты её получишь, брат. Очень скоро.

— К-к-к-к-к… — От попытки одновременно думать и говорить из носа течёт грязная кровь. — Н-н-н-н…

Тийр морщится. К нему легко приходят и веселье, и скука.

Он нетерпеливо стучит по кнопкам экранов, наблюдая, как они гаснут и включаются, а затем поворачивается ко мне. Он подаётся вперёд, так словно не может рассмотреть меня покрасневшими глазами с безопасного расстояния. Гвозди меняют каждого на свой лад, однако навстречу саморазрушению толкают всех, пусть и со случайной силой. Я крепко прикован к плите, и потому Гвозди обдирают мою нервную систему. Перун прекрасно знает, что я сдеру мясо с его лица зубами, если только он окажется достаточно близко.

— Кровь, — наконец, с трудом выговариваю я.

— Скоро.

— Г-г-ге… — я пытаюсь выдавить слова через сжатые от боли зубы. — Г-г-г-где?

— А разве тебе это важно? — недоуменно глядит на меня вивисектор.

Я пытаюсь встряхнуть головой. Разогнать наркотическую дымку, сбросить с мозга жуткие, ужасающие шрамы. Но голова надёжно закреплена на плите, а Гвозди — так глубоко погружены в череп. Но где-то прячется воспоминание. Желание. Необходимость. Импульс. Я представляю космодесантника, воина в бирюзовых доспехах на покорённом мире, и внезапно это воспоминание становится для меня важнее всего. Пальцы дрожат и от Гвоздей Мясника, и от ломки после прекращения действия успокоительных, но я сдерживаю судороги. Во мне ещё остался отголосок гордости. Его не до конца вырезали мясники-хирурги.

— Где… хррр… Где мой… хррр… брат?

Тийр разводит руками. Хирургическая разгрузка растягивает содранную кожу, будто крылья.

— Здесь вы все — братья. И я одинаково люблю каждого из вас.

— Гд-гд-гд… — снова пытаюсь заговорить я. — Гд-гд-хрррр-гд…

— Ох, но кого я обманываю? — Тийр вводит холодный шприц нартециума в мою бедренную артерию. Шипит механизм, и я обмякаю в оковах, чувствуя текущее по венам успокоительное. — Тебя я люблю больше всего, ведь ты такая восхитительная насмешка над астартес. Переходы через варп стали невыносимо долгими и тяжёлыми с тех пор, как Разоритель по глупости разорвал всю галактику на части. Без тебя и пленительного кошмара твоей нейрохимии, думаю, я бы уже свихнулся, совсем как ты.

Он протягивает руку и нежно проводит закованным в броню пальцем по вентральному гребню рёберной пластины. От прикосновения по коже бегут мурашки, но замирающее тело едва их замечает.

— Мысль о твоей скоропостижной и неизбежной гибель гложет меня как рана, что так и не затягивается, брат мой.

Разоритель.

Кажется, прозвище должно для меня что-то значить.

— Импланты были вбиты в твой череп с поразительным отсутствием мастерства, — продолжает вивисектор. — Такое дилетантство почти восхищает.

И снова я чувствую проблеск понимания того, о чём говорит Перун, но память мимолётна, ускользает и исчезает, словно клок обетного пергамента, растворяющийся в наркотической дымке. Я силюсь вспомнить, о чём мы говорили, но пока я пытаюсь ухватить одну мысль — прошлая исчезает, навсегда и без остатка.

Как и все мои клятвы.

Как и вся моя жизнь.

Они как бумага, сорванная и унесённая ветром в безразличные просторы владений Императора.

Кто я? Где мой брат?

Вопросы терзают мою душу.

Будь оковы не такими прочными, я бы вырывал себе глаза и вопил, надрывая горло. А так могу только кричать.

— Ещё пара дней замедления, братец, и ты получишь свою кровь. — Тийр снисходительно мне улыбается. Видит варп, как же я его ненавижу. — А пока почему бы нам с тобой не убить немного времени?

Неужели это покой?

Мой мозг купается в эндорфинах. Гул в ушах — неистовая синкопа к вою цепного топора, содрогающегося в кулаке. Из вокса доносятся исковерканные помехами боевые кличи моих братьев. Захлёбываются кровью смертные, раздираемые на части зверями, когда-то бывшими такими же, как и они. Их кишки разлетаются по разбитой траншее, как грузовая сеть в невесомости. Мои нос чует запахи потрохов, мертвечины и густой смазки, которой когда-то покрыли зубья топора, так будоражащий генетически улучшенные чувства. Я решаю, что да, это и в самом деле покой.

Я смеюсь, словно контуженный бог, раздирая бронежилет гвардейца. Он выдержал бы пули, но цепной топор рвёт его, как бумагу. С упоением терзает адамантиевыми зубьями броню, униформу горчично-жёлтого цвета, плоть и наконец впивается в рёбра. Вылетающие из груди ещё кричащего солдата клочья окровавленного мяса стучат мне по лицу.

На то чтобы рассечь человека пополам уходит меньше секунды, но химическое взаимодействие между неврологией космодесантника, Гвоздями Мясника и, как я подозреваю, моей личной не диагностированной патологией искажают восприятие времени.

