Искаженные звезды / Warped Stars (рассказ)

Материал из Warpopedia

wiki.warpfrog.wtf

В свой шестнадцатый день рождения Джоми Джабаль наблюдал, как на рыночной площади Гроксгельта колесовали ведьму. Уже тянуло вечерней прохладой. Жгучее голубое солнце недавно село, однако до наступления ночи с её звёздами-фонариками оставалось ещё пару часов.

Газовый гигант шафранных оттенков пучился в дымчатое небо, выпирая над горизонтом, словно высоченный бархан. Его блеск золотил черепицу городских крыш и пыльные, разбитые копытами улицы.

Этот золотой великан в небе выглядел этакой печью, раскалённым тиглем. Однако, в отличие от солнца, тепла совсем не давал. Джоми задавался вопросом, как такое может быть, однако спрашивать у кого-то, конечно, и не думал. Ещё в младшем возрасте несколько ударов кнута отбили у него всякое желание проявлять излишнее любопытство.

Наказывал его па с глубоким смыслом. Ведь мальчики и девочки, что задают много вопросов, обрекают себя на путь колдунов и ведьм.

Когда золотой гигант наконец совсем утонет за горизонтом, труба со сторожевой башни даст сигнал. Её блеющий визгливый хрип с приходом темноты обозначит наступление комендантского часа. Вслед за ним, как говорили, по чёрным улицам начнут рыскать мутанты.

Правда ли, что по Гроксгельту ночами бродят мутанты в поисках жертвы, которые только и ждут, чтобы проникнуть в дома к неосторожным? На Джоми как-то снизошло весьма правдоподобное объяснение: горожан таким образом загоняют по домам на холодное время суток. Иначе бы таверны Гроксгельта оставались открытыми дольше. Работники кутили бы допоздна, а потом, с рассветом, отправлялись на дневную работу злые и сонные.

Нет, мутанты, конечно, существовали. Ведьмы, ворожеи. Вон как раз один — на колесе. До темноты ещё часа два…

— Этот колдун знает ловкий трюк, — вещал проповедник, преподобный Хенрик Фарб, с чёрных как смоль ступенек резиденции городского головы. — Он умеет заклинать время. Может остановить самый его ход. Но не надолго… так что не разбегайтесь в страхе! Узрите же его казнь и запомните мои слова: ведьма снаружи выглядит как человек, но на самом деле внутри она ущербна. Берегитесь тех, кто похож на человека, но сам не человек!

Преподобный Фарб был толст. Из-под чёрной сутаны выпирали кожаные доспехи, которые, будь он женщиной, можно было бы назвать пышными формами. По-женски смотрелся и нефритовый флакончик с благовониями, который болтался в проколотой ноздре, перебивая запах навоза и тел, едва просохших от пота. Когда преподобный говорил, на пухлой щеке его корчился в цепях горящий демон, запертый внутри шестиугольного символа, наколотого для обережения рта и свинячьих глазок от порчи. Обычно проповедник облачался в просторные чёрные шелка из-за жары, которая только-только начала спадать. Но сейчас, для противостояния злу, ему нужна была соответствующая защита. По той же причине на усеянном амулетами поясе вокруг объёмистой талии висела кобура стабгана.

Лошади ржали и били копытами. Мужчины для самоуспокоения клали руки на свои длинные ножи, а кто имел — на мушкеты, измалёванные рунами.

— Уничтожь ненормального! — крикнул кто-то яростно.

— Сломай нелюдь! — завопил второй.

— Убей ведьму!

Фарб бросил взгляд на дюжего, голого по пояс палача, который дожидался возле колеса, сжимая в руках дубину. По обычаю, проводника карающего возмездия выбрал жребий. Пусть большинство горожан щеголяло всяческими жировиками, бородавками и прочими изъянами на опалённой солнцем коже, но слабаки среди них были наперечёт. Но даже в этом случае слабосильному палачу потребовалось бы просто больше времени, чтобы справиться с задачей, пусть и под аккомпанемент насмешек и свиста.

— Сейчас! — объявил Фарб. — Но предупреждаю: колдун попытается замедлить казнь — растянуть её до прихода ночи в тщетной надежде на спасение.

С губ проповедника полетела слюна, словно у одного из тех мутантов, что умели плеваться ядом. Такого мутанта нашли пару месяцев назад, забили в рот кляп и колесовали на этой самой площади. Передние ряды слушателей подались ближе к чёрным ступеням, словно у капель слюны с губ преподобного была чудодейственная способность сохранить им ясность зрения и уберечь их человеческую природу от порчи.

Фарб повернулся к штандарту Императора, который прикрывал его с фланга. Местные горожанки скрупулёзно вышили на ткани драгоценной проволокой образ, списанный из требника преподобного. Фарб преклонил колена, и публика поспешно последовала его примеру.

— Боже-Император, — нараспев заговорил проповедник, — источник нашей надежды. Сохрани нас от нечистых демонов. Охрани лона жён наших, дабы дети наши не обратились в мутантов. Спаси нас от тьмы во тьме. Присмотри за нами, как мы исполняем волю твою. Imperator hominorum, nostra salvatio![1] — Священные слова, последнее — мощные волшебные слова. Фарб сморкнулся из одной ноздри и плюнул поверх толпы.

Джоми рассматривал штандарт. Вышивка металлом превратила древний императорский лик в маску из проволоки и трубок.

— Приступаем! — объявил Фарб.

Колесо, которое двигала мощная, туго закрученная пружина, начало вращаться. Вместе с ним начал поворачиваться и колдун, согнутый и связанный почти в дугу. Палач воздел дубину.

Ничего не произошло. Колесо остановилось. Здоровяк замер. Заранее предупреждённая, толпа тем не менее ахнула. Зрители не попали в небольшое пространство, где обречённый колдун заворожил время: они по-прежнему могли двигаться, однако почти никто не шевельнулся.

— Наверняка, — пояснил Фарб, — колдун сейчас мысленно взывает к какому-то злобному демону, ведёт его сюда, указывает дорогу в Гроксгельт!

Джоми вновь задался вопросом: так ли это на самом деле? Если так, то почему бы не зарезать колдуна поскорее сразу после поимки? Или проповеднику просто доставляет удовольствие сама церемония? Подобные спектакли определённо привлекали внимание толпы и давали выход её самым потаённым страхам. В противном случае, люди становятся беспечнее, разве нет? Они могут не сообщить, что заподозрили мутанта в своих рядах. Мать может попытаться защитить дитя, которое выглядит лишь чуточку ущербным.

Разве станет тогда постоянное присутствие колеса на рыночной площади внушать ворожеям такой страх, что они изо всех сил будут прятать своё колдовство, стараясь не выдать себя? Подобные вопросы не шли у Джоми из головы.

Момент безвременья кончился. Припоздавшая дубина с хрустом опустилась — и колдун взвыл. Время в непосредственной близости от него вновь замерло. Через минуту обрушился новый удар, ломая плоть и кости. Из-за тщетных уловок колдуна казнь и в самом деле затянется дольше, прежде чем его оставят, словно тряпку, висеть на колесе и медленно умирать от невыносимой боли. Хотя что ещё этому бедолаге оставалось делать?

— Хвала Императору защищающему! — завопил пузатый проповедник. — Laudate imperatorem![2]

Его втиснутые в кожу груди и живот тряслись. Фарб тяжело пыхтел, словно жадно вбирая запах благовоний, крови, экскрементов и пота. Каждый раз, как дубина опускалась, Джоми внутри пронзал невыносимый зуд, отдаваясь в разных местах, словно он сам некоторым образом переживал мучительную казнь, только через гору подушек. Он корчился и чесался, но всё без толку…

В течение следующего года ещё дюжина ведьм и мутантов нашли смерть на площади Гроксгельта. Горожане поболтливее начали задавать вопросы, прикрываясь ладошкой: может это какая-то болезнь, особая для рода человеческого, которая не передаётся животным. Кобылы ведь не рождают жеребят, у которых появляются странные силы при взрослении? Отец Джоми, дубильщик гроксовых шкур, подобные рассуждения у себя в доме не приветствовал — а Джоми давным-давно научился держать язык за зубами. Преподобный Фарб подзуживал горожан, одновременно разжигая в них страхи. Он обещал, что Император не позволит своей пастве скатиться в хаос.

На свой семнадцатый день рождения Джоми первый раз увидел тот сон…

Это было похоже на рот, который образовался у него в голове. Рот сформировался прямо из серого вещества внутри черепа. Во сне Джоми это понял. Если бы он мог повернуть глаза вовнутрь, то увидел бы в глубине головы губы и шевелящийся язык, который и был источником чавкающих звуков, которые Джоми услышал во сне. Его охватил ужас. Почему-то он не мог проснуться, пока эти внутренние губы не перестали слюняво бормотать и не умолкли.

В течение нескольких последующих ночей звуки изнутри всё больше и больше стали походить на слова. Пусть смысл их оставался туманным, но они становились яснее, словно подстраиваясь под знакомый Джоми язык.

Джоми делил тесную комнатушку на чердаке со старшим братом, Большим Веном. Естественно, он не стал спрашивать, снился ли Вену голос или не просыпался ли Вен в предрассветные часы, решив, что слышит шёпот, идущий у Джоми из головы. Перед глазами у него каждый раз, как предупреждение, вставало колесо на рыночной площади. Джоми во сне обливался потом. Соломенный тюфяк на утро был хоть выжимай.

— Я превращаюсь в… нелюдь? — спрашивал Джоми себя с тревогой.

Может быть, это всего лишь кошмар. Он выбросил из головы всякие мысли просить совета у преподобного Фарба. И вместо этого ревностно молился Императору, прося избавить от бормотания в голове.

С каждым голубым рассветом Джоми уходил с отрядом других работников за город на гроксовую станцию и ферму. Там, раздевшись до набедренной повязки и оберега на шее, он горбатился в пристройке у скотобойни, разбирая требуху.

— Тебе ещё повезло, — часто говаривала ему низенькая, коренастая мать. — Такая непыльная работёнка в твои-то годы!

И это было правдой. Гроксы, крупные рептилии, славились злобным нравом. Если бы они не давали вкусное и весьма питательное мясо, а сами не жрали любой мусор, только давай, даже землю, любой здравомыслящий человек держался бы от них подальше. Хотя ящериц-производителей держали на химических седативах, твари всё равно в любой момент могли сойти с катушек. В загонах, среди своих собратьев, такое поведение для гроксов было вполне естественным. Скоту, который шёл на мясо, делали лоботомию. Но, когда их гнали на бойню, даже эти зверюги с перерезанными мозгами могли показать свой норов. Каждый гроксовод или забойщик легко мог лишиться пальца, глаза, а то и жизни. Практически любой мог похвастаться уродливыми шрамами. Правители Урпола, столичного города в невообразимой сотне километров от Гроксгельта, непрерывно требовали поставок гроксового мяса: для собственного потребления и для прибыльного экспорта. Мясо в Урпол перевозили летучие роботы-холодильники.

— Судьба тебя любит, — не раз говорила ему мать. И это тоже было правдой. Джоми был хорошо сложен и приятен лицом, чист от всяких бородавок и кист, поражавших большинство жителей.

Это жена фермера, бочкообразная Галандра Пущик, поставила Джоми на это теплое местечко. Мадам Пущик часто заходила в требушной сарай, чтобы похотливо поглазеть на Джоми, блестящего от крови и пота. Особенно она любила отираться возле пруда, пожирая его глазами, пока он мылся после работы. О да, глаз на него она положила. Но Галандра Пущик слишком боялась драчливого мужа, чтобы пойти дальше просто любования.

Сам же Джоми положил глаз на дочку Пущиков. Стройная красавица Гретхи ходила в широкополой соломенной шляпе и с зонтиком, прикрываясь от жгучего голубого солнца. Она воротила свой вздёрнутый носик от большей части городских юнцов, при этом наделяя Джоми улыбкой, когда мать не видела — и тогда его сердце начинало биться чаще. Со слов, которыми порой удавалось с ней перекинуться, Джоми узнал, что Гретхи нацелилась стать любовницей кого-нибудь из барственных властителей Урпола. Но, может быть, ей захочется сначала поупражняться на нём?