Мгновение растягивается в бесконечность, приводя меня в восторг.

Лазерные разряды стучат по доспехам.

Я смеюсь над ними, пока время ускоряется, замедляется и, наконец, начинает идти в привычной линейной колее. В конце концов, ради этого я был сотворён и этого всегда желал. Это то, чего никогда не мог дать мне Император, пусть он и правил Галактикой, вечно терзаемой войной. Не мог дать достаточно, чтобы утолить мой голод.

Один из моих братьев погибает.

Он — практически обнажённый трёхметровый гладиатор, остатки не работающих доспехов которого свисают на цепях. Он отшатывается назад под шквальным огнём таким плотным, что мог бы разорвать разведывательный танк. Изо рта его хлещет пена, а палец неистово бьёт по спусковому крючку пистолета настолько забитого запёкшейся кровью, что тот никогда не сможет стрелять вновь. Наконец, он падает лицом в грязь.

Признаюсь, я ему завидую.

Я кричу, и мой голос усиливается до разрывающей барабанные перепонки громкости благодаря встроенному в шлем искажённому аугмиттеру. Цепной топор впивается в стреляющих гвардейцев. Я убиваю первую жертву и отбрасываю прочь, бросаясь на её соратников, рассекая вены и выдирая конечности. Штыки ломаются, тщетно ударяя о бронированные бока. Выпущенные в упор лазерные разряды преломляются на запёкшейся грязи. Я вырываю из плеч руку пятящегося рядового бойца. В ней граната. Мои чувства ещё остры, а разум достаточно быстр, и я успеваю насмешливо улыбнуться перед взрывом. Летящую руку разрывает в клочья, вместе со шрапнелью впивающиеся в кожу других солдат, но лишь обдирающие краску с моих изношенных доспехов.

Я не знаю, где сражаюсь.

Я не знаю, с кем.

Если мои предводители, кем бы они ни были, и поручили мне не просто устроить славную бойню, то я забыл их приказ, а может и вовсе никогда не слышал. Неважно. Мне совершенно наплевать, удерживаем ли мы эту планету, покоряем или же теряем самым постыдным образом.

Я хочу лишь обагрить её кровью.

На визуальном потоке информации вспыхивает счётчик убийств. Даже ещё целая линза работает урывками. Не помню, когда я в последний раз поручал невольнику техосмотр или в последний раз думал выключить систему. Он продолжает работать, то включаясь, то выключаясь, и отсчёт идёт один Император знает сколько времени.

Готические цифры показывают 692,284.

Понятия не имею, простительный ли это или смехотворный вклад в вечные поля смерти владений Кхорна, в которых я обречён оказаться после смерти. Не знаю, ведётся ли подсчёт так же спорадически, как отображается. Я могу лишь убивать.

Гвардейцы отступают, стреляя по мне вслепую. Лазерные разряды хлещут по броне, а они бегут по ничейной земле к заготовленным линиям запасных котлованов и бункеров, которые моя уцелевшая линза едва видит сквозь завесу дымовых гранат и периодического артиллерийского обстрела. Я вою, бросаясь за ними в погоню, раздирая бегущих имперцев. Я мчусь по заваленным трупами траншеям, погружаясь до самых поножей в грязь, размягчившуюся за часы, дни, а быть может и целые недели бесконечного побоища.

Я заставляю себя бежать, подгоняемый Гвоздями за смертный грех утраты позиций. Едва замечая, как уцелевшие братья силятся поспеть за мной через трясину.

Начинает грохотать установленная где-то в окопе автопушка.

Воина слева выстрелы вскрывают, словно вонючую консервную банку. Справа — рвут в клочья. Мои братья непокорно рычат в последний раз, истекая кровью из пробитой брони. Но похоже сегодня мой бог не хочет забрать меня к себе. Я прорываюсь сквозь бурю, отделавшись царапинами, и запрыгиваю на обложенный мешками с песком парапет второй линии имперских траншей.

Одного вида моего треснувшего шлема и искрящих глаз-линз достаточно, чтобы сломить дух гвардейцев. Они бегут, все, кроме одного, офицера в длинной чёрной шинели и фуражке, на которой вышита золотая аквила. Он поднимает пистолет, а затем отворачивается от меня и с елейным спокойствием всаживает один разряд за другим в спины бегущих солдат.

Гвозди в моём черепе поют.

Они упиваются кровопролитием. И я ни за что не поверю, что этого не чувствует и смертный. Я чувствую, как вселенная вращается вокруг нас на ржавых медных шестерёнках, умащённых резнёй, как все её восемь граней принимают редкое, правильное положение.

Во всём есть смысл.

Лишь когда уцелевшие скрываются, офицер удосуживается посмотреть на меня.

— Аве Император, — он плюёт на землю. — Во имя Его, я отвергаю тебя.

С этими словами он прижимает ещё горячее дуло лазерного пистолета к покрытой короткой щетиной щеке и стреляет. Лазерный разряд вылетает из виска, забрызгав стену траншеи исходящими паром клочьями мозга.

Я смотрю на него, понимая, что меня разыграли и в то же время самым наглым образом обманули, и не знаю, что именно должен чувствовать. В ответ на сомнения, как и на всё не связанное с ненавистью и убийством, Гвозди даруют мне грохочущую как барабан головную боль.

Вокруг всё ещё хлещет шквальный огонь со сторожевых башен и скрытых огневых точек. Позади на километровой полосе ничейной земли погибают сотни бегущих в атаку без всякого подобия порядка багровых легионеров, и ни один из них не возмущён бессмысленностью штурма.

Ни один из них не останавливается, чтобы хотя бы на мгновение подумать, а стоит ли бежать напролом прямо на орудия окопавшейся Имперской Гвардии. Смерть — удел каждого, кто решил пойти по кровавому пути, желая снискать славу пред взором Кхорна. Большинство из нас она настигает скорее рано, чем поздно.

Я знаю это.

Они тоже знают.

Не каждый может стать Кхарном.

Тогда я улыбаюсь, несмотря на боль от Гвоздей. Ведь я вспомнил ещё одно имя.

По наплечникам стучат, высекая искры, выстрелы с десятка направлений. Я спрыгиваю в траншею. Даже пригнись я, в шлем мог попасть случайный лазерный разряд или удачная пуля и ударить так, что гул отдастся через Гвозди Мясника прямо в голове. Я приседаю, отлепляю голову мёртвого офицера от траншеи и поворачиваю ко мне лицом.

Смотрю сквозь обгорелую фуражку, сквозь выбитый изнутри лоб.

— Какое… хррр… расточительство, — рычу я и отправляюсь на поиски другого черепа.

Во мраке лабораториума затянувшимся эхом отдаётся резкий гул сверлящего мой череп инструмента. Пусть диамантиновая дрель и модифицирована для операций над астартес, она двигается с трудом, и я подозреваю, что мой хирург не слишком усердно поддерживал её остроту в перерывах между использованием. Конечно, я не удивлён, ведь уже видел и его анатомический театр, и вся пустотную станцию, которую он зовёт домом.

Станция Критсъяррк — костлявый коготь из чёрного металла, парящий в сумерках туманности Обдурум в глубинах Звёзд Гало, в тысячах световых лет от владений Империума. Само её имя — искажённое при переводе на низкий готик подобие звуков названия, которое ей дали построившее её шиды. Может они и в самом деле это сделали, как утверждают, судить не берусь, но думаю, чужаки лишь нашли её первыми. В доковых хребтах станции находятся базы дюжины никак не связанных между собой узами верности банд отступников. Говорят, что где-то глубоко на вычислительных подуровнях находится колония слогтов, и я бы счёл это обычными для приграничья слухами. Если бы своими глазами не видел, как один из жутких червелюдей проповедует в нижнем вестибюле. Здесь же обретаются и фракции друкари, чьи представительства таятся в самых глухих и малодоступных уголках древней станции. Я видел, как они иногда появляются на рынках, торгуя зельями и рабами.

Никто не устанавливал формальный мир в Критсъяррке. Я даже представить не могу, как переговоры о нём шли бы со слогтами и шидами. Но многоликие виды и веры каким-то образом умудряются ужиться, а вспышки насилия бывают лишь изредка. Все понимают, что за открытую агрессию последует возмездие. Ни одна фракция не достаточно сильна, чтобы истребить все остальные, и потому открытая война стала бы дорогой и бесплодной затеей.

Лаборатория моего хирурга — всего лишь ниша в уголке грязного маленького ларька, отделяемая от разношерстных прохожих одним лишь фотонным экраном, который, увы, не препятствует ни странным чуждым звукам, ни причудливым запахам.

— Где ты нашёл этого мясника, брат? — спрашиваю я.

Тахинор ухмыляется мне.

Его зубы белые, как опалённый плазмой керамит. Глаза — синевато-зелёные, как океаны нашего позабытого родного мира. На лбу высечены ножом до кости письмена, строки из кровавого заклятья.

— Он — единственный обученный медике-отступник в туманности Обдурум. Я слышал от воина Секирщиков, что он не раз проводил эту процедуру на службе владыке Гурону. До того, как его изгнали из Мальстрёма. Теперь он продаёт свои услуги здесь…

— Если не забыл, этот мясник прямо здесь.

Глаза лезут на лоб, но апотекарий Бредек, больше известный обитающим на станции Критсъяррк как Бредек Необременённый, стоит в естественном слепом пятне позади. Когда он вытаскивает ещё жужжащую дрель через дыру, моё правое веко дрожит, а палец начинает яростно подёргиваться. С приторной поспешностью со стены спускаются два сервобеса с раздвоёнными хвостами и вытянутыми козлоподобными мордами, чтобы обрызгать открытые мозговые ткани антисептиками и дурманящими маслами. Знаю, внутри головы нет сенсорных нейронов, но после всё равно появляется неприятное покалывающее ощущение в самых неожиданных местах.

Я чувствую, как учащается дыхание, напрягаются мускулы и, к своему стыду, понимаю, что сомневаюсь, а стоит ли проходить процедуру. Это последний шаг на первом пути, шаг, после которого возврата, пожалуй, не будет. Но я понимаю, что на самом деле никогда не мог вернуться назад. Мои прошлые братья меня уже не примут, а новый господин — не отпустит просто так, не теперь, когда он уже ниспослал столько даров.