В тот день, пока Джоми сортировал гроксовые печенки, почки и сердца, рот у него в голове заговорил отчётливо и ласково.

«Спокойно, — проворковал он. — Не бойся меня. Я могу научить тебя многому, чтобы ты смог выжить и утолить свои юные желания. Да-да, чтобы выжить, ведь ты отличаешься от других, не так ли?»

«Кто ты?» — подумал Джоми напряжённо. Даже тогда он сумел воспротивиться желанию заговорить вслух, чтобы не рисковать, что его услышит кто-то из других работников. Был ли смутный голос мужским, или он был женский? Пожалуй, ни то, ни другое…

«Кто ты, голос?»

«Прежде, чем ты поймёшь ответ, ты должен многому научиться. Скажи мне: как выглядит твой мир?»

«Выглядит? Ну, по-разному выглядит. Ровный и скалистый. Повыше и пониже…»

«Издалека, Джоми, издалека, если смотреть так, что холмов и долин уже не видно? Если смотреть глазами птицы, что забралась выше любых других птиц?»

«Наверное… как тарелка?»

«О, нет… Послушай, Джоми, твой мир круглый, как яблоко. Твой мир — это большая луна, которая вращается вокруг гигантского мира, целиком сделанного из газа, который представляет собой ещё большее яблоко. А твоё голубое солнце — самое огромное яблоко из всех вокруг».

«Как так? Ведь солнце намного меньше гиганта».

«Но зато теплее, да? Ты никогда не думал, почему оно теплее?»

«Конечно, думал».

«Но решил, что будет лучше не спрашивать, да? Умно, Джоми, умно…» — Как же голос обласкивает его! — «Меня ты можешь спрашивать безо всякого страха. Твоё солнце настолько огромно, что горит, сжимаясь под собственным весом. Это звезда — и она так далеко, что кажется размером с ноготь большого пальца на вытянутой руке. Как и я далеко от тебя, мой Джоми, — голос словно вздохнул. — На самом деле, намного дальше, чем твоя звезда».

Джоми продолжал раскладывать по лоткам скользкие, вонючие внутренности.

«Солнце не может быть звездой. Звёзды-фонарики — они маленькие и холодные».

«Ах, невинная юность! Звёзды — это не фонарики. Давай-ка пойдём маленькими шажками, хорошо? И твоя луна, и твоё солнце, и твой гигант, и звёзды — все они сферической формы».

«Сферической?» — Какие слова знает этот голос: такими только властителям Урпола говорить.

«Круглой. Подумай громко о круге, плавающем в пустоте пространства».

«Ну уж нет!» — Круг — это колесо, страшное, запретное колесо. Ни один человек не должен делать колеса, не должен пользоваться колесом, кроме как для казни, иначе ведьмы восторжествуют и станут править миром!

«Успокойся, милый юнец. Колесо — это начало познания. Я расскажу тебе почему, если ты сосредоточишься и представишь себе круг. Это поможет мне… сфокусироваться на тебе».

«Сфокусироваться?»

«Увидеть тебя, как сквозь линзу».

«Какую линзу?»

«Ах, тебе ещё столько предстоит узнать! И я научу тебя — втайне от всех».

Пока Джоми мылся, Галандра Пущик стояла, уперев руки в гигантские бёдра и пожирая его глазами, точно это завтрашний обед. К своему ужасу, Джоми подслушал её мысли…

Галандра Пущик сладострастно представляла, как гладит своими мясистыми ручищами Джоми по всему телу. Ей хотелось помять его, словно тесто, а потом зажарить, как каравай, в своих горячих объятиях. Фермер Пущик скоро уедет по делам. Тогда-то она и позабавится с мальчишкой…

Джоми мог слушать чужие мысли. Это было так, словно голос размял мышцы у него в мозгу, которые прежде были тонкими, как нитки; это было как щекотка в нервных окончаниях мозга, которые прежде висели дрябло, а теперь завязались в узлы и срослись между собой.

Он мог слушать чужие мысли. Следовательно, он колдун.

«Не переживай, — посоветовал голос. — Но продолжай думать громко о круге. Так я смогу найти тебя. Так я смогу спасти тебя, мой волшебный мальчик».

Много дней голос рассказывал ему об удовольствиях и красотах огромного мироздания за пределами сельской луны, на которой Джоми ждали только труд, пот и страх.

Радости и великолепие, которые описывал голос, казались словно воспоминаниями воспоминаний, отзвуками отзвуков, так будто пережитое случилось так много лет назад, что невозможно и сосчитать, и голос более не совсем понимал их природу, но всё равно не мог удержаться от воспоминаний.

В каюте космического крейсера «Верность человеческая» инквизитор Торк Серпилиан размышлял над парадоксом, который становился для него уже навязчивой идеей. Он нажал кнопку своего зашифрованного диария и начал говорить:

— Прошла неделя с тех пор, как мы благополучно вынырнули из варп-пространства, benedico Imperatorem[3]. Мы висим на орбите газового гиганта Дельта Хомейни-5.

За ажурным четырёхлистным переплётом обзорного иллюминатора огромный оранжевый шар из бурлящего водорода и метана держал на невидимом поводке серп единственной крупной луны, мерцающий кромкой атмосферы.

— Propositum[4]: тысячи лет наш неумирающий Император защищает человечество от психических нападок из варпа, дабы — в далёком однажды — род человеческий смог развить в себе психические силы, могучие настолько, чтобы защищать себя самое…

Вдоль охряных пластальных стен ниспадали боевые знамёна цвета запёкшейся крови. В качестве трофеев развешаны выбеленные черепа ксеносов и взятые с бою доспехи. Ибо это был корабль легионес астартес — космических десантников.

И всё же ксеносы как таковые мало волновали Серпилиана. Даже самые коварные ксеносы были, в сущности говоря, лишь созданиями природы: они рождались и росли в той самой Вселенной, что и род людской. Чужаки — ничто в сравнении с жуткими паразитами, обитавшими в варпе. На родной планете Серпилиана водилась одна неприятная оса, которая откладывала яйца с крючками под кожу животным и людям. Варп-паразиты откладывали свой эквивалент яиц людям в разум. Из этих «яиц» вылуплялись сущности, которые брали под контроль тело жертвы, пожирая его изнутри и распространяя заразу. Другие твари из варпа захватывали человечьи души и утаскивали к себе во тьму, чтобы там не торопясь попировать. А были и гораздо более могущественные сущности: демоны.

Псайкеры-ведьмы представляли собой настоящие маяки, ярко светящие в варпе. Они могли привлечь к себе паразитов и демонов, которым ничего не стоило разорить целую планету и обратить её жителей в нелюдь.

— Subpropositum: диких, неуправляемых, заблудших псайкеров наша Инквизиция должна выискивать и уничтожать.

— Counterpropositum: дабы поддерживать нашего Императора, каждый день тысячи молодых псайкеров должны отдать свои души — и добровольно! — чтобы подпитать его колоссальную болящую душу.

Да, действительно, нарождающихся псайкеров рьяно выискивали и переправляли на Терру полными трюмами. Псайкеры крупного калибра, кого можно обучить служить Империуму, подвергались присоединению души к Императору ради собственной же защиты — мучительному обряду, который, как правило, лишал зрения. Исключительным индивидуумам, таким, как сам Серпилиан, дозволялось ментально защищать себя самим. Самый цвет таких вольных псайкеров поступал в Инквизицию. Но, всё равно, каждый день сотни сосланных на Терру, исправно наставляемых в благословенном самопожертвовании, отдавали свои жизни ненасытной утробе разума Бога-Императора. А во многих других местах Галактики псайкеров, не поддающихся укрощению, истребляли как ведьм.

— Paradoxus: мы искореняем, как сорняки, то, с чего не можем снять урожай. И, собрали мы их или вырвали с корнем, новые всходы вытаптываем, насколько это в наших силах. Как тогда роду людскому развить ту независимую будущую силу, в которой он так отчаянно нуждается?

Серпилиан вообразил покрытый травами луг, который в течение тысяч лет периодически вытаптывают. Он представил себе, как зеленые ростки с трудом тянутся к свету, чтобы их тут же безжалостно раздавили, только бы не отдать на прокорм злобным созданиям варпа.

Ослабит ли Император в конце концов свою сокрушительную хватку, разрешив себе умереть? Позволив таким образом траве вдруг дать ровные, высокие и сильные всходы — ростки сверхлюдей? А до той чудесной эпохи — жесточайшее подавление?

— Дай мне не превратиться в еретика, — пробормотал Серпилиан. — Я не должен стать еретиком.

Поразмыслив, он стёр последнюю запись.

За время службы Серпилиан попадал в разные ситуации достаточно, чтобы убедиться в мудрости Императора. Он участвовал в таком количестве беспощадных актов, был зачинателем стольких деяний неизбежной жестокости… Самый последний: на Валхалле-2, где поработители вторглись из варпа и разожгли яростное восстание против Империума.

— Вселенная, — поведал он диарию, — жестокое, дикое и непрощающее место. Поле битвы. А самые чёрные враги притаились в варпе, словно тигры, готовые броситься на человечье стадо. Если внимание тигров привлёк даже один, то могут вырезать всё остальное стадо — или, того хуже, совратить и обратить ко злу.

Разве самому Серпилиану иногда не приходилось действовать как зверю, руководя жестокими расправами на службе у тирана?

Серпилиан особенно не гордился своим независимым мышлением. Он скорее сожалел об этих вторжениях непрошенных сомнений. С другой стороны, подобные черты личности придают уму определённую гибкость и остроту, дабы лучше служить делу Императора и человеческой расе.

Облачение инквизитора отражало этот независимый нрав. Длинный килт из серебристого меха, кираса с радужным отливом, вид которой приводил на ум панцирь гигантского экзотического жука, и кроваво-красная мантия с высоким воротником. На обоих указательных пальцах сидели диковинные перстни джокаеро: в одном — уменьшенный игольник, в другом — крошечный лазпистолет. Более традиционное оружие инквизитор носил при себе скрытно. На шее болтались амулеты, производящие при движении изгоняющую бесов музыку.

Серпилиан был высок, смугл и худощав. Вислые чёрные усы напоминали жвалы какого-нибудь насекомого. На правой щеке было наколото недремлющее око.

Задолго до того, как дверь каюты открылась, впуская командора Хакарда, Серпилиан уже ждал его прихода. Инквизитор хорошо умел чувствовать присутствие других и прекрасно знал, кто и где находится, в весьма приличном радиусе. Необычное следствие этого умения позволяло ему предчувствовать вторжения из варпа. Вот почему «Верность человеческая» прибыла в солнечную систему Дельты Хомейни. Вскоре после отлёта с Валхалла-2, Серпилиану приснился тошнотворно приторный, вкрадчивый голос, ни мужской и ни женский, который обхаживал яркий юный разум где-то очень далеко. И тот юный разум был… особенным, в том смысле, в каком был особенным разум самого Серпилиана в юности, только, похоже, гораздо — гораздо-гораздо — сильнее. Потому, даже через световые годы и невообразимые переменчивые течения моря варпа, Серпилиан услышал… нечто, что нашло отклик в его собственной душе, что заставило насторожиться его инстинкты, словно зловещие нити мрачной судьбы связали его с этим разумом и этим призрачным, обольстительным голосом.

Костяные руны Серпилиана вкупе с прорицанием корабельного навигатора на картах Таро указали на голубую звезду, четвёртую по яркости в созвездии Хомейни…

— Корабль занял орбиту родительской планеты, — почтительно доложил Хакард, с едва заметной укоризной, которую вряд ли осмелился бы озвучить. — Я решил, что будет дипломатичнее не давать приказ капитану выйти на орбиту самой луны, не засвидетельствовав по сети своё почтение губернатору.

На подбородке Хакарда белел рубец шрама, похожий на след от удара. Татуировка на щеке изображала череп, насаженный на кинжал. Зубы командора были выкрашены в чёрный цвет в знак того, что всякая его улыбка будет мрачной. Алый знак дворянства — символический силовой топор — украшал правый наколенник так, что, припадая на колено в молитве перед образом Императора, командор смиренно попирал собственный герб. Рука в перчатке блуждала возле имперского орла, выписанного пурпуром на лавандовом форменном нагруднике, словно подчеркивая беспрекословную преданность.