Остаётся лишь идти вперёд.

Всегда.

Космодесантники не ведают страха, и несмотря на всё уже совершённое мной, несмотря на то, чем я становлюсь, я всё ещё космодесантник. Я не боюсь боли. Не страшусь смерти. Как и ран, но зловещая вероятность повреждения мозга, паралича или даже некой чужеродной вторичной инфекции, подхваченной на грязной каталке… всё-таки ужасает.

Усилием воли я замедляю дыхание. Сглатываю, наполняя слюной пересохший рот. Бременем моего генетического рода всегда была непрестанная подавляемая жажда. Она, а ещё обречённая борьба против внутреннего гнева. Передумывать уже поздно.

— Я здесь, брат, — говорит мне Танихор.

Я пытаюсь кивнуть, хотя моя голова и удерживается хирургическими зажимами.

Бредек тащит стул, скрипя металлом по металлу, и садится рядом. Теперь я его вижу. Мой апотекарий — бледный, неопрятный человек, выглядящий настолько удручённым, словно всё сущее с момента первого разделения одноклеточных нуклеиновых цепочек среди химических топей Старой Земли, вся история терранской жизни стала его личным разочарованием. До неизвестных разногласий с владыкой Гуроном он был одним из Красных Корсаров, и его доспехи так остались красными, темнее, чем мои или Танихора, и покрытыми брызгами крови всевозможных видов.

Я подумываю было вырваться из оков, переломать кости Необременённому и всем его бесам, а после сбежать из туманности Обдурум куда-нибудь, где смогу сдать его имперским властям в обмен на свою жизнь и свободу Танихора.

И вздыхаю.

Уже слишком, слишком поздно.

Не замечающий мечущиеся прямо под его пальцами мысли Бредек проводит поверхностный осмотр. Он заглядывает в мои зрачки под ярким светом лампы. Покалывает мои конечности булавкой, похоже с мрачным весельем наблюдая, как я дёргаюсь, засовывает палец мне в рот так глубоко, что я задыхаюсь. Бредек задумчиво слизывает с грязного ногтя слюну, и наконец кивает.

— Реакция в пределах нормы. Никакой заметной травмы после первоначального проникновения. Хорошо. Количество Т-клеток снижается, реагируя на препараты. Более-менее приемлемо. Теперь не шевелись.

Металлический стул опять скрипит по полу. Апотекарий встаёт и выходит прочь. Я слышу грохот, обычный, когда кто-то со слишком большими руками работает с тонкими инструментами.

— Вот почему мы не могли дождаться настоящего хирурга из Пожирателей Миров?

— Здесь только он, — отвечает Танихор.

— Напомни, за что его изгнал владыка Гурон.

Танихор качает головой, продолжая улыбаться.

Он всегда улыбается.

— Если хочешь, чтобы Отрёкшиеся нас приняли, когда мы их нагоним, то тебе понадобится имплант.

Я облизываю губы. Почти чувствуя на них вкус будущей пролитой крови.

Прежде, чем я решаю что ответить, Бредек Необременённый возвращается. Когда он садится, металл опять недовольно скрипит, словно презирая своего хозяина. С кислым выражением лица Бредек поднимает что-то зажатое между указательным и большим пальцем. Оно размером примерно со снаряд, но при этом напоминает паука, конечно если воспользоваться всем размахом извращённого человеческого гения, чтобы превратить обычного арахнида в нечто ещё более уместное в мире кошмаров. Устройство хрупкое, почти нечеловечески элегантное во всей своей очевидной жестокости. Его нейронные соединения щетинятся шипами и электродами.

— Это… это ведь… — В моём горле снова пересохло.

— Гвозди Мясника. Да.

— Как один из изгнанников владыки Гурона заполучил подобную технологию?

Бредек хмурится. Он — самый безрадостный воин, встреченный мной за многие годы странствий, что привели меня в лабораторию. Странно, ведь по моему опыту настолько лишённые страстей космодесантники обычно хранят верность Империуму.

— Они не так уж и редки. Каждый лорд, мнящий себя будущим Тираном или Разорителем, жаждет заполучить себе берсерков, как в легионе Ангрона. Но те сгорают так быстро, — кажется, что на долю секунды он готов улыбнуться, но искушение проходит, а лицо Бредека погружается в ещё более глубокую меланхолию, чем прежде.

— Кровь для Кровавого бога, брат, — отвечает Танихор.

— Черепа для трона Его, — отвечаю я.

— Завидую я тебе, брат. Лишь одному выпадет честь получить их первым.

Бредек поднимает взгляд, словно услышав призрака, а затем смотрит на меня.

— Последний вопрос, — говорит он, возясь с настройками инструментов, — Пока мы не начали.

Я что-то ворчу.

— С кем ты разговариваешь?

Вокруг трясутся прочные армированные стены штурмового «Когтя ужаса». Мы падаем сквозь слои атмосферы под плотным обстрелом. Пронзительного стона испорченного теплового щита и грохота попаданий по внешней оболочке достаточно, чтобы Гвозди считали, что я ликующе мчусь навстречу смерти. Боль в голове ослабела настолько, что я могу насладиться падением. Как и всегда. Я ворочаюсь в креплениях, осматриваюсь, но внутри капсулы больше нет работающих пультов, а тем более окон. Как знать летим ли мы через белые облака девственного мира, отравленные небеса гиперпромышленной преисподней или даже, ведь я смутно помню один такой случай, сквозь водородный слой газового гиганта к континентальным добывающим платформам, плывущим на электрических течениях.

Не то чтобы мне есть разница, но любопытно.

Имперцы. Легион-соперник. Даже ксеносы.

С многокилометровой высоты все они одинаковы.

В сравнении с обрушившимся на бронированный корпус обстрелом и треском внутренних опор рычание девяти космодесантников из легиона Пожирателей Миров кажется лишь белым шумом. Мы даже не настроены на один вокс-канал, и ворчание и шипящий треск помех на нескольких соседних частотах шелестят, будто безумный шёпот богов. Ни один не похож на других. На ком-то есть доспехи. На других — нет. Кого-то наградили жуткими мутациями за долгую службу, но немногих. Мало кто из ещё носящих броню удосужился хотя бы нанести на наплечник символ Пожирателей Миров. Я напрягаю шею, пытаясь рассмотреть в каком состоянии мои доспехи и геральдические знаки, но крепления мешают. Всё что нас объединяет — полнейшее отсутствие заботы о состоянии и снаряжения, и самих себя.

Мы — чудовища, иссечённые шрамами и внутри, и снаружи, свисающие с крюков на потолке, будто трупы. Виднеющаяся сквозь трещины в броне кожа испещрена синяками или вздулась от неправильно сросшихся костей. Боль дыхания пробитым лёгким, мука от сломанной ноги во время бега в бой… всё это бледнеет в сравнении со страданиями, которые нам причиняют Гвозди Мясника. Настолько, что мы это даже не чувствуем. Если бы только агонию оборвал вместе с полётом огонь батареи «Гидр», но увы, этому не бывать.

Воздух, которым мы дышим — затхлый.

Он в равной мере пахнет кровью и потом, и в замкнутом пространстве запах становится лишь острее от других выделений, больше не контролируемых нашими изувеченными нервными системами. Я чувствую кислый привкус быстро распадающихся боевых гормонов, но исходящие от каждого воина феромоны чуть исказились за годы погружения в скверну, и потому не исчезают до конца, словно… вина.

— Я был там. — Я слышу, как один из берсерков бормочет самому себе, словно отвечая на насмешки демона, парящего прямо над нагрудником. — Я был там, когда Красный Ангел сошёл с небес на Тронный мир. Я был там, когда пали Врата Вечности.

Сидящий рядом с ним Пожиратель корчится в креплениях, будто замороженный мертвец, в которого загоняют высоковольтную искру жизни.

— Я видел, как Ангел сражается с Ангелом, — рычит третий, проталкивая слова сквозь скрежещущие зубы. Пытаясь говорить, брызгая слюной на упряжь.

Вокруг не умолкает хор хвастающихся безумцев, едва понимающих, что они не разговаривают сами с собой. Как знать, сколько из них на самом деле были на Терре. Ведь я видел своими глазами, как мы, Пожиратели Миров, сражаемся. Видел, как беспечно мы выбрасываем жизни на ветер. Чтобы хотя бы один ветеран Терры ещё продолжал воевать спустя десять тысяч кровавых лет, без необыкновенной удачи или благосклонности богов… это настолько маловероятно, что почти абсурдно. Говорят, что бившихся в тени Ангрона навеки заклеймит его сущность, что ярость примарха навсегда омрачает их души.

Я смотрю на корчащихся, рычащих и с горечью в хриплых голосах лепечущих настойчивый вздор воинов вокруг и не чувствую ничего.

Я не могу описать виды и запахи Терры, грохот, с которым раскололись Врата Вечности, насколько незначительным казался мой бой, пока над головой сошлись в поединке Ангелы. Но я знаю, что я был там. Я настолько убеждён и уверен в этом, что неважно, что я не могу это вспомнить. Мой снедаемый гневом дух знает это, как и мои сердца, как и стучащая в моих венах кровь Ангрона. Я чувствую это в биении Гвоздей каждый миг своей затянувшейся жизни. Так ли уж важно, что мне не могу вспомнить тот день? Я и вчерашний-то едва помню. И прошлую битву. Или сколько смертных рабов погибло, пытаясь привязать десять разъярённых берсерков к креплениям штурмовой капсулы.

Я — Пожиратель Миров. Я был там, когда Галактика горела. Мы проиграли, уж этого мне не забыть, но она всё равно пылала и не погасла и поныне. Вот что важно.

И я знаю это.

— Я был там… — бормочу я. Мой рот смочен текущей из снова прикушенного металлическими зубами языка кровью, освящающей абсолютную истину моих слов. — Я был там…

Космодесантник устремляется на меня, набирая скорость так быстро, что это кажется совершенно невозможным. К такому по-настоящему может быть готов только другой космодесантник. Он мчится, круша подвернувшиеся под ноги обломки и сваленные баррикады, сквозь падающий дождь, давя огромными сапогами все грязные преграды. Бегу к нему навстречу с воющим цепным топором и я, едва это осознавая, брызжа пеной.