Серпилиану было известно, что после боевых действий на Валхалле-2 командор охотнее вернулся бы на базу Приносящих Бедствия, чтобы привезти домой своих мёртвых и пополнить личный состав.

Даже космодесантникам Приносящих Бедствия с трудом удалось подавить беспорядки, учинённые поработителями. Потери были тяжёлые. Уцелело всего три взвода воинов. Возможно, миссию на Валхалле-2 лучше было бы поручить одной из грозных команд терминаторов, вот только ни одной из них не было в доступности. Воистину, ресурсы Империума растянуты до предела. По пути к Дельте Хомейни, во время остановки на заправку у мира с высокой гравитацией, Серпилиан реквизировал два взвода великанов-огринов в качестве боевой поддержки и, вдобавок, одинокого, повёрнутого на механике сквата, так как своего техножреца Приносящие Бедствия потеряли на Валхалле-2. Получилась весьма мудрёная смесь.

— Да, это разумно, командор. Вы засвидетельствовали и моё почтение?

Подобным образом Серпилиан обычно подчёркивал свой личный авторитет, когда чувствовал себя в осаде сомнений.

— Это я сделал, милорд инквизитор. Губернатор Веллакотт посчитал себя обязанным упомянуть, что поддерживает планетарные силы в соответствующем состоянии на случай нападения чужаков и что проповедники на луне искореняют псайкеров с полным рвением.

— Ты мог бы описать его как независимо мыслящего губернатора?

— Он не стал учинять нам таких препятствий. Нам радушно предложено приземлиться и провести своё расследование.

— Тем лучше для него.

— Губернатор лишь предположил, что нам не потребуется много десантников, чтобы справиться с луной фермеров, где явно нет никакой опасности.

Серпилиан фыркнул:

— Какой там уровень опасности — решать мне. Самая страшная опасность зачастую та, что таится от глаз.

— Губернатор предположил — в самых вежливых оборотах, вы понимаете, — что, возможно, рвать в клочья этих человеческих кроликов — ниже нашего достоинства. Я даже решил, что у него имеются некие лёгкие подозрения, что наши силы истощены. Возможно, его придворный астропат сумел подслушать наших, хотя я в этом сомневаюсь. Подозреваю, у губернатора есть свои грешные причины опасаться за собственную династию.

— Например, перебои с уплатой имперских налогов?

— Веллакотты контролируют лучшие гроксовые фермы этого звёздного сегмента. Большая часть мяса и другого продовольствия поступает на Дельту Хомейни-2. Это безжизненный рудный мир, где добывают редкие металлы для Империума. Вероятно, у них есть свои тайные финансовые отношения.

— Которые нас совершенно не касаются.

— Это я и подразумевал, просто не высказал вслух.

— Командору Космодесанта следует разбираться во многих вещах, не так ли?

— Благодарю, милорд инквизитор.

Серпилиан счёл необходимым поинтересоваться:

— Как боевой дух на корабле?

Приносящие Бедствия во время операции на Валхалле-2 потеряли и капеллана. Хакард замешкался.

— Говорите начистоту. Я не обижусь.

— Огрины… они воняют.

Серпилиан попытался привнести толику юмора в разговор:

— Огрины славятся своей вонью. Если ты не можешь вынести запах чьего-то тела, то как вытерпишь в бою вонь горящего мяса?

— Мои люди будут сражаться вместе с недолюдами — с честью. Но огрины им не очень по душе. Нас вынудили делить корабль с этими вонючками. Могу я предположить, милорд инквизитор, что вы настояли на реквизиции огринов потому, что, будучи недолюдами и обыкновенными громилами, они — более подходящее пушечное мясо, чем мы?

Серпилиан моментально скривился. То, что имел в виду Хакард, опасно близко граничило с немыслимой дерзостью. С другой стороны, Серпилиан сам разрешил командору высказаться, разве нет? Большие потери среди бравых воинов в последней операции — неважно, насколько оправданные — слегка замарали щит личной чести инквизитора. Космодесантники с готовностью отдают свои жизни. Однако они не берсерки-самоубийцы. Замена их на «расходных» недолюдов несколько задела гордость Приносящих Бедствия, которые посчитали это чуть ли не просчётом со стороны Серпилиана. Добрый меч не чистят землёй, а сломанный — не чинят с помощью дерева.

Пробормотав короткую молитву, Серпилиан выудил из-за пояса мешочек. Дыша глубоко и размеренно, чтобы войти в поверхностный транс, он высыпал костяные руны на отполированную столешницу чёрного дерева. Эти кости фаланг пальцев рук и ног, вдоль и поперёк изрезанные заклинаниями, принадлежали когда-то беглому псайкеру-магу, которого Инквизиция казнила пять столетий назад. Теперь эти останки помогали Серпилиану: служили удобным каналом для психического дара, фокусом для его способностей.

Серпилиан сосредоточился — и рисунок белых костей на чёрном фоне поплыл, из тумана сформировалась картина, видимая лишь ему одному.

— Что вы видите? — почтительно прошептал Хакард.

В сознании Серпилиана всплыла мысль, соблазнительная, словно песнь сирены, что бывали случаи, когда инквизитора начинало тошнить от суровых обязанностей, и он сбегал на какой-нибудь затерянный мир, на примитивную пасторальную планету.

Не такую, как эта луна, само собой! Инквизитор возобновил дыхательные упражнения.

— Вижу крепкого, простого мальчишку. Правда, лицо его различить не могу. Вижу круг портала, открывающийся из варпа, и проходящую в него… нечисть.

— Какого рода нечисть? Снова поработителей?

Резонный вопрос. Варп-сущности, известные как «поработители», могли открыть проход прямо в теле уязвимого псайкера и хлынуть оттуда, чтобы творить то, что и дало им название.

Серпилиан покачал головой:

— Сейчас сущность мальчика снабдили защитной аурой, которая скрывает его. Он где-то в радиусе ста или около того километров от столицы. Мальчик превращается в мощный психический приёмник. В нём проклёвываются и другие психические умения. Думаю, его вот-вот возьмут под контроль. Если только мы не доберёмся до него первыми.

— Чтобы взять его в плен или уничтожить?

— Я опасаюсь его потенциальной мощи. Возможно, однажды, — и Серпилиан изобразил благочестивый поклон, — он сможет стать почти таким же сильным, как сам Император. Но только почти.

— Но это не новый Гор, конечно? — Такая ненависть и отвращение зазвучали в голосе командора при упоминании поддавшегося порче мятежного магистра войны, который в давние времена предал Империум и опорочил честь стольких орденов Космодесанта. — Если ситуация такова, возможно, соответствующий квадрат луны стоит стерилизовать… правда, туда попадут город Урпол, космопорт и множество гроксоферм. Дельта Хомейни-2 в результате начнёт голодать… У луны есть собственные орбитальные средства обороны и наземные войска, которые будут нам препятствовать… Хотя у них не так много боевого опыта. Полагаю, мы справимся. Полагаю. Возможно, отдав последнюю каплю крови…

— Помолимся Императору, чтобы до этого не дошло, Хакард, хотя ваше рвение похвально.

— Что может быть прекраснее смерти в битве, защищая будущее человечества?

— Если успеем вовремя, мальчика обязательно нужно препоручить Императору, ибо только Его божественной мудрости решать, как с ним поступить. Отправляемся к луне, как только позволит текущая орбита.

И Серпилиан вознёс беззвучную молитву, прося, чтобы его внутренний взор смог проникнуть за полог, который сейчас почти целиком укрыл мальчика.

«Думай о круге, — мурлыкал рот в голове у Джоми. — Он растёт всё больше и больше, так?»

Мальчик следил, как летун с грузом гроксятины отчаливает с фермы Пущиков. Двигатель и грузовой отсек были исписаны таинственными рунами, помогая машине держаться в воздухе, а робомозгу — находить дорогу до города. Краску совсем недавно подновили. Если руны выцветут или облупятся, то летун может сбиться с курса или отказать холодильник.

Тучи мух гудели над парой саней, в которых груда чешуйчатых шкур, несколько бочек крови и мешки с костями отправлялись в путешествие покороче — до Гроксгельта, где их переработают в клей, колбасу и грубые доспехи. Защёлкали кнуты, рассекая стаи летающих паразитов и погоняя лошадей. Полозья заскрипели по камням, выглаженным за века этим местным видом транспорта.

«Нет, — подумалось Джоми, — летун сломается, если только не делать правильное «техническое обслуживание». Транспортник с мясом — всего лишь машина из железа, проводов и кристаллов, созданная по древней науке из тёмной эры Технологии».

По милости голоса Джоми теперь знал о существовании этих ушедших эпох — невообразимых промежутков невообразимо давних времён. Текущая эпоха была временем «суеверий», как выразился голос. Предыдущая эпоха была временем просвещения. Сейчас её называли тёмной потому, что очень многое о ней забыто. Так почему-то уверял голос. Джоми не следует слишком занимать свою милую головку мыслями о мерзких демонах, про которых так любит разглагольствовать преподобный Фарб. Да, такие вещи существуют, в определённых рамках. Но просвещение — это дорога к счастью. Хозяин голоса поведал, что попал в плен к бурям «варп-пространства» много лет назад, обречённый скитаться в чуждых сферах тысячи лет, пока наконец не почувствовал зарождающийся дар псайкера, которому оказался странным образом созвучен.

«Ты не колдун, дражайший мальчик, — уверял голос. — Ты псайкер. Повторяй за мной: я псайкер с блистательным разумом, который заслуживает всяческих блаженств. Получить которые я, твой единственный настоящий друг, научу тебя. Скажи себе: я самый блестящий из псайкеров — и не забывай думать о круге, хорошо?»

Хозяин голоса придёт за Джоми. Это избавит его от требушного сарая. Это избавит его от душных объятий толстой Галандры Пущик и от ужасов колеса.

«Ско-о-оро, — шелестел голос, словно ласковый вечерний ветерок. — Всегда думай о круге — как о колесе, которое катится к тебе всё ближе, но не о колесе, которого стоит бояться!»

«Зачем нас учат бояться колеса? — На Джоми снизошло откровение: — Наверняка наши сани шли бы намного легче, если поставить… по колесу на каждый угол? Четыре колеса крутятся — и сани едут вперёд!»

«Тогда это называлось бы повозкой. Ты просто великолепен, Джоми. Великолепен во многих отношениях!» Голос вдруг скис и произнёс с раздражением: «А вот и дутое великолепие явилось тебя поприветствовать».

— Гретхи!

Её стройные члены, по большей части скрытые под грубым хлопчатым платьем, но в воображении такие гладкие и нежные… Её груди, как две голубки, свившие себе гнёздышко под тканью… Её каштановые локоны, почти скрывшие тонкую шею… Огромная соломенная шляпа, оттеняющая этот нежный цвет лица… Манящие глаза цвета голубизны, но не той устрашающей голубизны солнца! Как такое совершенство могло выйти из чрева Галандры Пущик?

Гретхи кокетливо покрутила зонтик.

Он, что, пялился на неё?

— Про что ты там думаешь, Джоми Джабаль? — спросила она, словно наивно приглашая польстить — или, может быть, даже более откровенно взволновать.

Джоми сглотнул и честно пробормотал:

— Про науку…

Гретхи надула губки.

— Наверное, про науку, как воздыхать о девушке? Благородные лорды в один прекрасный день будут вздыхать обо мне в Урполе, можешь поверить!

Может, рассказать ей о своей тайне? Наверняка, она его не выдаст?

— Гретхи, если бы ты могла отправиться намного дальше Урпола…

— Куда же дальше? Урпол — центр всего вокруг.

— …ты бы отправилась?

— Ты же не имеешь в виду ферму где-нибудь на окраине? — Гретхи обидчиво сморщила носик. — Ещё и окружённую мутяками, наверняка!

Джоми указал в небо.

— Нет, намного дальше. К звёздам и другим мирам.

Гретхи посмеялась над ним, хотя и без особой издёвки. Может, эта хорошенькая юница тоже по-своему дразнила своё воображение?

Не шепнуть ли ей на ушко — назначить свидание после работы, чтобы поведать одну тайну?