А затем внезапно бег прекращается. Мы сталкиваемся с грохотом, достойным удара двух танков. Земля под ногами раскалывается, фонтаном бьют грунтовые воды, пытаясь смыть грязь с доспехов. Мокрый керамит сдирает краску с мокрого керамита. Под выбранными нами цветами мы оба — одинаково серые. Украшающие мой старый доспех шипы глубоко вонзаются в гладкие пластины брони десятой модели. Да, оцарапать бронзой керамит невозможно, а терранские дикари не просто так перешли на железо. Пусть внешний вид для Кхорна — ничто, но символизм — всё. Орнамент моих доспехов — не большая бронза, чем я — человек.

Спустя мгновение мы расходимся. Силовой меч космодесантника уже летит по восходящей дуге к моей шее, сыпля искрами. Я отворачиваюсь в сторону и ударяю цепным топором, словно булавой. Зубья жужжат словно адамантовая орда крошечных берсерков, пытаясь пробить молекулярное расщепляющее поле, осыпая нас обоих заряженными искрами и металлической стружкой. Он впечатывает плечо в сомкнутые клинки, отчего мой цепной топор впивается в мой же нагрудник. Зубья раздирают натянутые на разгрузку цепи, вгрызаются в керамит, и я вою от ярости. Я шатаюсь, а из решётки аугмиттера космодесантника исходит глубокий рёв. Он наседает, уже сменив хват на мече и готовясь ударить слева. Зарычав, я хватаю его за табард и тяну на себя. Бью лбом, оставив вмятину на горжете, но почти доломав лицевую пластину. Уцелевшая линза раскалывается, навсегда застыв на отсчёте убийств в 982,001.

В глаз попадают капли дождя.

Плюясь от слепой ярости, я отпускаю табард и отшатываюсь назад, поднимаю топор обеими руками словно палицу и бешено бью по силовому мечу. Я уже едва его вижу. Не знаю, дело ли в бьющем в лицо дожде или омрачающем взгляд изнутри красном тумане. Чемпион превратился в бирюзового призрака, духа ненависти, отмеченного символами, на которые я больше не могу заставить себя смотреть. Космодесантник парирует мои удары с таким же пылом, как я их наношу. И мою душу греет то, что он ненавидит меня так же сильно, как я — его. Ведь все, кто сражается, славят Кхорна, не важно, осознают ли они это или нет.

Ненависть — хвалебный гимн души. Болтером я могу убить его лишь раз. Бушующей в сердце ненавистью — миллионы, пусть и мысленно.

Но хотел бы я, чтобы он уже лёг и умер. Я устал от вызова и предпочёл бы вернуться к бойне. Гвозди побуждают меня биться всё яростнее, со всё большим остервенением. Прибитый к моей набедренной пластине череп хлюпает и стучит, почти осмысленно, словно он бы заговорил, если б не хлещущая в глазницы и льющаяся из застывшего в вечной улыбке рта вода.

Похоже, что даже он ненавидит космодесантника, и я почти уверен, что он-то знает, в чём дело.

Не думая об осторожности я снова и снова бью по защите чемпиона. Рублю, рублю и рублю, пока не раскалывается защищающий ремень и мотор бронированный кожух. Ремень лопается, и ударивший в последний раз цепной топор разбрасывает во все стороны адамантиевые клочья. Осколки высекают глубокие отметки на моей броне. Один впивается прямо между глаз украшающей нагрудник космодесантника аквилы.

Но последним ударом я перегрузил энергетическое поле меча. И космодесантник пятится под моим яростным натиском, пока клинок умирает в его руках. Лопнувшая цепь и разорванные пружины развеваются за моим ставшим дубинкой топором, словно хвосты маротты[4].

Но он хорош, этот космодесантник, этот бог среди детей. Он делает обманный выпад, который я принимаю за настоящий и отклоняюсь не в ту сторону, а затем угасающим лезвием подсекает мне ноги и валит на землю.

Он прижимает мою грудь сапогом, отбрасывает в сторону треснувший меч и снимает с магнитной кобуры болт-пистолет. В меня впивается злой взгляд мерцающих в дожде золотых линз. Я бушую, не понимая, почему я ещё не мёртв, но на миг, мучительно ясный миг, мне кажется, что я уже смотрел в такие глаза прежде.

— Куррион, — говорит он. Это имя, моё имя, бьёт по совести словно кулаком. От неё мало что осталось, но достаточно, чтобы было больно. — Капитан Драконов Ретивых.

Я яростно трясу головой. Нет. Нет. Я — Пожиратель Миров. Легионер XII. Я был там. Мой взгляд падает на разбитые доспехи. Среди красного оттенка крови и серого керамита виднеются проблески другого цвета. Бирюзового. Он целится из пистолета. Мои глаза заглядывают в широкое дуло.

— Я — Су’ул Марен, чемпион Драконов Ретивых, и я пришёл свершить суд капитула.

— Брат… — слово застревает в горле, как липнущая к скалобетонным дамбам крепости-монастыря розовая пена, вздыбленная и принесённая километровой высоты волнами. — Мы победили, брат.