«Помни о жестоком колесе, Джоми», — предупредил голос.

«Когда ты придёшь, голос, можно мне будет взять с собой Гретхи?»

Послышалось ли ему в глубине сознания едва заметное сдавленное ворчание?

Гретхи жеманно улыбнулась.

— А теперь ты притворился, что не обращаешь на меня внимания? Я задела твои чувства? Что тебе знать о чувствах?

Джоми не мог оторвать глаз от пары нежных птичек у неё на груди, страстно желая пригреть их в ладонях. Но его руки перемазаны в крови и жёлчи, вдобавок он вспомнил, как мать Гретхи жадно щупала его в своём зловонном воображении. Краем глаза Джоми заметил, как с веранды дома на них злобно зыркнула Галандра Пущик. Гретхи, должно быть, тоже следила за матерью, потому что немедленно отскочила и отвернула носик, словно от невыносимой вони.

— Ха! — Гримм, крепкий, коренастый рыжебородый карла, хмыкнул себе под нос. — Воистину ха! — мир, в котором запрещены колёса! Странные и многие же числом миры на свете!

Скват сдвинул фуражку на затылок и почесал голую макушку, на которой красовался шрам, полученный в бою на Валхалле. В результате полученной раны череп ему побрили наголо, и теперь Гримм привыкал к новой «причёске». Тем меньше рассадник для вшей! А теперь они хотят, чтобы он оставил любимый трицикл со спаренными пушками в трюме имперского корабля!

Гримм осмотрел сквозь тёмные очки похожее на пещеру пластальное общежитие. Имперские символы сверкали, каждый — под своим светошаром, деля пространство на стенах с более грубыми боевыми идолами великанов, один из которых был почтительно увешан бараньими внутренностями со вчерашнего пира по случаю прибытия. Пол усеивали клочья мяса и расколотые кости, перемятые в некое подобие коричневого с серым ковра, по которому шныряли и валялись раздавленными разнокалиберные насекомые паразиты. Общежитие уже не воняло: оно превзошло вонь, перейдя на новый уровень зловония, словно самый воздух трансмутировал. Неприятные запахи обычно Гримма не беспокоили, но он всё равно вставил в нос затычки-фильтры.

— Ха!

Огрин, Громожбан Аггрокс, перестал подтачивать напильником свои жёлтые клыки.

— Что случилось, коротыш?

Сержант-огрин Аггрокс был БАШКой: ему сделали Био-Аугментическое Шунтирование Коры мозга. Отчего он стал способен отчасти поддерживать сложную беседу. И вдобавок ему можно стало доверить тяжёлый дробовик «Потрошитель».

Гримм, лихой в своём зелёном комбинезоне и длиннополой красной куртке, окинул взглядом грубо татуированного мегачеловека в простоватой одежде и кольчуге. К толстому черепу великана было прибито несколько боевых значков.

— Наверное, вынужденная ходьба пешком и езда на ломовых лошадях не дают крестьянам зазнаваться, да?

— У них вроде летуны есть, — возразил Громожбан.

— Ну да, надо же свежее мясо побыстрее перегнать в космопорт и на орбиту для пустотной заморозки. По моему не такому уж скромному мнению, запрещать колёса — это малость перебор. Я люблю колёса, — «Особенно, колёса своего боевого трицикла». — Видно, в этих краях колесо представляется безбожной наукой Тёмной эры…

Как и все скваты, Гримм был прирождённым механиком. Глядя на то, как имперские «механики» чертят колдовские обереги от сбоев на своих измалёванных рунами машинах, и слушая, как они заговаривают двигатели, Гримм дико выходил из себя. В определённом смысле, его собственная раса была прямым наследием тех смутных старых дней науки, когда варп-штормы отрезали рудодобывающие миры скватов — и те стали развиваться самостоятельно.

«О мои святые предки!» — подумал Гримм. С другой стороны, у каждого своя вера.

Большая часть этих мыслей была слишком сложной, чтобы делиться ими с огрином, пусть даже БАШКовитым.

Великан выловил из подмышки вошь размером с ноготь и рассеянно раздавил серого паразита между зубов. И в этот момент раздался огринский рёв.

Два воина обнажили клыки. Схватившись, один — за палицу, второй — за топор, они принялись лупцевать друг друга по кольчугам в воинственном состязании. Зрители ревели, делая ставки то на одного бойца, то на другого, а то и — на обоих, топоча огромными ногами так, что стальное помещение тряслось и скрипело.

Громожбан набычил голову и бросился вдоль казармы, бодая покрытым сталью черепом налево и направо. Драчуны начали сопротивляться, бодая сержанта в ответ, но не доходя до такого неуважения, чтобы поднять на него топор или палицу. В конце концов Громожбан схватил обоих за шеи и столкнул головами на манер двух шаров для сноса зданий, после чего оба бойца уступили и согласились вести себя как следует.

— Молчать все! — Отдав приказ, Громожбан неторопливо вернулся обратно, выплюнул выбитый зуб и ухмыльнулся: — Надо держать порядок, а?

Гримм вынул пальцы из ушей и вычесал из бороды парочку клещей. Было бы лучше расположиться вместе с настоящими людьми Приносящих Бедствия? Несомненно, намного комфортнее и меньше шансов, что тебя расплющит, не заметив, какой-нибудь громила. С другой стороны, он начал считать Громожбана чем-то вроде друга: мозговитого быка среди этого стада буйволов. Гримм гордился, что может ужиться с кем угодно и где угодно. С имперскими десантниками у него большого опыта общения не было. Их не так-то много в галактике. Правда, они оказались слегка замкнутыми.

Образцовые парни, что ни говори, но так привержены традициям своих орденов! Бродячий скват, который только молча кивал при поклонении Императору, смотрел на мир немного другими глазами.

«Ты родился под искажёнными звёздами, Джоми, — вздыхал голос. — Когда-то варп казался нам просто областью, через которую корабли могут летать быстрее света. О, мы были так наивны тогда, несмотря на всю свою науку! Наивны и неопытны, как ягнята, как ты, милый мой».

Джоми беспокойно поёрзал. В последнее время в голос начала закрадываться приторная липкость. Словно почуяв это, тон его осведомителя стал суше.

«Но затем по всей Галактике, которую мы так безоглядно заселили, начали рождаться псайкеры, такие как ты».

«Значит, псайкеры были не всегда?»

«Далеко не в таких пределах. Когда силы и хищники Хаоса обратили внимание на эти яркие маяки, они хлынули в реальность, опустошая и искажая наши миры».

«Те силы, которые проповедник Фарб называет демонами?»

«В некоторой степени».

«Тогда в этом он прав! Ты говоришь, что мне не стоит забивать голову мыслями о демонах».

«Твою милую голову… твой многообещающий разум…»

С низкого, поросшего кустарником холма Джоми вглядывался в сгрудившийся вдали Гроксгельт. В этот час южный полюс газового гиганта почти лёг на усадьбу городского головы и храм Имперского культа, словно золотой шар, которому под силу раздавить и расплавить самые высокие здания, какие Джоми знал. Голубое сияние солнца заставляло шар болеть. Благодаря игре света и тонкого слоя облаков, жёлчно-зеленоватые миазмы — цвета тошноты — словно стекали с края недоброй планеты-прародительницы и капали сверху на город.

Над головой пролетел скрак, ища, на какую бы мелкую ящерицу броситься, и Джоми сидел очень смирно, пока неприятное пернатое не сбросило свою крошечную бомбу едкого помёта куда-то в другое место.

«Ах, пригожий юнец, береги свою кожу», — явился голос, который умел шпионить его глазами.

«Это Хаос заставляет наше солнце рождать жировики и бородавки на коже?»

«О, нет. Ваше солнце богато излучением выше фиолетового. Тебе посчастливилось уметь противостоять этим лучам. Тебе посчастливится ещё больше, когда я доберусь до тебя».

«А откуда Гретхи знает, что нужно носить широкополую шляпу и зонтик?»

«Тщеславие!»

«Разве у неё нет сверхчувства, которое ей подсказало?»

«Если есть, то оно ей пригодится. Во многом другом она кажется бессмысленно пустоголовой».

«Как ты можешь так говорить? Она такая красивая».

«И скоро будет продавать то, что ты называешь красотой, но уже как любовница и игрушка. Правда, только пока не завянет».

«Красота должна что-то значить, — запротестовал Джоми. — В смысле, если я хорош собой и я псайкер… разве тут нет связи, голос?»

Издалека Джоми будто услышал сдавленный смех.

«Значит, ты сторонник теории, что тело и душа — отражения друг друга?» — Ответ расцветила глубокая ирония. — «В дурном смысле это зачастую правда. Как только Хаос получает свою жертву, её тело искривляется и уродуется… если есть тело!»

«Разве у человека может не быть тела?»

«Может статься, однажды ты узнаешь, как дух воспаряет, покинув тело».

Говорил ли голос правду? И как это могло быть дорогой к экстазу, о каком бы экстазе ни шла речь? Точно придя в возбуждение, голос принялся перескакивать с темы на тему:

«Я — из первых псайкеров той эпохи, когда настоящая наука уступила место раздорам и анархии… О, безумие, безумие… Меня покинули. Наш корабль разбился… погиб в варпе. С тех самых пор, через все те мрачные эоны времени до меня долетал лишь шёпот телепатов из реальной Вселенной. Просачивались сообщения о падении цивилизации и её мрачном и страшном, невежественном возрождении… Мне не удавалось сбежать. Мне не хватало маяка, который блеснул бы столь нужным лучом».

«А сколько это — эон?» — Джоми ещё многого не понимал.

На какое-то время воцарилось молчание, потом голос туманно ответил:

«Время в варпе ведёт себя по-разному».

«А твоё тело искажено?»

Снова этот далёкий смешок…

«Моё тело, — повторил голос без выражения, — моё тело…»

Больше он ничего не сказал.

Призрачная гангрена всё капала вниз с газового гиганта.

Серпилиан молился.

— In nomine Imperatoris[5]... приведи нас к золотому мальчику, дабы мы могли пленить его или привести к Тебе, как будет воля Твоя. Император, храни нашу броню и наш взор, смажь наше оружие, дабы оно не заело. Благослови и напитай лучи наших лазеров, fiat lux in tenebris[6]...

«И очисти мой взор тоже». Пронзи ауру защиты, которая скрыла мальчика, и сорви катаракту сомнений.

Поредевшие шеренги Приносящих Бедствия в выпуклой, отполированной до блеска и усеянной эмблемами силовой броне, в основном — тёмно-зелёной с волнистыми шевронами режущего глаз пурпура, тяжеловесно преклонили колена. Подняв личины шлемов, они пристально всматривались в инквизитора, облачённого в одеяния убитого капеллана. Зелёная риза, пурпурный фартук с филигранной эмблемой ордена. Длинная розовато-лиловая стола от шеи до колен вышита ксеносами в муках. Амулеты и значки брякали и звякали.

— Я решил, что благословлю наших воинов-огринов тоже, — тихо поведал Серпилиан Хакарду, преклонившему колена рядом. — Огрины тоже люди. До известной степени. Благословение ведь зависит не от того, кто принимает, а от того, кто даёт. Разве у лазпистолета есть разум, командор? А душа — есть! Но не мыслящий разум! У огринов есть душа.

И этим самым, в этот священный миг, он оправдал своё решение разбавить крепкое вино десантников грубым элем неотёсанных великанов. Серпилиан догадывался, что подумает командор. «На моём корабле у них нет души. Пара бочек выпивки — и они всё разнесут к чертям». А, может, это говорило в Серпилиане чувство вины. Что он, выживший, должен облачаться в ризы капеллана, который бился с поработителями столь ревностно.

Взоры собравшихся Приносящих Бедствия горели благочестивой самоотверженностью. И всё это, чтобы выловить одного мальчишку… Внутреннее чувство Серпилиана по-прежнему твердило, что эта операция имеет огромное значение. Если бы только он видел яснее! Сама пелена на его внутреннем взоре подразумевала, что он с десантниками столкнулся с могучим противником и награда может быть огромной.