Волны Наутилоса, моего родного мира, чудовищны. Им не преграждают путь сколь-либо большие земельные массивы, а потому они стареют и вырастают до огромных размеров. Некоторые даже заслужили имена и место в примитивном пантеоне богов, вечно кружа по бескрайнему океану словно знаменитое красное пятно Юпитера в далёкой Солнечной системе. Но даже самые молодые и безымянные достаточно сильны, чтобы бить полутонными трупами Пожирателей Миров по стенам.

Большинство видных взгляду тел запутались среди приливорезов и окружающих монастырь сетей. Другими усеян потрескавшийся скалобетон, груды мертвецов лежат у отвесных пробитых стен Преципитиума. Я вижу трупы целой роты предателей-астартес, что плавают лицом вниз и бьются о несокрушимую адамантиевую решётку морских врат головами, словно заточённые в чистилище проклятые души.

— Бой окончен, — шепчу я охрипшим голосом.

Милосердие, сдержанность и прощение: вот первые из Ангельских Добродетелей, философии, которую Драконы Ретивые унаследовали от наших генетических предков. Хотел бы я, чтобы было иначе. Одной победы недостаточно. Одной смерти, даже настигшей тысячу падших душ, не достаточно для подходящего наказания за то, что предатели учинили.

Мой мир — мёртв.

А мой брат…

Моя родина — мир обширных океанов, чьё немногочисленное население ютится на бережно укреплённых островах, где расположены монашеские крепости ордена и разрозненные поселения, что пережили годы в таком негостеприимном месте. Прежде на него никогда не нападали, ведь Наутилос не просто беден, а ещё хорошо защищён, ведь был родной планетой капитула Адептус Астартес. Вот только Пожирателей Миров это не отпугнуло. Они появились из Ослепших небес, как из ниоткуда, побрезговав обычной стратегией орбитальной бомбардировки и воздушного штурма. Вместо этого они, по сути, протаранили мезопаузу[5], чтобы как можно скорее запустить штурмовые челноки и десантные капсулы. Можно было невооружённым взглядом увидеть, как вспыхнули носы двух десятков кораблей еретиков.

Несколько сот берсерков пережили огонь противовоздушной обороны и столкновение с морем, а затем высадились на остров. Настенные орудия проредили уцелевших, но они продолжали наступать.

Ретивые Драконы не ведали страха.

Но Пожиратели Миров забыли о здравомыслии.

Они пробили стены и заставили умолкнуть орудия.

И теперь все прочие Драконы до единого были мертвы…

Шепча успокаивающие мантры Солус Энкарминэ, я с горькой целеустремлённостью опускаюсь на колени и начинаю пилить ножом шею космодесантника.

Я медленно разрезаю связки и кольца горжета, пока наконец со скрежетом, напоминающим рвущийся хрящ, они не поддаются и сквозь сочленение не вытекает наполовину засохшая кровь.

Труд движется к завершению, и я сильнее нажимаю на нож.

Драконы Ретивые всегда поглощали плоть своих погибших и забирали головы убитых как трофеи и напоминания. Я слышал осуждающие речи тех, кто перешёптывался о вырождении геносемени или чём-то худшем, но мне никогда не было дела до людей, что порицали из далёких дворцов о том, чего не понимали. Взятые черепа мы очищали, рассекали и покрывали резьбой, делая из них украшения великих залов Преципитиума, в которых реклюзиарх наставлял нас в часы медитаций помнить о скромности в часы победы и черпать в поражениях новые силы. А что-то важное лично для воинов находило себе место на тумбочках и в молитвенных нишах их келий.

Такую судьбу я и выбрал для этой головы.

Вот только моей кельи больше не было.

Всё крыло обратилось в руины, когда берсерки устроили подкоп в остервенелой попытке ворваться внутрь и вырезать уцелевших. Все черепа, собранные мной за два века и шестьдесят лет службы, были уничтожены за один-единственный час бешеной бойни.

В глубине души я хотел бы теперь убедить магистра возглавить вылазку и дать им открытый бой. Знаю, мы бы забрали с собой меньше врагов. Скорее всего я бы сейчас лежал мёртвым рядом с братом. Но моя коллекция бы уцелела.

Хлюпает вода, взбудораженная рассёкшим последние провода ножом, и голова отделяется от тела.

Я выпускаю клинок, падающий в грязный литораль у колена, и поднимаю голову вверх, дабы почтить его память. Шлем — такой же красный, каким, несомненно, стал и мой. Бирюзовые пластины почти целиком скрыты под следами жесткого побоища.

Я просовываю внутрь руку, цепляясь за сухожилия и хрящи. Кровь течёт по наручам, пока я вытаскиваю голову. Затем отбрасываю шлем, поднимаю сложенными чашей ладонями отсеченную голову и гляжу в такие знакомые сине-зелёные глаза.

Танихор.

Мой брат.

На лбу его до кости высечен любимый отрывок из стихов Морипатрис. Это — традиция, которой следуют все Драконы Ретивые после повышения из десятой в линейные роты. Какую бы мудрость они ни постигли за годы службы, какое бы последнее послание ни желали оставить, всё высекалось на костях и ждало пришедших за головами братьев.

Я читаю эти две строчки и чувствую, как они взывают к заточённому в глубине души Чёрному Гневу, как и должны. И его как никогда прежде тяжело сдержать.

— Это ещё не конец, брат мой, — шиплю я.

Я беру мёртвую руку и прижимаю к своему основному сердцу. На покрасневших доспехах остаётся чёрный отпечаток смолистой жижи, в которой ладонь вымазалась за долгие часы в литорали. Я подношу холодные губы к своему уху, представляя, что услышу его последнюю волю и исповедь — слова Мессы Рока. И тогда я вспоминаю, как рыбаки поднимались на борт привозящих припасы орбитальных лихтеров, как они надевали на себя трубовины и ракушки. Жители Наутилоса издавна верили, что если приложить к амулету ухо и прислушаться к морю, то благодаря то ли квантовой запутанности, то ли варпорождённому ведьмовству, то пантеон мог поведать им свои требования через любые просторы пустоты.

Теперь же я слушаю и внемлю, ведь боги говорят со мной.

Мои сердца быстрее бьются в груди.

Я клянусь преследовать Пожирателей Миров во мраке Ослепшей галактики. И я буду выслеживать их на окраинах реального мира и за его пределами и убивать, вырезать, истреблять пока сам космос не станет не чёрным, а красным.

— Это ещё не конец, — повторяю я, прижав голову Танихора к груди.

Надо мной возвышается чемпион Су’ул Марен. Под тяжестью его сапога из трещин в нагруднике сочится старая кровь вперемешку с грязью. Его крупнокалиберный болт-пистолет нацелен прямо в короткую переносицу между глазами, а выражение бирюзовой лицевой пластины холодно, как ледник.

— Ретивые Драконы мертвы, — с трудом выговариваю я. — Я был последним.

Теперь я вспоминаю, и с памятью приходит боль. Я в гневе покинул Наутилос, полный решимости выследить Отрёкшихся и покарать их всех до единого за гибель братьев. Уж не знаю, скольких Пожирателей Миров я смог найти и убить, но после бесчисленных пересечённых световых лет, спустя десятилетия кровопролития ради возмездия, я сбился с пути истинного.

А потом и вовсе забыл о нём.

— Капитул был уничтожен, — подтверждает Су’ул Марен. В его голосе меньше чувств, чем пробуждают среди пепла моей души его слова. — Отправленный пополнить ваши ряды флот Факелоносцев основал на развалинах крепости-монастыря новый орден и начал восстанавливать силы. Мы приняли ваше имя, и пусть наше генетическое происхождение — иное, мы с гордостью продолжали ваше наследие. Но вскоре до нас дошли слухи. Рассказы о том, что два изначальных Дракона предали Императора и присоединились к перебившей ваших братьев банде. И тогда меня и остальных отправили с Наутилоса во тьму узнать правду. Для меня будет честью покончить с тобой, брат мой, пусть твоя измена и ранит мои сердца. Ведь именно мне придётся преклонить колено перед магистром и преподнести ему голову предателя.

Тогда я улыбаюсь. Пусть в Преципитиуме и поселился новый род, старые обычаи не сгинули. Слабое подёргивание ствола возвращает моё внимание к пистолету Дракона.

— Покайся. Выдай того, кто последовал за тобой по пути предательства, и я милосердно приму исповедь. Или откажись и встреть смерть, так и не позволив мне снять бремя ереси с твоей души.

Я напрягаю память, вспоминаю как лежал на каталке Бредека Необременённого, словно переживаю этот миг вновь. Тот я бы ощутил сомнения. Страх. Но уже тогда для меня было уже поздно покидать восьмеричный путь, а теперь и подавно слишком, слишком поздно. Гвозди снова стучат в основании черепа, пытая за прекращение битвы. Им хорошо удаётся очищать разум от таких слабостей, как сомнения.

Боль возвращается, а воспоминания распадаются и разлетаются пеплом по восьми уголкам моего разума. Здравомыслие ускользает, словно солнце, закрываемое острым готическим носом линкора.

Я скалюсь в грозящий пистолет. Наполняющая рот слюна медленно капает на щёки.

— Я — Пожиратель Миров.

Су’ул Марен вздыхает и спускает курок.

— Это ещё не конец, — шепчет мне Танихор.

И я ему верю. Месть существует в бесконечном мгновении настоящего, как и я сам. Поэтому не может быть конца служению тех, кто посвятил сами свои души Кхорну.

↑ «If it bleeds, we can kill it», — классическая цитата Шварценеггера из фильма «Хищник». Рассказ на английском называется «It Bleeds», для литературности немного изменил.

↑ Агонисты — небольшие белки или органические молекулы, связывающиеся с определёнными клеточными белками, которые являются рецепторами, вызывают их конформационные изменения, что усиливает действие гормонов, медиаторов и др.

↑ Цитокины — это биологически активные белковые молекулы, которые служат сигнальными посредниками между клетками, регулируя их взаимодействие, рост, дифференцировку, активность и выживаемость, а также управляя процессами воспаления, иммунного ответа и регенерации.

↑ Шутовской жезл, увенчанный «головой» с бубенцами на хвостах-лепестках.

↑ Мезопа́уза — слой атмосферы, разделяющий мезосферу и термосферу. На Земле располагается на высоте 80-90 км над уровнем моря.

Книга загружена из Warpopedia - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000
wiki.warpfrog.wtf