Хакарду он шепнул:

— Космодесантники и огрины должны быть как одно целое под твоим командованием. Последние — не просто таран. Если я не благословлю их, мы все потеряем в уважении.

Погибший капеллан Приносящих Бедствия тоже благословил бы преданных и надёжных вонючек? Хакард поёжился, но возражать, конечно, не стал.

— Benedictio! — возвысил голос Серпилиан. — Benedictiones! Triumphus![7] Пусть в этом походе вас ведёт слово: «Император Всего».

— Император Всего! — хором откликнулись Приносящие Бедствия.

Покидая место сбора, Серпилиан дал себе клятву удвоить усилия, чтобы найти смутные следы мальчишки. Костяные руны продолжали ему препятствовать, словно сговорившись с той силой, что нацелилась на мальчика, будто претворяли в жизнь пятисотлетнюю месть Инквизиции, лишившей их плоти.

Прекрасно. Значит, обойдёмся без их помощи. Придётся положиться только на мысленные приёмы. Нужно попытаться перенять образ мышления мальчика, ведь между нами есть судьбоносная связь. Таким образом можно попытаться найти мальчика.

Он должен забыть всё, что знал об Империуме. Он должен стереть всё, что знал о тайных премудростях Инквизиции, добытых тысячелетиями страшных испытаний и непреклонной праведности и, что касалось Серпилиана, несколькими десятилетиями службы.

Он должен представить себя рождённым на сельской луне. Он должен вообразить, как разум распускает странные лепестки — невидимые другим крестьянам — лепестки, которые служат эзотерическими блюдцами психического радара; как распрямляются тычинки — антенны разума; как каждую из тычинок венчает пыльца, такая сладкая для демонов и хищников.

Он не должен спрашивать себя: где точно растёт этот цветок? Вместо этого он должен спросить: что этот цветок сейчас чувствует?

Он должен отождествить себя с этим цветком, которым сорвёт и преподнесёт Императору. Он должен скопировать свою добычу. Посредством этого он сможет развеять психическую мглу. Ведь, если достаточно хорошо сосредоточиться на том, чтобы притвориться таким мальчиком, то, может быть, даже удастся отвлечь на себя эту зловещую силу, словно самонаводящуюся ракету, перед которой появилась блестящая ложная цель.

Но сперва…

Размышляя, Серпилиан стоял в коридоре, который охватывали мощные рёбра шпангоута и увивали чёрные кишки силовых кабелей. Теперь он зашагал к помещению, где расположились огрины. Он не обращал внимания на запах, который на самом деле не противнее вони множества лопнувших черев, — так он себе сказал. Он не обращал внимания на паразитов под ногами, которые на самом деле больше походили на мелких съедобных домашних питомцев.

— Benedico homines gigantes![8]

— Молчать, огрины! — взревел БАШКовитый сержант, становясь «во фрунт».

Пока Серпилиан разглагольствовал со своей литанией благословений и заклинаний, всё, что он слышал из массы своей конгрегации в качестве ответа — это ворчание и отрыжки. С другой стороны, звуки эти могли оказаться символом благочестивого пиетета. Одинокий механик-скват, вежливо смяв в руках фуражку, дружелюбно и как-то по-клоунски скалился, точно у коротышки были какие-то свои отношения с инквизиторами.

Двигатели «Верности человеческой» взвыли, корпус принялся стонать. Крейсер, наконец, опускался в атмосферу луны.

Закончив благословение последним звучным «Imperator benedicat»[9], Серпилиан сбежал к себе в каюту, где наконец освободился от риз капеллана.

Включив обзорный экран в железной окантовке из черепов и скорпионов, инквизитор засмотрелся на мерцающий внизу, растущий вид города Урпол. На плоскую серую медаль космопорта с щербинами взлётных площадок. На шпили, торчащие, словно густо напомаженные волосы. Пригороды напоминали щетину, дороги — складки морщин, зигзагами уходящие в желтеющую, комковатую кожу пейзажа. Река казалась петлями голубых вен, озеро — кровоизлиянием, фермы — синяками.

Серпилиан преклонил колена и подумал: «Я — странный цветок, растущий где-то на этой земле. Мои алые тайные лепестки — это уши, что слышат голоса психических ветров. Моя пыльца пахнет сладостно для паразитов…»

Он ведь тоже был когда-то странным цветком?

Рождённый на благопристойных верхних уровнях города-улья Магнокс на Денеболе-5, юный Торк разрывался между жаждой знаний и плотскими удовольствиями. И то, и другое, конечно, были лишь разные грани поисков нового опыта.

Однако, юнец, который единственно ищет музыки побезумнее, вина покрепче и девчонок побойчее, и в любую секунду готовый стать поэтом, ловким преступником или каким-нибудь маньяком ради трепета опасности, скорее всего просто перегорит, пройдя свой юношеский путь, после чего успокоится в уютном следовании традициям.

А прилежный и умный юнец легко превратится в успешного — может, даже блистательного — «сухаря».

Но сложи этих двоих в один мешок…

Отец Торка был канцлером одного из знатных домов Магнокса. И, естественно, едва возмужав, Торк примкнул к одной из великосветских привилегированных банд бездельников, что прожигают жизнь, щеголяя блестящими костюмами по самой последней моде, чёрными гульфиками, причудливыми драгоценностями, шлемами с плюмажами, в наушниках с крашмузыкой. Что ранят и убивают силовыми стилетами, вонзая шип вибрирующей, обжигающей энергии в печень сопернику.

Как-то ночью, во время рейда по нижним техноуровням Магнокса, Торк впервые почувствовал присутствие засады. Сияющая, многомерная карта с метками человеческих жизней всплыла у него перед внутренним взором, искажённая, перечёркнутая помехами, ещё нуждающаяся в настройке…

Впоследствии на этой таинственной многозначной карте он будет видеть зловещее розовато-лиловое свечение вторжений из варпа. Он повёл тогда банду сорванцов на логово псайкеров. Псайкеры эти были на грани одержимости демонами. Соперничающая банда их охраняла — и превратилась в разгульный эротический культ. Открой банда Торка этих псайкеров первыми, события могли бы пойти по-другому. Жадные до возбуждения, золотые юнцы с верхних уровней могли бы сделать из псайкеров талисманы банды. Торк мог бы стать главарём шабаша ведьм. И, в конце концов, с ярыми ведьмознатцами на хвосте, ему бы пришлось бежать и прятаться среди отребьев подулья.

Но события не пошли по этому пути. Более того, Торк прилежно учился и потому знал, как устроен Империум, лучше своих соратников. Он решил, что понял силу нитей, им управляющих, и как тянуть за эти нити. Его банда одолела покровителей псайкеров, которых те то баловали, то третировали попеременно. И вместе с захваченными «игрушками» явился в Экклезиархию, изъявив о желании стать инквизитором, что открыло бы для него самый смелый жизненный опыт — в известных рамках.

Он никоим образом не находил приятным весь свой последующий опыт, и временами его осаждали мысли, что он предаёт своих братьев по разуму, пусть даже из суровой необходимости, которая за годы обучения становилась для него всё яснее. Благочестие стало для него защитой против угрызений совести. Вера стала для него болеутоляющим, стала его оправданием. Он по-прежнему одевался, как денди, только посвятивший себя тяжкой службе; а начальство в ответ лишь улыбалось — в своей манере: едва заметно и сурово — этим следам благородного озорства.

— Я цветок, я цветок, — монотонно повторял Серпилиан, дыша в ритме транса.

Начать с того, что сам Торк был чем-то вроде орхидеи. Мальчик же, которого он искал, был чудесной, но сорной травой, проросшей на засиженной мухами ферме. Сможет ли инквизитор отождествить себя с таким? Розовато-лиловое свечение пачкало внутреннюю карту как ни попадя, отказываясь собираться в одну указующую точку. Это же свечение и скрывало опрометчиво-юные оттенки цветка.

Укреплённый дворец вонзался в небо, словно кинжал, как бы уходя в сторону от подлетающего корабля: башни, заострённые купола, лазерные батареи. Мимо поплыли замки поменьше с садами, упрятанными за стены. Фабрики, скотобойни. А потом проступила равнина из железобетона.

«Верность человеческая» села. Привычное биение двигателей стихло. Дважды провыла сирена, предупреждая об отключении искусственной гравитации. Естественное притяжение луны, на добрых двадцать процентов слабее, сменило генерируемую силу тяжести. Крейсер заскрипел, расслабляясь внутри и одновременно принимая новое бремя снаружи. Инквизитору же предстояло не дрогнув принять на себя бремя безо всякого внутреннего расслабления. Бремя операции, которая, возможно, была самой важной в его жизни.

— В-воистину, я глубоко почтён, — запинался достопочтенный Хенрик Фарб. — Никогда прежде не приходилось мне лицезреть космических десантников, н-не говоря уж о встрече с командором.

Да и откуда ему было? Если Империум состоял из миллиона миров, и десантников было ровно столько же?

Терпкий дым благовоний стлался внутри просторного храма, увивая иконы и выписывая в воздухе вьющиеся спирали, которые при желании легко было принять за безумные писания каких-то ксеносов. Фарб, потея, всасывал завитки дыма, словно астматик, ищущий успокаивающих испарений, чтобы побороть паническое удушье. Свечи мерцали, добавляя в общую смесь собственный, едва заметный, запах ящеричного жира.

Человек этот, который, как можно было предположить, внушал страх столь многим, сейчас сам был перепуган до чёртиков.

— Ваша почтительность делает честь нашему Императору, — ответил Хакард. — Как и ваш страх. Но сейчас вам нужно начать мыслить ясно.

Инквизитор наконец сумел сузить предположительную область поисков до квадранта к северу от Урпола. Лендрейдеры, уцелевшие после Валхалла-2, взяв на борт десантников с огринами и меся допотопные дороги бронированными гусеницами, укрытыми за бортовыми щитками, разъехались по местным городкам. Так случилось, что самому Хакарду достался город Гроксгельт. Если будет драка, он хотел быть к ней как можно ближе, а не ждать на борту корабля докладов разведки. Как же успокоить этого достойного проповедника?

— Скажите, — спросил он как бы мимоходом, — «гельт» в названии Гроксгельта относится к деньгам или к кастрации?[10]

Фарб уставился на вопрошающего так, словно ему задали загадку, от которой зависела вся его жизнь. Может такое быть, подумалось Хакарду, что проповедник не понял ни слова из того, что он сказал? Человек вроде говорил на приличном имперском готике; диалект, который ходил на этой луне, был вполне разборчив.

— Не обращайте внимания, проповедник. Скажите мне вот что: есть ли в общине парень, который выделяется хоть чем-то особенным?

Взгляд Фарба с черепа, тронутого патиной и пронзённого пурпурным кинжалом, Приносящего Бедствия упал на выступающий бронированный гульфик.

— К кастрации, наверное, — промямлил толстяк.

— Сосредоточьтесь! — рявкнул Хакард.

— Да… да… есть один мальчишка — с ним никогда не было проблем — молится здесь в храме — хороший работник, как я слышал… — Фарб облизал толстые губы. — Приходит на колесование ведьм, хотя его от этого, похоже, корчит… Сын дубильщика Джабаля. Видимых уродств у мальчика нет — это в нём и странно. Он выглядит… — и проповедник выпалил, — таким чистым. В последнее время он… бродит по разным местам в одиночестве, как я слышал.

— Откуда у вас эта информация?

— Жена фермера, который нанял его… Я, э-э-э… Я питаю определённые чувства к этой женщине… между нами, мужчинами, говоря…

Хакард удержался, чтобы не хмыкнуть от такого сравнения.

— Ничего противозаконного с моей стороны, сэр… Она… женщина серьёзная, если вы понимаете, о чём я. Если вдруг её мужа когда-нибудь забодает грокс…

— Что насчёт мальчика?

— Да, Галандра Пущик приглядывает за ним, как и положено добросовестному работодателю. Мальчик начал разговаривать по-иному. Его речь кажется не столь… местной. Он использует странные слова, которые она не понимает…

Когда Приносящий Бедствия шагал обратно к лендрейдеру, допросив перепуганного дубильщика и его супругу, которая произвела на него впечатление получше, а также здоровенного туповатого сына по прозвищу Большой Вен, ему на глаза попались БАШКовитй огрин и скват, усевшиеся на верхнем скате гусеницы бронемашины. Пластальной корпус и фальшборты с шаровыми турелями лазпушек покрывали зигзаги светлой зелени и кляксы пурпура, больше напоминая тошнотворные пятна какого-то ядовитого лишайника, нежели камуфляж. Оторопевшая толпа взирала на торчащих на верху огромной машины. Перфорированные колёса катков, что двигали гусеницами, были спрятаны от суеверных глаз под бронированным кожухом.

То, что его людям приходится общаться с этими вечно почёсывающимися, тупоголовыми, пердящими и потеющими крестьянами… То, что ему приходится вытягивать хоть какие-то крупицы здравого смысла из местных сплетен… После дорого обошедшейся победы над поработителями — смертельно опасной операции, которая едва не стала непосильной задачей для Приносящих Бедствия — это задание выглядело почти нарочитым оскорблением, как упрёк за смерть столь многих товарищей, какой бы славной она ни была.

«Нет, — подумал Хакард, — на этом пути прячется ересь. Я должен верить инстинктам инквизитора».

По крайней мере, толстый проповедник достаточно хорошо уяснил, какую силу Хакард со своими людьми представляет и насколько серьёзна угроза человечеству, которая привела такую силу.

Хакард был вполне уверен, что засёк добычу, которую они искали, в то время как инквизитору так и не удавалось её найти. Командор позволил себе едва заметную чернозубую ухмылку — не превосходства, но мрачного удовлетворения.

Возвращение на рыночную площадь вызвало суматоху среди глазеющей и полной страха — и тупо негодующей — толпы. Правда, большинство взглядов тут же переметнулось обратно к грубо одетому огрину и сквату на машине. Граждане Гроксгельта увидели, что огромный Приносящий Бедствия, чья личина шлема была поднята, — нормальный человек. Неужели это стадо уродливых баранов видело в БАШКе большую угрозу, чем в облачённом в доспехи космодесантнике? Или на их косоглазый взгляд неуклюжий, с выпирающими челюстями огрин казался им роднее?

Хакард вошёл в люк пассажирского отсека, где ждал технический экипаж вместе с остальными десантниками. Станция связи, оживая, затрещала после нескольких нажатий на кнопки-руны, её дух с готовностью разогрелся.

— Милорд инквизитор, я обнаружил вероятного подозреваемого. Имя: Джоми Джабаль. Приближается комендантский час, но мальчик домой не вернулся. Как полагают, он находится в четырёх кликах от нас, возле фермы к северо-западу от городка Гроксгельт…

Один мальчик. Против которого лендрейдеры, лазпушки, бронированные Приносящие Бедствия — и огрины.

Один мальчик… плюс кто ещё?

— Я в двадцати километрах от вас, командор. Еду к вам. Не дайте шуму лендрейдеров спугнуть цель. Последние четыре клика продвигаться пешком.

— Вас понял, — Хакард автоматически перешёл на боевой код, дав сигнал остальным лендрейдерам как можно быстрее собраться на границе Гроксгельта.

Придётся немного подождать, так что командор снова вышел на улицу. Заходящий газовый гигант пялился на него поверх крыш, словно бесплотный глаз громадного космического создания-родителя, которое неторопливо отворачивалось от этого мира, как бы разрешая опуститься пологу мглы.

— Вот бы сюда мой трицикл, — заявил наверху скват, продолжая какой-то разговор. — Большие боевые машины только привлекают ракеты и такое прочее. А вёрткий, мелкий трицикл от них ускользает.

Хакард припомнил имя коротышки. Гримм, вот как.

— Лендрейдер сумеет защитить коротышку вроде тебя, — холодно заметил командор.

— Ха! Насчёт вот этого вот не уверен. У него броня треснула. Нужна сварка.

— Предполагается, что ты наш механик. Нарисуй ещё одну руну. Произнеси заговор.

Гримм коротко хмыкнул — и Хакард гневно вспыхнул, хотя следовало благоговейно собираться с мыслями, готовясь к бою.

— Убогий недолюд!

Ощутив нависшую опасность, Гримм пробормотал:

— Прошу прощения, сэр. Пришлось заниматься доспехами…

— Молчи! Как бы там ни было, мы выступаем пешком — и это касается тебя тоже, коротышка.

Гримм перевёл глаза на силовые доспехи командора, похлопал себя по длиннополой куртке, словно сравнивая, и буркнул:

— О мои предки!

Громожбан захохотал, точно в отдалении ударил гром.

«Ско-о-о-ро, — успокаивал голос. — Впусти круг в свой разум».

Голос объяснил, где нужно ждать: возле самого большого выгула для гроксов. Джоми тревожно покосился на тонущий газовый гигант. На округу уже наползали последние сумерки. Скоро труба оповестит городок о наступлении комендантского часа, и на улицах не останется ни одного человека, кроме него самого. Он преступит закон. Если хозяин голоса не явится, что делать тогда? Прятаться до утра? Здесь, где могут рыскать мутанты? Ведь, если мутанты не пойдут в город, они вполне могут пошарить вокруг.

Правда, он тоже мутант. Почему другие мутанты должны быть враждебны к одному из своих? Да, но изгои наверняка будут голодны. Плоть Джоми может показаться для них привлекательной … Привлекательная плоть напомнила ему о Гретхи. Если сегодня ночью ничего не произойдёт, можно забрести к дому фермера. Может, получится забраться к верхнему окну, к окну Гретхи, и постучаться, прося впустить. Наверняка её восхитит его смелость, что он выбрался наружу ночью, чтобы повидать её. Наверняка она наградит его соответственно. Джоми умирал от желания взять в ладони её белых голубок и исследовать её приватное гнёздышко тайных волос, которое прячется…

«Круг! Думай о круге! Или я могу потерять фокус!».

Джоми представил, как Гретхи широко раскрывает рот. Представил, как другая часть её тела открывается перед ним: мягкое колечко, в истинной форме и размерах которого он был не особо уверен.

«Забудь об этой глупой распутнице! От неё никакого толку. Я могу позволить тебе взглянуть на таких страстных нимф, что на их фоне она покажется скучной и неказистой. Я могу воскресить из памяти таких сладострастных куртизанок — о-о-о-о!» — Укол душевной боли и отчаяния, похоже, причинил голосу страдания.

Взглянуть? И воскресить? Голос обещал познакомить Джоми с удовольствиями, а не просто показать их словно через окно из толстого стекла.

«Тебя колесуют, если я тебя не достигну», — пригрозил голос.

Колесо… Джоми рывком вернулся в реальный мир. Чем ещё была вся его жизнь на этой проклятой луне, как не убожеством? Требуха, и жара, и страх, и похоть Галандры Пущик, которую однажды она всё-таки решится утолить, сокрушительно и мерзко. Скоро вся эта гнусность останется позади.

Больше не думай о Гретхи, пока не появится хозяин голоса! Джоми прогнал образ девушки из головы. Колесо, круг; круг, колесо.

Под последними золотыми лучами рогатые, чешуйчатые и зубастые рептилии медлительно и беспорядочно кружили по загону. Каждая была размером с небольшого пони. Их когти цокали по каменистой земле. Вспаханное поле спускалась к реке. Валуны, некоторые размером с дом, помечали гребнистые поля, засеянные овсом. Их принесли сюда ледовые поля ещё в стародавние времена, как рассказал голос.

Джоми глубоко вздохнул. Ему показалось, что ветер донёс чей-то шёпот. Он почувствовал чьи-то сознания: дисциплинированные сознания, почти целиком закрытые от него словно заслонкой перед горящим в камине гроксовым кизяком. Но небольшая толика жара всё же просвечивала.

Могло так быть, что ведьмы, намного одарённее его самого, подкрадывались сюда, привлечённые голосом? Ведьмы, которых колесовали на площади, никогда не выглядели особенно одарёнными. Конечно, нестерпимая боль превращала их в идиотов, в разбитые мешки воющих, раскалённых добела нервов, не более того. Но были ли они вообще умнее, если дали себя поймать? В сравнении с этими бедолагами Джоми стал образованнее… отчасти.

Может быть, по-настоящему умные ведьмы улизнули и сбились в стаи где-то в захолустье, подальше от городов и ферм? Тогда им нужен не один месяц, чтобы перебраться сюда.

Вдобавок Джоми чувствовал неподалёку и другие сознания: тускловатые, медлительные и яростные. Он ещё и мысли гроксов слышит? Пожалуй, нет…

— Голос, — позвал он.

«Тише, хороший мой, мне нужно сосредоточиться. О, как это было давно. Скоро я заключу тебя в свои объятия. Постарайся увидеть круг перед собой».

Нельзя подводить голос в последний момент, ибо этим он подведёт и себя самого. Как и нельзя спугнуть его, рассказав о присутствии тех странных и сильных сознаний поблизости. Тех — и звериных тоже. Послушно он вообразил круг и напряг глаза в гаснущем свете.

Да!

В паре сотен метров от него возник светящий обруч, балансирующий над землёй. Он медленно рос в размерах, хотя не становился ярче. Он, пожалуй, даже тускнел, словно не желая привлекать лишнее внимание. Внутри обруча проглядывала полная ночь — абсолютная чернота.

Факт того, что портал появился на некотором расстоянии от мальчика — и медленно, указывал, что активность таких созданий варпа, как поработители, исключалась. Твари такого сорта обычно атаковали стремительно.

Как и чужаки-эльдар не имели отношения к этому отверстию. Эльдар были мастерами создания врат в варпе и всего такого: едва ли им нужна точка психической привязки, которой явно служил мальчик. Да и что на этой луне могло заинтересовать эльдар?

Этот же портал открывался почти мучительно больно, если так можно выразиться. Почти со скрипом, так словно его «петли» проржавели за долгие эоны времени. У варп-портала петель, конечно, нет, но аналогия тем не менее подходила.

Приносящие Бедствия рассредоточились под прикрытием валунов. Отряд огринов неуклюже занимал позиции почти в полной темноте.

— Если мы захватим мальчишку-псайкера сейчас… — начал Серпилиан, как бы прощупывая почву, — то можем спугнуть то, что приближается. Нужно дождаться, пока создатель портала выйдет наружу. Мы охотимся как за добычей, так и за знанием.

— За знанием… — Командора, что, передёрнуло? — В Тёмную эру, — буркнул он, — искали знания ради самих знаний…

Серпилиан ответил резко:

— Только Императору ведомо, что на самом деле произошло в Тёмную эру!

Как бы инквизитору хотелось это тоже знать. Безбожная наука тогда процветала. Время от времени ещё находят её остатки: бесценную, непонятную технику и оборудование величайшей значимости для Империума. Когда-то давным-давно человеческая раса распространилась по Галактике, словно миграция леммингов, не подозревая о существах, что таились в варпе, ибо не ведала о собственном психическом потенциале. Наивные, наивные! Щенята в логове демона! Словно внезапный шторм, разразились безумие и анархия, пока не явился Бог-Император, чтобы спасти и объединить, чтобы взять под контроль людские миры, чтобы умерить психическую бурю со всей абсолютной и вынужденной беспощадностью.

И вот вам мальчик, мальчик из того возможного грядущего. И вот вам… что ещё? Серпилиан попытался раздвинуть свои ощущения чужого присутствия, но розовато-лиловые помехи по-прежнему не давали ничего разглядеть.

Робот — выше, чем любое здание в Гроксгельте, робот, ощетинившийся тем, что Джоми принял за оружие, — шагнул, наклонившись, из врат тьмы.

«Вот и я, мой дражайший мальчик, — возликовал голос у Джоми в голове. — Не бойся этого железного тела. Это лишь оболочка, что приютила мою суть, пока меня носило в одиночестве долгие эоны на покинутом мегакорабле по варпу. Теперь наконец я могу ступить на твёрдую землю. Теперь я могу надеяться вновь обрести тело из плоти. О, сладкая, чарующая плоть; чувства, что поют; нервы, что звенят, словно струны лиры! Что за песню они пели в те давние времена? Ско-о-оро я вспомню!»

Робот сделал неуверенный шаг в сторону Джоми. Словно разминая члены, что не чувствовали притяжения гравитации многие тысячи лет, робот повёл рукой в сторону. На кончиках стальных пальцев затрещали разряды, выплёскиваясь через выгул в сторону стада гроксов. Рептилии зафыркали, зашипели, приняли рыть землю и бодать забор.

Каким телом из плоти суть этой огромной машины надеялась стать? Когда джаггернаут сделал ещё один шаткий шаг в сторону Джоми, мальчика пробил пот. Он припал к земле.

Серпилиан встряхнул мешочек с рунами на поясе, издав звук, словно рассерженная гремучая змея, затем активировал энергетическую броню. Невидимая сила под мантией свила кокон, окутавший тело инквизитора, — и кираса едва заметно засветилась.

Он тоже услышал голос в голове, и его передёрнуло от вероломства, которое замыслил этот древний выживший. Он надеялся взять под контроль тело и разум мальчика, выселить его душу и швырнуть её в чистилище варпа.

Инквизитор уставился на гигантский пережиток прошлого из серого металла, тщетно пытаясь определить, что это. Робот был приземистее, чем линейный титан; менее подвижно сочлененные конечности и никакой видимой головы не торчало из грудной клетки так, как у титана торчит голова с постом управления, похожая на голову черепахи. Тем не менее выглядел робот почти так же внушительно. А кроме того, он служил пристанищем для того, кто пережил буквально целые эоны.

Серпилиан не знал ни одной механической системы, за исключением громадного неподвижного трона-протеза для Императора, которая могла бы поддерживать жизнедеятельность в течение целых эонов. Какие остатки плоти и костей могли прятаться внутри этого передвижного джаггернаута? Только голова и позвоночный столб потерпевшего кораблекрушение? Только голый мозг, плавающий в жидкости? Или, может быть, — как такое возможно? — только сам разум, встроенный в нечто вроде замысловатого талисмана при помощи древнего таинственного колдовства?

Этот робот был настоящим сокровищем.

Его жилец надеялся украсть человеческий мозг, скрывающий в себе огромный психический потенциал, чтобы прибавить его к собственной психической мощи… Тот, кто будет контролировать такого мальчишку… Серпилиан подавил лёгкий приступ коварных амбиций. Неужели близость этого чудовища из прошлого наводила порчу?

— Как всегда, — мрачно заметил Хакард, — мы — тонкая линия против самого нечестивого врага. Однако, хвала Ему на Земле, эта линия твёрже, чем алмаз, рождённый внутри сверхновой звезды. Разрешите вызвать лендрейдеры?

— Да. Вызывайте. Но только как резерв. Я не хочу, чтобы робота разрушили полностью.

Хакард отдал указания по радио боевым кодом.

— Сэры! Сэры! — это был скват в сопровождении БАШКовитого огрина. — Наверняка, это робот из прежней эры Раздора, сэры! И портал должен вести на космический скиталец в варпе, так ведь? Где бы ещё мог прятаться такой робот? На этом скитальце может оказаться настоящий клад древних технологий.

— Да, коротышка, — согласился Серпилиан. — Уверен, что так и есть.

В этот момент труба, возвещающая о наступлении комендантского часа, прохрипела вдалеке, точно давая сигнал к началу битвы.

— Командор, вывести робота из строя. Отстрелите ему ноги.

Хакард отбарабанил приказы. Почти тут же сумерки прошили сгустки плазмы и лазерные лучи. Однако их отразило какое-то защитное поле — а, может быть, и аура неуязвимости. Ведь разум внутри машины был очень могущественным, разве нет? Разве у него не было сводящих с ума, полных одиночества эонов, чтобы исследовать и отточить свой дар?

Встроенные лазеры и плазменная пушка робота ответили, целя туда, откуда вёлся огонь. В то же самое время волна замешательства накатила на Серпилиана. Существу внутри робота, похоже, было подвластно и психическое оружие.

Вполне возможно, умственное вместилище с жильцом этого пластального тела делило нечто, что уж точно нельзя было назвать человеческой компанией…

Серпилиан принял меры, чтобы Приносящие Бедствия оснастились защитными психическими капюшонами. Однако, после первого же удара два десантника безрассудно покинули укрытие и бросились прямо к роботу. Их доспехи тускло засветились, потом раскалились добела. Фильтр в приёмнике Хакарда заглушил их крики. Ещё один храбрец воспользовался моментом, чтобы совершить рывок с другого направления, с зажатой в руке мелта-бомбой. Он явно решил пожертвовать собой, взорвав её о ногу робота, чтобы тот потерял равновесие. Десантника окутало плазмой, в ночи коротко полыхнуло: тепловая энергия бомбы высвободилась преждевременно, расплавив доспехи. Остальные космодесантники возобновили дисциплинированный обстрел.

Глядя сквозь прищуренные глаза на мигающую словно под стробоскопами сцену, Серпилиан мог поклясться, что робот запнулся, хотя не выказывал почти никаких признаков повреждений. Лучи просто соскальзывали с него, уходя в небо.

В поле зрения появилась тёмная гора, затем ещё одна.

— Лендрейдеры прибыли на место, — сообщил Хакард. — Если свести их лазпушки на одну ногу, то вполне получится её быстро разбить.

— А что, если щит и аура выдержат? Даже только временно? Мощные лучи полетят во все стороны. Мальчика такой может обратить в пар. А если лазпушки пробьют защиту, то робот может и взорваться.

Догадывался ли Хакард о ценности этого артефакта из прежних времён? Может, и не догадывался. Командор видел лишь нависшую угрозу для Империума. Из всех присутствующих здесь, кроме Серпилиана, пожалуй, только скват имел представление о… Но инквизитору вряд ли стоит на него полагаться. На самом деле, возможно, коротышке даже придётся заткнуть рот.

И снова Серпилиан почувствовал, как проникают в душу ростки еретического искушения, и забормотал молитву: «Окропи мя, Боже-Император. Очисти мя».

— Сэр, — обратился сержант-огрин. — Мои солдаты… сильные. Разрешите, мы нападём на робота. Завалим его набок.

Хакард захохотал. Серпилиану пришло в голову, что волна замешательства могла повлиять на мозги огринов особенно. В отличие от космодесантников, недолюдов защищали только толстые черепа и примитивный, почти животный, мыслительный процесс. Замешательство могло проявиться только сейчас у самого их мозговитого представителя — сержанта.

— Почему бы и нет? — ответил командор. — Слушай внимательно, сержант: отправь своих огринов в обход к северной стороне. Да, в эту сторону. Вон туда. Потом возвращайся и доложи. Как только мои десантники прекратят огонь, твои огрины должны атаковать. Ты меня понял?

— Так точно, сэр, — Громожбан затопал к своим и какое-то время там рычал.

— А не мог бы один из них сграбастать мальчика? — предложил Гримм.

— Они могут по ошибке оторвать ему голову, — отрубил Хакард.

— М-м-м… Командор, сэр!

— Что ещё, недолюд?

— А эта атака огринов — малость не самоубийство?

— Не обязательно, — вмешался Серпилиан. — Робот отвечает огнём на огонь. Но атака огринов может сбить его с толку. Как я понимаю, это и подразумевал командор, а не то, что руки у него связаны.

— Ха! — ответил Гримм.

Громожбан вернулся и вытянулся по стойке «смирно».

Джоми в ужасе цеплялся за землю, пока над головой у него горел и сверкал воздух.

«Им придётся сменить тактику, — объяснял голос. — Скоро будет краткое затишье — и, думаю, я смогу отвлечь их внимание. Когда я скажу «Беги!», мчись ко мне со всех ног, но пригнувшись. Я заберу тебя внутрь этого тела. Я смогу перенести тебя назад, через портал. Лучше варп, чем смерть, как по-твоему?»

Шипение смертоносных лучей почти убедило Джоми. Почти.

«Я спасу тебя, Джоми, спасу. Я — твоя надежда…»

Голос принялся монотонно бубнить, завораживая, гипнотизируя. Он обещал радости, он обещал желания, их исполнение — но всё же казалось, что сам он сильно озадачен, пытаясь вспомнить, что же это такое. Послышался ли Джоми на заднем плане отзвук безумного смеха? Тело мальчика задёргалось, словно марионетка. Он рефлекторно вскинул руку — и пролетевший низко случайный луч опалил кожу на запястье. Боль рывком освободила его из усиливающихся чар и вышвырнула снова в объятия жуткого страха.

— Ты мужчина или женщина? — задыхаясь, спросил он.

«Едва ли я вспомню».

— Как можно такое не помнить?

«Это стало неважным… И всё-таки призрак напоминает мне о плоти! Не дающая покоя тень у меня внутри. Ах, Джоми, Джо-о-оми, я знаю столь многое — и столь многое отделяет меня от того, что я знаю. Мой призрак молит о теле, чтобы ласкать и лепить его по своему желанию… Приди ко мне скорее, Джоми, когда я позову…»

Из стенаний голоса Серпилиан получил твёрдые доказательства, что его хозяин тысячи лет психически подслушивал события истерзанной войнами истории Империума и даже неведомой истории до него. Как же инквизитор жаждал этих знаний!

Но вдобавок у него были серьёзные подозрения, что древний выживший одержим.

Одержим демоном из варпа.

Это был необычный вид одержимости, ибо у выжившего не было вообще никакого тела, кроме огромного железного робота. Выживший состоял лишь из разума, заключённого в талисман из кристаллических пластин или какого-то иного оккультного материала — талисман, который силился сохранить стабильность этого разума, силился — но неизбежно преуспел лишь отчасти, учитывая жуткую прорву времени. У демона не было реального тела, чтобы исказить его, извратить и оставить на нём своё клеймо. Он мог только нетерпеливо поджидать, прикованный к пленному разуму, судорожно терзая его, стимулируя воспоминания и чувственные галлюцинации. Хотя, возможно, что надоедливость демона и стала тем, что не позволило выжившему погрузиться в забвение…

Голос вещал о науке. Но истиной была порча. Conclusio: его наука — ересь.

Серпилиан не должен жаждать такого!

И теперь, когда чёрные планы изгоя завладеть Джоми провалились — проклятые, нашёптанные демоном планы! — выживший решил хотя бы унести мальчика с собой обратно в изгнание.

По приказу Хакарда Приносящие Бедствия прекратили огонь…

В тот самый момент, когда огрины ринулись в атаку, робот выпустил сгусток плазмы по загону с гроксами, изжарив нескольких зверюг, но всё-таки взорвав длинный кусок забора. Серпилиан ощутил ауру злобной воли, которую разум из робота — не по наущению ли демона? — направил на рептилий, распаляя их жажду крови. Огрызаясь друг на друга, гроксы вырвались на свободу — и сразу же их внимание привлекли грохочущие великаны. Плазменный и лазерный огонь стих. Мальчишка-псайкер неуверенно поднялся и заковылял к роботу. Заметив это, Серпилиан издал вопль отчаяния.

— Поймай парня, Громожбан, ради Императора! — завопил Гримм, точно он тут командовал. — И не отрывай ему голову, если не придётся!

Ничья другая просьба для огрина не значила бы столько. Отбросив громоздкий «Потрошитель», Громожбан Аггрокс обнажил клыки и затопал в сторону юнца. Вертлявый маленький скват кинулся следом, изо всех сил стараясь не отставать и тяжело дыша: «Ух! Ух! Ух!»

Забыв про собственную безопасность, Серпилиан прыжками бросился за ними; кроваво-красная мантия раздувалась, точно крылья ангела возмездия. Мальчика нужно остановить! В нижней части корпуса робота открывался люк, словно приглашая пошатывающегося юнца.

И тут бегущее стадо гроксов столкнулось с наступающими огринами. Безмозглые животные прыгали, рвали когтями, отхватывали и жадно глотали целые куски мяса, однако огрины почти не обращали внимание на такие пустяки. Кулаки огринов крушили гроксам черепа.

Робот заметил погоню за мальчиком и развернул руку с оружием, выпустив град разрывных болтов. Серпилиан бросился на землю. Впереди, могучие ноги огрина протопали ещё десяток шагов прежде, чем великан рухнул на землю. Мимо пробежал скват; фуражку он потерял, а, может, её сбило случайным выстрелом. И тут, вылетев из трубы в руке робота, рядом с ним взорвалась фугасная граната. Ударной волной сквата подхватило и швырнуло на несколько метров.

Лёжа на каменистой земле, Серпилиан выпростал правую руку и поднял указательный палец с джокаэровским игольником. Одна игла — и мальчика парализует. Дистанция была несколько экстремальна для крошечной и лёгкой стрелки. Цель перемещалась. Инквизитор изо всех сил пытался прицелиться.

В тот миг, когда Джоми оставалось каких-то двадцать метров до приветливо раскрывающегося люка, мальчик замер…

Психический ураган жестокости и боли окружал Джоми. Предсмертные вопли умирающих, безрассудная ярость огринов, сражающихся с рептилиями, ужас всех этих лучей и взрывов…

Всё это внезапно прекратилось. Словно яркий свет вспыхнул у него в голове: словно разошлись створки, за которыми бушевала яростная печь, котёл зарождающейся энергии.

«Джо-о-оми! Ты почти дошёл до меня-я-я! Пробеги ещё немного и прыгай вну-у-утрь!»

Подняв взгляд на нависающую машину, Джоми внезапно увидел в ней — благодаря жгучему свету внутри — не гору металла, напоминающую человека, а…

…Огромную, обнажённую Галандру Пущик, похотливо возвышающуюся над ним. Её ноги были приземистыми колоннами. Люк был её потайным отверстием. Чудовищный торс, набрякший жиром, трепетал от страстного желания принять его в себя. Большущие мускулистые руки тянулись к нему…

«Джо-о-оми! Мой драгоценный сладкий мальчик, моя радость!..»

Перед ним снова стоял робот. Однако свет внутри не угас. Он словно изменил цвет и длину волны, так что Джоми в ужасе уставился в мир того, что могло быть …

Щупальце помогло ему запрыгнуть в стальную утробу — металлический кокон, в котором едва можно было встать во весь рост. Металлический отросток спрятался, и Джоми швырнуло на пол: робот покачнулся и зашагал обратно к порталу, раскидывая дерущихся свирепых великанов и остервеневших гроксов. Ноги в накладках брони оставляли глубокие вмятины. Крышка люка опускалась, заключая Джоми внутри.

В узкой щели, среди дрожащих отблесков лучей, мелькнул человек в светящемся нагруднике и кроваво-красной мантии: худощавый, высокий мужчина с обвислыми чёрными усами и раскрытым глазом, наколотым на щеке, отчаянно рвался к удирающему роботу.

Джоми слышал глухой набат его мыслей: «Даже если я сумею его парализовать… уже не успею вытащить… Хотя бы уцепиться за какую-нибудь ручку на роботе… Не потерять совсем — или всё будет напрасно… Пройти с ним, волей-неволей, через двери тьмы… Есть ли воздух на той стороне портала? Или вся атмосфера давно уже испарилась со скитальца? Или остался только вакуум — и кровь моя вскипит, лёгкие схлопнутся, словно пустой мешок? Энергоброня не защитит от этого…»

Люк закрылся, погрузив Джоми в полную безвестность и тишину. Туша, что несла его, кренилась и раскачивалась из стороны в сторону.

Немного спустя мигнули и зажглись огоньки. Джоми обхватил себя руками, пытаясь обрести защиту. Как сбежать из этого кокона? Внутри этой тесной камеры он жить наверняка не сможет, даже если машина будет его кормить. Он представил себе узкий пол, залитый мочой с плавающими кусками фекалий.

«Добро пожаловать в моё царство, — промурлыкал голос. Едкая насмешка окрасила слова, которые Джоми слышал в голове. — Теперь — наше царство…»

(«Моё то-о-оже…») Злобные, разочарованные отзвуки словно следовали за голосом, который, возможно, их не слышал, а, может быть, просто давно к ним привык. («Провал, бездарный провал … Но осталась хотя бы нежная плоть…»)

Крышка небольшого иллюминатора скользнула в сторону. Джоми прижался лицом к толстому пластхрусталю; тьму снаружи пронзили копья прожекторов. Он разглядел просторную пещеру из металла, из которой разбегалось несколько стальных туннелей, словно уходя во мрак преисподней. Странные механизмы выступали из покрытого металлом пола и рифлёных стен. Обломки сорвавшихся инструментов и груза плавали, точно дохлая рыба в грязном пруду.

«На борту есть ещё одна машина, как у меня, — доверительно сообщил голос, словно не ведая о тихих зловещих отголосках, слышимых Джоми. — Она простояла тысячи лет без разума внутри, но теперь я смогу её оживить. С моими познаниями я смогу поместить тебя в неё. Сперва, конечно, мне придётся отделить твоё тело…»

(«Это будет восхитительный час или около того…»)

Джоми стошнило от ужаса.

«…побыстрее, пока ты не потратил весь воздух, который я засосал на твоей луне. После того, как ты подключишься, мы сможем играть в игры. В прятки, например… Тебе придётся полагаться на свой прелестный разум. Но, хотя бы теперь у меня будет компания. О безумие, безумие. Может быть, мой воображаемый спутник уйдёт от меня. В тебя, может быть…»

В поле зрения проплыла фигура в кроваво-красной мантии, удаляясь вглубь гигантской пещеры. Замёрзшие руки тщетно тянулись к открывающемуся виду, который, до того, как вспыхнуло освещение, фигура, наверное, даже не видела…

То, что могло быть, — и ещё могло быть — исчезло. Джоми по-прежнему стоял перед роботом.

— Демон, демон, прячущийся демон! — завопил он. Плюнул в робота. Покопавшись в памяти, вспомнил молитвы Фарба и взвыл:

— Imperator hominorum, nostra salvatio!

«Джо-о-о-оми-и-и! Не предавай меня-я-я!»

Содержимое раскалённого добела котла внутри Джоми выплеснулось наружу. Из внутренней печи, так вдруг открывшейся ему, хлынул психический огонь. Вряд ли понимая как, он ударил потоком защитной ментальной энергии, плохо сфокусированной, но горячей, в голос, который хотел его обмануть.

— Nostra salvatio, hominorum Imperator!

— А-а-а-а-й-я-я-я-я! — завопил голос, вонзаясь ему в голову, словно скальпель, пытаясь отсечь связки его новообретённого дара псайкера, сырого и ещё не огранённого.

Отпрянув, ощущая в голове мучительную боль, Джоми тем не менее призвал новый поток жгучей антипатии и пустил его в робота.

Природная сила мальчика! И его благочестие! Всё это, рожденное ужасом! Омытый отблесками внутреннего света вулканических потрясений в мальчишке, напрягая собственные психические органы чувств, Серпилиан невольно разделил видение Джоми того, что могло быть.

Словно актёр в грёзах Джоми, инквизитор пережил предсмертную агонию прохода сквозь портал. Схлопывающихся лёгких. Полного, абсолютного холода… А ещё он познал клаустрофобное, полное ужаса смятение Джоми. Секунды спустя оказалось, что Серпилиан по-прежнему лежит распростёршись на поле боя — и поле боя показалось ему благословенным местом на фоне пережитого.

С трудом поднявшись на ноги, Серпилиан махнул назад Хакарду, надеясь, что командор заметит и поймёт его знак. Затем снова безрассудно бросился за мальчишкой, который не подпускал к себе робота, точно крыса, отбивающаяся от быка. Из игольника он больше не целился.

Создав собственную защитную ауру, Серпилиан схватил Джоми за плечо:

— Ради Императора, идём со мной! Идём быстрее, Джоми Джабаль!

Хакард, должно быть, понял. Как только Серпилиан увёл мальчишку на хоть сколько-то приемлемое расстояние и спрятался с ним за валун, лазпушки лендрейдеров открыли огонь. Стрела за стрелой обжигающей энергии вонзалась в робота. Пехота Космодесанта внесла свою лепту. Раненые огрины бросились врассыпную, оставив уцелевших гроксов.

Если бы великаны не схватились со свирепыми рептилиями, сейчас одна из них могла бы напасть на Серпилиана или на мальчика…

Робот выпускал сгустки плазмы и лазерные лучи. Один лендрейдер взорвался, выбросив град раскалённых осколков пластали. Несколько десантников пали жертвой лучей и плазмы. Имперские залпы каскадами отскакивали от щитов робота, веером уходя в небо и превращая ночь в день.

Но теперь робот выглядел озадаченным. Он подался назад. Замешкался. Наверное, разум внутри него терзали душевные муки. Возможно, смятённый видением Джоми, он вообразил, что уже прошёл обратно через портал, хотя кошмарные улики говорили об обратном. Возможно, у него заканчивалась энергия.

Наконец, имперский луч оторвал ему орудийную руку. Ещё один луч прошил незащищённый люк. Часть кожуха вспыхнула и потекла. По-прежнему стреляя, но уже с заминками, словно вслепую, огромная раненая машина с грохотом зашагала обратно к порталу. Лучи лендрейдеров сошлись у неё на спине — и стало похоже, будто её толкает вперёд изодранный ураганом, раскалённый добела парус, сотканный из лучей самого солнца.

Входя в портал, робот ослепительно воссиял. Взрыв, словно десяток одновременных звуковых ударов, сотряс израненную землю. Сияющие куски панциря полетели обратно, точно злобные бумеранги, словно лезвия серпов. Громада распадающегося тела канула вперёд и исчезла из этого мира.

Серпилиан деактивировал энергоброню, и Джоми, перемазанный грязью и воняющий потом, расплакался у него на руках.

Серпилиан дал ему обещание:

— Я дам тебе рекомендации на самое лучшее обучение — обучение инквизитора!

Мальчик закричал в ответ:

— Что? Что? Я не слышу ничего! Только жуткий грохот!

— Слух скоро вернётся! — крикнул Серпилиан мальчику в перепачканное лицо. — А если нет, то мы его исправим при помощи акустического амулета! Однажды ты станешь служить Императору, как я служу ему. Я прошёл такой долгий путь, чтобы найти тебя!

Спустя какое-то время Джоми вслушался в мысли Серпилиана и начал понимать. Этот человек в мантии прошёл долгий путь, чтобы найти его. Как, собственно, и голос: и разум, и демон в роботе…

Джоми оправят далеко от этой несчастной луны, на самую Землю. Он мельком подумал о Гретхи, но, как и предупреждал ему голос, теперь эти желания казались не имеющими совершенно никакого значения.

Издавая стоны и потирая голову, Гримм приковылял туда, где распростёрся на земле БАШКа, но тут уже ничего нельзя было поделать: череп Громожбана целиком, включая прибитые боевые награды, исчез. Карлик похлопал рухнувшего великана по плечу и сказал только:

— Ха!

Над ним нависла силовая броня цвета жёлчи. Командор Хакард собственной персоной стоял над огрином.

— Я видел, как он шёл в атаку, — произнёс внешний передатчик Хакарда. — Кажется, все недолюды целы, более или менее, кроме их сержанта. Его отвага… делает честь даже Приносящим Бедствия.

Космический десантник тяжеловесно отсалютовал.

«А как насчёт меня? — подумал Гримм. — Меня же чуть не разорвало на куски!»

Но он не сказал ничего. Ведь это Громожбан погиб.

Нагнувшись, при содействии сквата, Хакард взвалил труп огрина на руки.

Гримм смотрел в небеса цвета индиго, а звёзды слепо пялились на него в ответ. Портал уже давно исчез, хотя дрожь, видимо, ещё корёжила ночной воздух, искажая небосвод. Или это просто в глазах у него было мокро?

↑ Император челевечества, наше спасение! (лат.)

↑ Слава Императору! (лат.)

↑ Хвала Императору (лат.)

↑ Здесь и далее философские термины: предпосыл/вспом.предпосыл/контрпосыл/противоречие/вывод (лат.)

↑ Именем Императора! (лат.)

↑ Зажги свет во тьме (лат.)

↑ Благословляю! Благословенные! Славься! (лат.)

↑ Благословляю людей-великанов! (лат.)

↑ Император благословляет (лат.)

↑ Слово «gelt» в названии города Гроксгельт в английском языке имеет два значения: «деньги» и «кастрация».

Книга загружена из Warpopedia - Гильдии Переводчиков Warhammer & Warhammer 40,000
wiki.warpfrog.wtf